СКАЗКА О СНАХ 

Книга первая 

РУБИНОВЫЙ ШЕЙХ  

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 

Никто не знает – откуда он пришел. 

Говорят, будто в то утро, когда появился он в городе –  

тяжелый сон, ниспосланный сторонними силами, что вечно вмешиваются в людские дела, обуял всех, и ни одна  

живая душа так и не явила своим глазам его каравана, входящего в ослабленный дремотой, 

беспечно раскрывшийся во сне Глиняный город. 

Шел невиданный для этих мест, плотный, рассекающий небо дождь. 

Бочки, корыта и тазы уже были полны воды, но никто так и не проснулся. 

Получалось, что и внутри  

мазаных саманных домов, и снаружи их царствовал сон,ибо столько воды тут бывало только во сне,  

да в бархатных видениях курильщиков опиума. Соединение двух снов проявилось с особенной силой,  

когда первый из горожан, все же -проснулся и выбежал на улицу, не понимая – на каком свете находится. 

Сквозь струи воды, сквозь водяную пыль и вызываемый ею туман двигались повозки, 

шли слоны – медлительные лобастые громадины, устеленные попоной и навьюченные  

грузами, с башенкой погонщика на спине, украшенные колыханием белых кистей. 

Шли верблюды, большие и сильные,  

таких в этих краях никогда не бывало, шли как продолжение сна, одетые в латы мавры и индийцы, ассирийские  

лучники и арабские меченосцы. 

Вода сопротивлялась их движению, они пробивались сквозь ее толщу, замедляясь еще больше, так что  

ощущение сна возникало такое, что никто и не догадывался выразить свои чувства, свои опасения криком  

или возгласом, так как все понимали это непреложное движение как явление их необычайного вещего сновидения. 

В середине каравана четыре слона и множество носильщиков несли огромный шатер. 

Это и было пристанище знаменитого на всем Востоке Шейха аль-Саттара, которого редко кто из  

смертных мог увидеть воочию, и которого звали также Рубиновым Шейхом – за его 

пристрастие к этому благородному камню. 

Караван подошел ко дворцу и войска вошли в покои эмира. 

Стражу обезоружили во сне, а самого незадачливого хозяина Глиняного города без лишних церемоний  

разбудили и попросили, забрав свои сокровища и часть войска, уйти в пустыню Таклан,  

чтобы не раздражать нового правителя своим присутствием. 

На сборы дали ему три часа, так что скоро вокруг только и бегали с тюками, сундуками 

и свернутыми валиком походными шатрами. 

Пока Шейх знакомился с гаремом перепуганного эмира,  

его слуги выметали мусор,готовили еду и курили благовония – чтобы прежним хозяином и не пахло в покоях. 

Народ на улицах собирал воду, гадал о своем будущем и все никак не мог постичь 

это доселе невиданное появление, этот захват без единого крика, это сонную блажь, 

обуявшую всех, это немыслимое, не имеющее пределов колдовство, в результате которого 

пал их грозный эмир, их укрепленный и имеющий защиту город, залитый невиданной 

до сего дня текучей водой так, что она, заполнив всю возможную утварь, все бочки и чаны все  

лилась и лилась с неба благодатью, орошая посевы, неся прохладу, мир и покой. 

Воистину, перст Божий остановился сегодня на них всех. 

И надлежало принять теперь все с ним ниспосланное, чего бы оно им ни принесло. 

На глиняном склоне большого горного плато, примыкавшем к Городу с севера, виднелись  

остатки четырех башен. В стародавние времена, живший здесь Великий эмир захотел  

построить мост на небеса. Эти четыре развалины и были четырьмя его попытками,  

после чего он разорился, заболел неизвестной болезнью и ушел умирать в пустыню,  

бросив обветшавшее царство. 

Никому более не приходило в голову повторить его попытки, да и прикасаться к развалинам,  

ходить по ним – считалось грехом. Ведь по тому – чем закончилась вся эта история с  

постройкой башен, даже ребенку было ясно – сколь недвусмысленно выразили небеса свое отношение  

к безумной идее их достижения простыми смертными. 

Развалины, стоящие в полном одиночестве были лучшим покаянием живущих. 

А забвение –  

лучшим лекарством от нового безумства.  

Эти развалины были целью, и смыслом появления в этих краях Рубинового Шейха. 

Не успела многочисленная челядь и войско эмира покинуть понуро Глиняный Город, 

как уже собиралась другая процессия, в противоположную сторону – к основанию 

разрушенных башен. 

