|
|
Очарованность линий
и страстный азарт ремесла.
Филигранность скульптур –
достояние вечного Рима...
Той же силой любви,
что когда-то его вознесла,
фресок смешаны краски
божественно-неповторимо...
Что с того, что художник
при жизни уже знаменит?
Всё богатство –
каррарского мрамора глыба,
и только...
Но рождённый из муки и радости
гордый Давид –
вот прекрасный итог,
остальное...
лишь пыль и осколки.
До последней черты –
гениальная точность резца.
До глубоких седин –
гениальная искренность чувства.
Вдохновенный и каторжный труд.
Одержимость творца.
День и ночь,
жизнь и смерть –
на алтарь мирового искусства.
Здесь у озера
Пляж, как печь.
Вяжет отсветы
Птичья речь.
Тих простынный
Простор воды...
Так пустынно:
Лишь я да ты.
Ты лучишься
И я учусь.
День мальчишеств,
Свечений, чувств
Переполнен.
И нет забот.
Нет и боли,
Лишь свет, любовь.
Солнце-чаша
Не обойдет
Губы наши,
Что в свой черед
Эхом синим
Окликнут день,
Чтоб и в инее
Не скудел.
Что меж нами
Не спрятать в горсть
Обнимает,
Внимает вскользь
Чистым водам
(Весь век плескать),
Птичьим сводам,
Ничьим пескам...
2006-11-01 17:44Кремль / Valentin
В полночном суеверьи
Стоит. И звезд в нем – тьма!
Весь сказочен, как терем,
Реален, как тюрьма.
Себя дробя на вышки,
Отводит взгляд в рекУ.
Он нем, но чутко слышит,
Чем дышат, что рекут.
Уже не озаряют
Ни думы, ни пожар.
Все холодней взирает
На то, что сам пожал:
На дурдома, темницы –
На своды страшных снов.
На донорские лица
Красно глядит, красно.
Ему не скажешь слова
Напротив. Что слова!
Ведь даже безголовый –
Всему он голова.
И встречного не стерпит,
Загонит в гроб живьем.
И каменное сердце
Стучит, не глохнет в нем.
Сняла парчу и … проще коромысла
В исподнем императорском своём.
Захлюпала, зашлёпала, раскисла,
Расплакалась, прощаясь с Октябрём…
Ревмя ревёт, чтоб всякий смертный слышал,
Раз тошно ей – чтоб каждый в петлю лез!..
Из полночи уже последний вышел
Её наместник, старый мракобес…
Он наведёт порядок свой известный!
Ему б с ветрами только пировать…
Под вечер грязь развЕсть и луж наплЕскать,
А по утру – ледком полировать…
Уж он утешит бледную хозяйку!
Прибрав остатки золотой парчи,
Одной рукой нацедит валерьянку,
Другой – Зиме без боя сдаст ключи…
В оконном стекле – как в желе –
позапрошлогодняя муха
кого-то браня, бормочет...
дребезжащий остаток ночи
на подоконнике до полудня
куском залежалого студня
лежит в меж-оконном пространстве
свидетельствуя о постоянстве галлюцинаций слуха,
а значит – ума;
створкой уха
в зыбком жужжании линий
вспоминаешь хотя бы имя, связь удерживая с миром,
продолжаешь себя пунктиром в год прошлый, а может и поза-...
и далее... и лишь угроза
не вернуться оттуда вовсе –
делит нехотя «до» и "после";
oкончаний незавершенность
означает леность и пространственную отрешенность
в поисках места где ты – дома, но суета глагола
тревожит поверхность лагуны закрытого на ночь окна,
где уже еле видна
кошачья улыбка фортуны
Мальчик в подзорную смотрит трубу,
Резкость наводит он.
Видит, за пастбищем, на пруду
Маленький чей-то дом.
Видит лебедя на пруду,
Крылья его черны.
Кто-то целится на беду
В лебедя с той стороны.
Мальчик наводит трубу опять.
(Это не надо знать!)
Помнишь, учила когда-то мать
Смысла ни в чем не искать?
Выстрел. А лебедя нет как нет.
Старуха полощет бельё.
Рядом лежит заржавевший мушкет
И башмаки её.
По башмаку муравей ползёт
И завершает круг.
Мир начинался сейчас, вот-вот,
Но закончился вдруг.
Мальчик складывает трубу –
В мастерскую зовет отец.
(Домик рушится на пруду,
Лебедь мёртв наконец.)
* * *
Слова не бисер – мне ль не понимать?
В речах к обидам поводы гнездятся.
Нас примирит затейница-кровать
Быстрей и проще, стоит только взяться.
А коль опять начнётся перебор
Твоих достоинств и моих ошибок,
Упрёмся лбами в каменный забор,
И станет нам тогда не до улыбок.
Ты мне твердишь упрёки, словно роль,
Перечисляешь все мои промашки,
Что женщины ушами... нет, уволь!
Ушами прутся только чебурашки.
Поговорим, любимая, потом,
Иначе мы рискуем кончить бранью,
Под одеялом мы верней придём
К взаимному до дрожи пониманью.
. . .
Поэты на страницах хороши,
А в жизни – одиночки-пилигримы.
Боренья поэтической души
С повадкою земной не совместимы.
* * *
Ваяю памятник. Топорно, неумело...
Работе нет конца.
По дури взялся за такое дело,
в жизни не брав резца.
То ль каторжник, то ль жертва стыдной страсти –
как пьяница иль мот,
кромсаю мрамор, над собой не властен:
в глазах – солёный пот,
пальцы – в крови; кровь с пОтом размягчает
ту глыбу, что рублю...
И всё никак надежда не растает, –
всё по резцу долблю.
(18.05.2006)
Переступая через тень свою,
Я ухожу из комнаты и дальше.
То место, где я до сих пор стою –
Я обернусь – не смотрит и не машет,
А занято собой. И нет меня.
А есть лишь то, что жизнью мне казалось:
Комарики-сударики, фигня.
Там чинно побрякушки держит старость.
А этот свет, зелёный, золотой,
Из всех щелей, пронзителен и тонок...
Мне жаль, что я сегодня не с тобой –
С тобою будет мой играть потомок.
И доиграется. До нитки и до дна,
До правды, нестеснительной и голой.
Где каждая прожилочка видна
И где синяк от брошенного слова.
Где я иду. В неправду, в забытьё.
А жизнь застыла и ломает пальцы,
И брошены все пустяки её –
Ведь ей со мной так трудно расставаться.
Вступая в этот сон лесной,
Что тишиной поит морозной,
Поляна светит белизной,
Неугасимой силой звездной.
Застыли жесты у дерев,
Кусты просвечивают небом.
У птиц окаменела речь,
А тишина вдруг зазвенела.
Нечаянная дрожь зимы,
Отчаянные искры эти,
Как слезы на глазах земли,
Что стынут в леденящем свете.
Так в наших северных лесах,
Какая ни случись кручина,
Лучится каждая слеза,
Слезится каждая лучина.
И в тишине не разобрать,
Когда вступаешь в сон морозный,
Где свет лучистый, благодать,
А где отчаянье и слезы...
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...760... ...770... ...780... ...790... 800 801 802 803 804 805 806 807 808 809 810 ...820... ...830... ...840... ...850...
|