|
|
Как-то раз пришлось мне летом
навестить свою родню.
Вся родня – лишь бабка с дедом
на девятой авеню
тридесятой деревеньки,
глухомань – ни приведи!
Мать сложила плюшки-феньки
в рюкзачок мне: ну, иди!
Наставленье было скушным,
мол, родня – не серый волк;
я кивала равнодушно,
что поделать, долг есть долг.
Весь мой путь – не для рассказа,
не хватило бы и дня.
Я узнала бабку сразу,
а, верней, она меня.
Под суровым взглядом бабки
мой прикид слинял и взмок.
"Ну-ко, скинь срамные тряпки,
рожу вымой,- на платок!
Проходи уж, чудо-гостья,
разберусь с тобой потом..."
Слово «черт!» поймав за хвостик,
я пошла за бабкой в дом.
Мою красную панаму
обозвала: "как петух!"
(десять баксов!..) Чью-то маму
помянула я, да вслух.
Крепок бабкин подзатыльник,
лбом с размаху об пол – хрясь!
Плеер вылетел, мобильник
и иная с миром связь.
Вижу щель в полу дощатом,
огонечки в глубине...
Мой PlayGround, френды, чаты –
далеки, как на Луне.
Что-то сдвинулось, наверно,
в голове моей шальной,
одним махом пыль и скверну
бабка вышибла долой.
Сверху умиротворенье
снизошло, – благая весть!-
божья тварь -не суть творенье,
и с меня слетела спесь.
Бабка мне одним движеньем
родила иную связь,
вспомнив все вплоть до рожденья,
я скребла мирскую грязь.
Божья тварь – личинка страха,
кокон, куколка греха;
нет бандита, нет монаха,
президента, пастуха;
что едим, во что одеты,
быт, мораль и страсти – фарс!
строим видимость планеты,
но она живет без нас.
Стало мне легко и строго,
съела мамин пирожок,
поняла, мы все для Бога –
всепланетный драмкружок.
И в поту, крови и пене –
но...чтоб бабочкой – хоть раз!..
Ах, затейник! Мы на сцене.
Вильям! Я целую Вас!
Ты увлечен, а мне опять
Скучать, и два по сорок пять
Тянуться будут тайма...
- Отстань! – бухтишь. – Я занят, мол –
По телевизору футбол
Мне интересен крайне.
В окне коробочка двора –
И там футбол! – вся жизнь игра! –
Пинают мяч мальчишки.
Мне поболеть бы как-нибудь –
Свистать, орать, в дуделку дуть,
А я как дура с книжкой.
Ценить футбол мне дар не дан,
И что Дель-Пьеро, что Зидан,
Что Бэкхэм, что Видука –
Мне абсолютно «по Фиго»,
Я от футбола, дорогой,
Испытываю скуку.
Признаюсь, что при скуке всей
Бывают там у вратарей
Весьма красивы майки,
Милы прически игроков,
И ровно, как для пикников
Подстрижены лужайки.
Ах, это «поле»!? Ну прости.
Футбол у женщин не в чести,
Но я твержу упорно –
Офсайт, девятка, аут, пас,
Пинальти, что еще у нас? –
Голкипер, штанга, форвард.
А то давай, хлебнем пивка –
Для игрока ведь нелегка
Игра на грани фола.
Не злись, Пеле мой, я шучу,
Поверь, я тоже стать хочу
Болельщицей футбола.
Бросает пыль в глаза
Обмана душный ветер,
Кровавая слеза
Утратой горькой светит...
Неясные слова
Создали ловко сети,
А сплетни и молва
Все хлещут, будто плети.
Везде живет обман –
Простой приятной маской
Он создает туман,
И кажется жизнь сказкой:
- Глянь – сказочный пейзаж –
Пруды покрыты ряской...
Развеялся мираж
В обманной пыли вязкой...
Запела труба на рассвете подъем –
не долог привал у солдата.
Истоптанным черчена степь ковылем
на черный и белый квадраты.
Стоим. Помутился вдали горизонт
от вражеской мрачной кольчуги,
и мы открываем кровавый сезон…
Вы нас помяните, подруги!
Спасению молится каждый второй,
а кони настроились в драку,
и рядом, такой же, как я рядовой
рванул, сумасшедший, в атаку.