Шейх восседал на тонконогом белом, без единого пятнышка, скакуне, торопя и возбуждая охрану. 

И вот уже, пружиня ногами, на всем скаку, они вылетели птицей через северные  

ворота города и направились к подножию плато. 

Расстояние до башен только казалось невеликим и легко преодолимым. 

Бесконечные барханы, степные равнины и горные подножья, тянувшиеся вдоль пути, 

скрадывали  

расстояние и всякий путник был обречен на многомыслие, по обыкновению 

посещающее  

человека, чья дорога длинна и однообразна. 

Мустафа аль-Саттар вспоминал свой последний разговор с Лармин, родной сестрой, 

давно покинувшей людской муравейник и живущей в уединении. 

Лармин, так же как ее брат, путешествовала и много общалась с людьми, как с простыми, 

так и с монархами: эмирами и раисами всего огромного Побережья. Она доходила даже до Китая,  

загадочного, недоступного, закрытого для всех. Лармин удалось доказать свое искреннее стремление к  

дружбе и познанию, благодаря необыкновенной открытости и жестокому следованию  

своих поступков за своими словами. Она удостоилась чести быть допущенной ко двору Императора,  

выучила язык и правила этикета, много времени провела в разъездах по разным провинциям,  

где она составляла свое представление о китайцах и их жизни. 

Атлас Китая она вывезла все же тайно, в обход запрета, но – дав себе самой слово показать  

его только своему брату, которое она сама перед собой и сдержала. 

Фантастический мир, открытый Лармин, глубоко тронул Мустафу и он с наслаждением 

вглядывался в говорящие линии иероглифов, в поразительные рисунки сестры, чертежи 

странных и непонятно как работающих устройств, картины удивительного быта, эскизы невиданных  

одежд, чудных зверей и птиц… 

Но более всего была знаменита Лармин своим колдовством, которому она выучилась 

в сказочной стране Танум, что лежит на пути из Китая обратно на Восток. 

Вход в эту  

страну устроен так, что зайти в нее по дороге с Востока в Китай – невозможно. 

И только тот,  

кто – идя с Востока, все же попадал в Китай, мог увидеть эту страну на обратном пути.  

Надо ли напоминать о том, что Лармин была единственным таким путником? 

Ведь кроме нее  

никто так и не доходил до стен Поднебесной Империи, будучи остановлен передовыми дозорами  

задолго до ее границ. 

Мустафа скакал к подножию уже час, но если в первое время сокращение расстояния было  

видно глазом, то в последние четверть часа они и на шаг лисицы не приближались к  

цели своего путешествия. Шейх остановил войско и соскользнул с лошади. 

Он знал кое-что  

об этом заколдованном месте. Знал – что именно не пускало его к развалинам, знающий – вооружен,  

а владеющий колдовством – всесилен. 

Надлежало найти звезду Денеб и, поклонившись ей, съесть кусочек лепешки, данной ему 

Лармин. Он так и сделал. Звезды засияли ярче и угольки их раскраснелись в темнеющем небе,  

подтверждая лишь то, что изменение произойдет. Собрав крошки с ладони, он высыпал в рот  

и их, а затем сказал слово «Шахдиб». Небо покрылось тучами, подул встречный ветер,  

но конница снова бросилась к заветным башням, уже отмечая про себя скорое к ним приближение.  

Вскоре они были у стен. 

В четвертой башне, в самой северной ее части, на глубине четырех локтей надлежало найти  

сверток, в котором лежал глиняный кувшин. Разбив кувшин, нужно было вынуть из него  

металлический сосуд с пробкой, вынув которую, оставалось только исполнить начертанное  

сестрой и получить то, ради чего он и прибыл сюда. 

Но которая из них – четвертая? 

Этого никто не мог знать – слишком много воды утекло с тех времен. 

Так что если кто и вызвался бы сказать, то это мог быть либо сумасшедший, либо 

ясновидящий.  

Древность же так надежно укрыла сию тайну, что даже Лармин не могла 

сказать  

что-либо точно. Предстояло определить это самому, или перекопать все подряд. 

Так они и сделали.  

Лопаты стучали о грунт там и тут, но никто еще не доложил о находке. 

И вот,  

когда уже звезда Альтаир осветила небосвод, предваряя наступающую ночь, 

когда Шейх  

стал заметно нервничать, чуя горечь неудачи – лопата землекопа стукнулась о 

кувшин.  

