|
|
Мертвые листья падают вниз
С тихим шорохом,
Каркают черные птицы,
Собираясь на юг,
Рваные газеты дворник
Складывает ворохом,
Мимолетное счастье
Рвется из усталых рук.
Загребая ногами,
Как черный аист весной,
Маленький человек
Спешит по своим делам.
Каждый новый день
Расплескивает небо
Над его головой,
Каждая новая ночь
Выбрасывает его
Как ненужный хлам.
Больше, чем полжизни
Деревья остаются молодыми,
Каждую осень умирая
И воскресая весной.
Желтые скамейки
Совсем еще недавно
Были такими-
Же как и деревья,
Покрытыми листвой.
Какие-то значки
На форменном кителе,
Объятия хотя и крепки,
Но все же нежны,
А ночь обещает быть
Слишком непродолжительной,
Хотя ее обещания
Вряд ли кому-то нужны.
Последняя любовь уходящего года.
Нужно успеть,
Наверстать упущенное.
Капает то ли дождь,
То ли слеза с небосвода.
Парк – нет места более
Унылого и запущенного
Осенью, когда воздух
Перестает пахнуть акацией,
Когда глаза фонарей
Подернуты пеплом
Чернеющего неба,
Хотящего казаться им
Просто пустотой без запаха и цвета,
Осенью, когда уходят
Далеко-далеко корабли,
И кто-то навсегда
Оставляет на берегу сердце,
Когда дворники закрывают парки
До следующей весны,
Приколачивая таблички
«Просушка»
К облупившимся дверцам.
В моем доме каждый звук
раздается без меня.
На стене сидит паук,
он – хозяин, а не я.
В моем доме на стене
фотографий нет моих,
отражений на стекле
и не мной написан стих.
В рюмке красное вино
будет выпито не мной.
Гроб протащат сквозь окно,
А в гробу лежит чужой.
Тихо дремлют вдоль пруда
деревянные дома.
Моя жизнь и этот стих
Снились одному из них.
Слово должно быть вкусным.
Из тридцати трёх букв
выбрать пять-шесть искусство,
чтоб захватило дух.
Весел ты или в грусти,
трезв или снова пьян,
выпустит и не впустит,
если оно – обман.
Если в нём смысла – йота,
хоть и в кругу словес,
жизнь не рванёт аортой
через сердечный порез.
Слово – начало бога
или его конец,
алфавит – здание морга,
если поэт мертвец.
Слово должно быть вкусным,
пусть на трибуне, пусть
на перекрёстке узком,
там, где любовь и грусть,
там, где судьба и случай,
там где звезда и грязь,
и – чем больней, тем лучше
песня поющих язв.
Слово – и в ад из рая,
слово – и раем ад.
Слово – такой Израиль,
из палестинских карт.
Слово над миром кружит,
снегом, а то дождём,
сея в поэте ужас
и пропадая в нем.
И попадая в область
ритмов строфы и рифм,
вялится, будто вобла,
курится, словно миф.
Зреет, томясь до срока,
чтобы, однажды, в ночь
вынырнуть одиноко
из предыдущих толщ.
И со вторым, и с третьим
взрывом соединясь,
гений себя же встретить,
этим не возгордясь.
Слово должно быть вкусным,
не на века, а так,-
заповедь Иисуса
в Библии и в стихах.
Старинного парка особенный шарм –
мелодия красок осеннего дня,
где ветер с листвой говорит по душам,
и столько оттенков в палитре огня...
Прохлада струится с небесных высот,
и воздуха пряный пьянит аромат...
У кромки воды дремлет влажный осот,
опавшие листья в аллеях шуршат.
Деревья, ажурный мосток вдалеке,
и уток спустившийся к заводи клин –
цветным отражением стынет в реке
зеркальная смальта привычных картин...
Того, что было до Тебя,
наверно – не было.
И в пустоте – небытия,
несуществующего дня,
и я любила, не любя,
тех – кого не было.
Мы были?….Были – но, не те,
в холодной, вечной, мерзлоте,
в туманностях чужой химеры.
Как звери – без любви и веры.
Нас не было – Любимый мой,
до Нашей Эры.
Исчезание
Взошёл огромный хлеб.
И так тепло вокруг.
Узлы молочных рек
И память добрых рук
В один слились кувшин,
Который – до небес.
И мир так неделим,
Но человек исчез.
Живая благодать
По воздуху плывёт.
Кому её отдать?
Кого она найдёт?
Не думай: заслужил
Её ты или нет.
А просто, если жив –
Подставь лицо под свет.
А если ты исчез –
То травы до небес…
Ступай в прозрачный лес,
С надеждой или без.
Махни мне рукой, взмахивающий рукой.
Топни ногой, улыбающийся кретин.
В этих движениях тонкая жизнь и покой:
Я теперь не один.
Птица летит и садится и снова летит.
Рыба выходит стремительно из реки.
В воздухе светятся шёлковые пути.
Изрекающий слово, слово мне изреки.
Пусть это будет смерть или будет свет.
Двери открой, светящийся шёлкопряд.
Розовым краешком сияет в руке билет.
Глядящие люди, не в силах глядеть, глядят.
Не помогай мне, непомогающий сын.
Время летит и садится и снова летит.
Видящий сны, уведи меня в дальние сны.
Сирень расцвела – гляди.
Глазами бога на тебя смотрю,
додумываю, дорисовываю тебя до
той, которую так люблю,
помня ту, которую б и не надо.
Ибо страсть летит вперёд нас, но глаз
страх сечёт тоску и будущую остуду.
Я люблю тебя в последний раз.
В следующей жизни я этого делать не буду.
Нет под ногами тверди прочной,
Всё эфемерность, воздух, пыль…
Подвешена, как знак надстрочный,
Одна лишь «я», без всяких «крыль»,
За ниточку из середины
Сплетенья сумрачной тоски.
Как паучок из паутины,
В свои попавшийся силки…
/10.11.06/
Твои сапожки чудо как хороши.
Они высекают искру, огнём горят.
Ты нынче лежала, а теперь вставай и пляши.
Ты нынче плясала, а теперь воротись назад.
Сколько тебе столетий, воротничок кружевной?
Тёплые руки закрывают мои глаза.
Боже мой. (И это всё, что есть у тебя – "боже мой"?)
«И это всё, что есть у тебя», – слышатся голоса.
А как же сапожки? Сказано: «чудо как хороши».
И не осталось больше, чем сесть за письменный стол.
(Ты нынче лежал, но встал.) Бери карандаш и пиши:
"Ты нынче встал и уходишь. Но не уходи. Постой."
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...760... ...770... ...780... ...790... 795 796 797 798 799 800 801 802 803 804 805 ...810... ...820... ...830... ...840... ...850...
|