Нас топчут слонами, и с ладей смола
все тело огнем окропила,
и давят по флангам, и плохи дела,
но с нами небесная сила!
Ни влево, ни вправо, а только вперед,
за славой, за смертью, за светом!
Другой, если что, переждет, отойдет –
не мне даже думать об этом!
В бою обретаешь ты право свое
богам поплевать на сандалии –
и рубишь размашисто вражье зверье
с оттягом по диагонали!
Уже на руках обращаются в прах
друзья, их удачи и беды,
а в чаше второй у судьбы на весах –
иллюзия полной победы.
Ловчишь и пытаешься влет угадать,
что выбрать: «орла» или «решку»,
но тщетно! И черти, похоже, опять
меня разменяли, как пешку.
Знамена, затертые кровью до дыр,
расправили ветры пошире.
Мы снова живые, а наш командир
играет е2-е4.
Ты не…
Ты не мочил врагов в сортире, не бегал
голым при луне, с мечтой о золотом
кумире не поклонялся Сатане, не
возжелал жену чужую, не ел козлёнка в
молоке, с друзьями, хоть чуть-чуть
рискуя, ты не сплавлялся по реке, ты не
стоял не лобном месте, узором хлеба не
крошил и не дарил цветов невесте.
Возможно, ты ещё не жил.
Пятьдесят восемь
Я синус с минусом в уме легко сложу по
своду правил и пятьдесят восьмой зиме
скажу – мы всё с тобой исправим. А
после, сидя на трубе, хоть не гожусь
пока в пророки от пункта Бэ до пункта
Бэ по жизни нарисую кроки. Пусть мудрый
Кант свой верный цейс на нас направит
из Европы, мы вновь с тобой в последний
рейс усталые направим стопы. В душе -
поэт, по жизни – мим, сменив ботфорты
на сандали, живу, предчувствием томим.
Покуда кайф не обломали….
Обуза
Над хлебною коркою тупо мечтаю –
забиться бы в норку, вернуться бы в
стаю. И даже, сгорая в гриппозной
простуде, я помню, я знаю, мы – бывшие
люди. Дрожит с похмела шелудивая муза,
все наши дела – лишь для сердца обуза.
Мы жизнь, словно кашу, без масла
глотали и молодость нашу на рельсы
бросали. А сердце, вот сука! – всё
бьётся как рыба, и тихо, без звука
твержу я – спасибо. Конечно, спасибо,
окончены сроки, тяжёлые глыбы смывают
потоки, не в каждом окошке свеча
загорится, ещё бы немножко и синяя птица
промчаться захочет над солнечным
плёсом.
Но близко грохочут стальные колёса…
Тень защитника Родины
Служили мы не славы ради, ведь мы тогда
ещё не знали, что где-то там, в
Генштабе, бл**и нас всех давно уже
списали. Мы всё поставили на карту,
свой долг исполнив, как мужчины. Какое
там восьмое Марта и день Святого
Валентина! Какой там Праздник Урожая!
Как у разбитого корыта спит пьяным сном
Страна Родная.
Забыв про нас, солдат убитых…
Если вдруг – нелегко,
Я услышу, кричи,
Я увижу за шторками век,
Далеко-далеко,
В воспалённой ночи
Пропадает родной человек.
На судьбу не ропщу,
Задыхаясь в снегу,
Пусть дорога идёт под уклон,
Я тебя разыщу,
Я к тебе прибегу,
И войду в твой мучительный сон.
И летит в облака
Ледяная звезда
Освещая нелёгкий наш путь.
Потеплела рука,
Ослабела узда.
Полегчало? Конечно. Чуть-чуть.
Я могу предстать пред вами, кем хотите,
И не ради корысти, а так,
Ради шутки, только попросите,
И в лохмотья влезу и во фрак.
Мне ужимки эти не противны,
Не на час, на пять минут факир.
Не ласкают слух пусть славы гимны,
Сам в себе открою целый мир.
Легкий грим – и не узнать меня вам,
Я изящен, знатен и умен,
Щедро сыплю комплименты дамам,
Создаю великосветский тон.
А наскучит чопорная строгость –
Стану просто парнем без затей,
Простоту потом заменит робость,
Подивлю наивностью своей.
Водевилей пестрые затеи,
Шумный хор несбывшихся надежд...