Шейх взял его бережно в руки, встряхнул, проверяя – есть ли что внутри. 

Звук металла отозвался ему, и он тут же ударил своим коротким мечом в бок посудины. 

Оттуда вывалился прямо в руки ему медный флакон. 

Страх и сомнения пришли в душу Шейха. 

Необратимость совершаемого деяния всколыхнула  

сознание его и сковала движения. 

Повернувшись на восток – он увидел много глаз, глядящих на него с ужасом и сожалением.  

Но весь его путь поиска гармонии и правды, весь тернистый путь многочисленных  

убийств и беззакония – требовал исхода. 

Великий Шейх, Мустафа аль-Саттар, величайший из великих,  

чьи деяния вызывали трепет и страх вместе с заслуженным им уважением и почтением…стоял у черты. 

Он ясно видел эту линию, отделяющую смерть и бессмертие, добро и зло, белое и черное… 

Она звала его.  

Надлежало прекратить колебания души, ведь не затем он сюда так долго шел, чтобы замереть  

как камень у самой цели, когда и невозможное сделано, и нет назад пути. 

Открутив пробку,  

он увидел внутри заветную жидкость, и, став лицом на восток, нашел 

в темнеющем  

небе звезду Зубен Елгенуби. Сложив треугольник пальцами рук, он вписал в него все пять  

необходимых звезд вокруг главной и его кожа на руках вдруг засветилась 

бледно синим  

светом далеких светил. 

Шейх опустил ладони, но по краям двух больших двух указательных пальцев свечение продолжалось,  

а, значит, звездный ключ вошел в его тело и оно готово к его повороту. 

Мустафа поклонился  

на Север, к туманности Меткаб, и произнеся слова: «Метхаджаб, Мушкафор, Мутлафар»,  

выпил все содержимое медного флакона.  

Так появился на свете первый из Неспящих. От него ведется род их и их племя. 

От детей детей их и внуков их внуков, по сей день и во все века. 

Велика их власть, вершащая все, что возможно вершить, решающая кому жить и кому 

умирать на этом небесном теле, носящемся в хаосе и смятении пространств, 

кружащемся в угодном всем богам танце дня и ночи, зимы и весны, осени и лета… 

С тех времен пошли они и идут, чередом и поступью своей, по сей скорбный день. 

* * * 

Существует всего три манускрипта, поясняющих происхождение и историю жизни 

Шейха Мустафы аль-Саттара.. Любая бумага давно бы рассыпалась от времени, размокла бы  

в воде или сгорела в огне, если бы не безвестные переписчики летописей, сохранившие 

для наших глаз эти бесценные клочки чьих-то великих и низких поступков, подвигов и  

предательств, жизней и смертей. 

Первый манускрипт, некоего Сафира из Бухары вещает о том, что в династии 

правителей Халеппо  

отмечалось 19–летие, праздник Вхождения, принца Мустафы аль Саттара  

и приводится  

следующая хрестоматийная история. 

Принц Мустафа явился своему отцу, эмиру Махди в день своего Вхождения в жизнь и отец спросил его  

о том, какие желания имеет наследник, дабы осуществить их в день совершеннолетия сына. 

- Я хочу узнать жизнь, – ответил ему принц Мустафа. – Сидя во дворце, я не смогу осуществить этот замысел. 

Отец проникся уважением к желанию сына и повелел подготовить все необходимое для  

большого и длительного путешествия. Караваны и корабли были подготовлены в удивительно  

короткий срок, и вот уже принц восседал на коне и обращал взор на все стороны света,  

ибо все они теперь были доступны ему. 

Мустафа вернулся домой через три года. 

Омыв ступни отца и матери, он вознес хвалу им  

и особо благодарил эмира за возможность увидеть то, что явилось его глазам во время этого путешествия. 

На пиру в честь великого похода принца, отец все же заметил грусть в глазах сына 

и прямо спросил его о причинах. 

- Дорогой отец, – отвечал ему принц,  

- Мудрость твоя велика и к радости Аллаха направлена на совершение справедливости и добра.  

Однако, мне так и не довелось узнать правды жизни людей, ибо я был столь далек от них,  

как далека Луна в небе. Те же, кто был равен мне – отличались хитростью и неискренностью,  

вряд ли присущим простым людям, чьи глаза говорили мне подчас куда больше, чем витиеватые речи тех, 

кто вершил их судьбы. 

- И ты намерен узнать жизнь, глядя ей в глаза? 

- Да, отец… 

Эмир выполнил и эту просьбу сына. Не отговаривая и не увещевая его, ибо знал – чья упрямая  

кровь течет в жилах его наследника. 

На сей раз он не дал сыну даже медной монеты, не дал провожатых и охрану, не установил соглядатаев  

и не одарил амулетом. Он лишь дал ему большой рубин и тонкий свиток папируса со своей  

печатью, в котором свидетельствовал , что предъявитель сего является ни кем иным, как  

наследным принцем государства. 

- Береги эти две вещи, сын, – напутствовал он Мустафу, – Они спасут тебя в тяжелый час, 

но помни – единожды показав их, ты обязан тут же вернутся в лоно семьи своей и предстать  

пред мои очи и очи твоей матери. 

Далее манускрипт говорит о великих странствиях и лишениях принца Мустафы, который 

как бы ни страдал, и каких бы мучений, присущих жизни простых людей ни испытывал –  

так и не показал никому своих реликвий, пока по ложному доносу не попал в лапы жестокого тюремщика  

Джаффара,забравшего у принца и рубин, и грамоту. Недостойный Джаффар не поверил грамоте лишь потому,  

что не хотел расставаться с краденым у принца рубином, которому не было цены. 

Так и сгинул бы  

несчастный Мустафа в застенках, если бы не палач этой тюрьмы, которому случайно попалась на глаза  

охранная бумага принца, не уничтоженная алчным Джаффаром, ибо тот и ей искал корыстное применение. 

Палач побежал во дворец и возвестил эмиру о бедственном положении принца. 

Разъяренный Махди приказал четвертовать тюремщика, а принц Мустафа с почтением возвратился во дворец. 

* * * 

Второй манускрипт не имеет конечного автора, зато имеет начального. 

Он так много раз переписывался, что не сохранилось ни имен переписчиков, ни места их нахождения,  

зато действия героев его повествования описаны весьма подробно.  

Этот фрагмент великой истории людского бытия говорит о некоем Джане, 

проповеднике,  

жившем в Таклане, на границе с великой пустыней и племенами воинственных атреев,  

населявших тогда эти края. Однако, определить – происходят ли описываемые события лишь в самом Таклане,  

или они были и в других местах – совершенно невозможно.  

Да и текст этого манускрипта таков, что место действия не имеет большого значения –  

столь важно само по себе то, что в нем сообщается. 

Собственно говоря, это протокол допроса проповедника Джана тюремщиком Джаффаром. 

Тюремщик Джаффар из Таклана записал этот документ собственноручно – для себя самого.  

Он любил порядок во всем и документировал те события, которые производили на него  

впечатление. Имея безграничную власть над людьми, Джаффар не держал в голове и мысли о том,  

что эти записи могут как-то скомпрометировать его. Хранил он их, на всякий случай,  

подальше от посторонних глаз, в своем доме, в чулане, да еще и в железном коробе,  

закопанном там в земляном полу. При обыске в своем доме – он сам рассказал о существовании короба  

и тот был вынут, приобщен к делу Джаффара и долгое время лежал в хранилище  

доказательств в судебном дворе. 

Вот этот документ. 

«Допрос проповедника Джана. 

Недостойный раб, именуемый себя Джаном был задержан и доставлен в тюрьму 

города Таклан  

по доносу его ученика Шаттиба. Ему вменяется в вину возвеличивание 

своей персоны  

и оскорбление эмира. За все это ему грозит пожизненное заключение в стенах тюрьмы Таклан. 

- Расскажи, мне, недостойный Джан – так ли все было, как описал твой ученик? 

- Неплохо бы знать – что говорил тебе предатель Шаттиб… 

- Он говорил, что своими проповедями ты добиваешься возвеличивания своей персоны. 

- Любая достойная проповедь есть путь к добру и справедливости. Тот, кто произносит ее  

и сам следует ей примером – бывает достоин уважения. И это уважение может  

проявляться и в возвеличивании, недостойном простого смертного. 

- Вот именно! 

- Позволь договорить. Так вот те, кому достаточно простого уважения – никогда не  

прибегают к устройству почестей и громких хвалебных слов себе. А если видят сие, 

то прерывают хвалящих, объясняя им неуместность такой хвалы. Разве я требовал себе 

хвалы?  

- Излишнее внимание – это уже хвала! 