Мало ли, что я еще умею,
Только б стало выйти из невежд.
Разрушаются старые церкви,
Стариками больными глядят,
Образа их смиренно померкли,
Лишь вороны на крыше галдят.
Поросли их погосты крапивой,
Жалкой памятью – грудки холмов.
Лишь дожди этот край окропили,
Да ветра застонали без слов.
Мы живём новой жизнью привольной,
Не щадим дорогой старины.
Отчего же на сердце так больно,
Тяжело от стыдливой вины?
Равнодушие, войны, безверье…
Оправдания можно найти.
Только вечностью дышит мгновенье,
Когда высится храм на пути.
Серёжа Катю называл "Моя Бомбина"
За якобы бестыжий взгляд
И голос (Голос был озороват).
Уже за это только им была любима
Бомбина.
Однажды эта пара шла от парка к дому.
Вдруг остановилась: на пути лежало тело.
«Возможно, кома!» –
(О, Серёжа был интеллигент!)
«Скорей, напился» – возразила Катя –
Игривая – оправив платье,
Добавила – "Я это тело знаю, это мент
Из нашего двора. У них всегда по пятницам вот так:
Сперва чего-то ходят, а потом – фигак –
Валяются".
«Какая умница!» – подумал про себя Серёжа, –
"Юдифь! ... Нет! ... Афродита!"
И улыбнулся. И Катя улыбнулась тоже.
И тело стало.. Ну, не то чтобы забыто..
Нет. Стало частью флоры.
В этот миг Андрон Романыч
(Тоже милиционер навеселе)
Влачится вдоль кустов.
Вдруг видит: "Бог ты мой! Васёк Шерстов
Из Управленья «Ц», участок 7,
Лежит! Возможно, кома!
И эти двое ... сомнительных.. уйдут!
Стоять!!!" – испарина на лбу Андрона,
И вздуты вены.
Он руки тянет к кобуре.
И шумно дышит.
Серёжа – он внутри своей вселенной,
Он крик весьма земной не слышит.
И хлопнул выстрел. И Серёжа пал.
И с губ его слетело лишь: "Бомбина,
Твоя улыбка – как картина
Рафаэ..." – и голос в бульканьи пропал.
Вдруг тело, что пластом лежало, оживает.
Встаёт, трясясь, напоминая ветчину,
Глаголет: "Так! Куда! А ну!"
И полубессознательно стреляет.
Андрон Романыч падает.
И с губ его слетает: "Васёк, ты что?!"
Васёк шатается, теряет равновесье,
Цепляется за воздух, и.. тоже падает.
Да как-то неудачно, виском в откос,
Короче говоря, исход летальный.
«А что же Катя?!» –
Пылает вдумчивый читатель.
Здесь Катя поворачивает лик
На камеру, в анфас. И говорит:
"Я понимаю, грустно. Три мужчины
По пьяной лавочке..
Но я – зороастрийка.
Я в смерть не верю. Все переродятся.
Серёжа станет бабочкой.
А эти – морскими крысами оборотятся
Или
Пребудут в изначальном виде.
И, значит, места нет моей обиде
В лучах гармонии всеобщей".
Здесь мы ставим точку.
Заглядывать вдаль бесполезно,
В тумане не видно дорог.
Стремился к вершине отвесной,
Не видя в долине исток.
Казалось, что звёзды уж рядом,
Ты только им руку подай,
И манит не найденным кладом
Далёкий заоблачный рай.
И ты, забираясь всё выше,
Беспомощно Богу крича,
Наверно, уже и не слышишь
Зовущее пенье ручья,
Молитвенный шёпот деревьев,
И вздохи упавших листов,
Не знаешь усилий кореньев
Могучих столетних дубов.
Своей жизнерадостной силой
Источники поят сады,
И шумом леса огласили
Весенний приход красоты.
Опомнись, не трать понапрасну
Усилия тщетный порыв!
Заметь запестревшую краску
Прекрасной и тёплой поры.
Нагнись к голубому истоку,
Испей из ладоней воды.
Земле без тебя одиноко,
Оставь у речушки следы!
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...790... ...800... ...810... ...820... ...830... 835 836 837 838 839 840 841 842 843 844 845 ...850... ...860... ...870... ...880... ...890...
|