- Не могу согласиться с тобой, тюремщик. Внимание соответствует словам и делам  

человека и не может быть излишним. Никто не осыпал меня золотом и не ставил выше  

эмира и Аллаха. 

- Твое счастье, недостойный, что я не располагаю необходимыми доказательствами твоей 

вины в упомянутой деятельности, но я и не буду их добывать, так как ты виновен в  

гораздо худшем. Погонщик верблюдов Иштафир жаловался тебе на то, как  

несправедливо по его мнению, обделили его землей при разделе? 

- Да, это было. 

- И ты узнал, что несправедливость имела место? 

- Да. 

- И ты посоветовал идти за правдой к эмиру? 

- Да. 

- И что ты сказал, когда эмир отказал жалобщику? 

- Что эмир не прав. 

- Вот! Ты сам сознался в содеянном. 

- Ну почему бы мне не покритиковать своего отца? 

- Ты опять за свое? О своей поддельной грамоте и ворованном рубине? 

- Почему же поддельной? Пойди к эмиру и покажи рубин и грамоту. Только и всего. 

- Много тебе чести, грязный обманщик. Лучше ты сгниешь здесь в безвестности. 

Ладно. Хватит об этом. Ты уже наговорил себе на пожизненный срок. 

У меня остались только личные вопросы. 

- Личные? 

- Да. Меня интересуют твои проповеди. О чем ты говорил гражданам нашего царства? 

- Я говорил о добре и путях к нему, об избавлении от страхов и бед. 

- И путях к этому? 

- И путях к этому. В каждом умозрении есть продолжение его действием. Иначе это лишь 

бесполезная работа языка, шлепающего своей плотью о щеки и нёбо. Люди внимали мне  

с величайшим вниманием. 

- Лишь внимали? 

- К сожалению, да. Лишь внимали. Они соглашались, они чувствовали себя так, будто 

постигли истину и глаза их теперь открыты. О, их глаза! Они светились радостью 

понимания, радостью спасения! Они вдохновляли меня, придавали мне сил, когда они 

заканчивались, звали в путь, торопили… 

- Ну, кроме глаз есть и другие части тела. 

- Да, тюремщик. Есть. Есть такие части тела, оторвать которые от мягких подушек  

им оказалось совершенно невозможно. 

- А как же светящиеся глаза? 

- Глаза можно замазать глиной. 

- И как выглядит эта глина? 

- Она выглядит как усталость, раздражение, стеснение, привычка опаздывать, другие 

дела, занятость, забывчивость, невозможность собраться, как нежелание оказаться  

дурачком, обманываемым недостойным проповедником, как нежелание проявить  

искренность и веру, как неожиданное и необъяснимое ничем недоверие, возникающее  

на пустом месте – как только они почуют легкий ветерок грядущих перемен…  

Внезапные страхи, чувство подвоха, враждебность критике и наставлениям…  

В конце концов – в «понимании» того, что этот проповедник, поди только проповедует,  

а сам так же ленив душой, как и телом… «А почему, собственно?»,  

«Да кто он такой?», «Не много ли внимания?» – такова их глина для глаз… 

- Значит, тебе поверили только их глаза, да и те им удалось благополучно замазать? 

- Именно так, тюремщик. 

- А что же твои ученики? 

- У меня были ученики, пытавшиеся следовать моим мыслям с помощью дел. У них, 

в отличие от других, была возможность видеть, что я не пользуюсь славой и вниманием, 

не накладываю их себе в мешок, не набиваю ими подушки. Что я следую делами  

вдогонку своим мыслям. Поэтому они и верили мне больше других. 

- Так что же тогда случилось с Шаттибом? 

- Боюсь, что он до конца верил, будто здесь существует какой-то подвох.  

Он думал так. Для него мои проповеди казались ширмой. Его же собственные мысли  

были черны как ночь. Он строил свои заключения обо мне по своему образцу и  

подобию. 

- Другими словами, судил по себе? 

- Да, именно так. А по кому же ему еще судить? Разве в нем живет еще кто-то? 

- Все правильно. Он и вывел тебя на чистую воду. Но речь не о нем. Что остальные? 

- Остальные? Испугались.  

- Просто испугались и предали тебя? 

- Именно. Просто испугались. 

- Хороши ученички. 

- Это не солдаты. Это простые люди. Такие же люди, как все. Им удалось пройти в своем 

совершенстве лишь на чуть дальше других. Этого оказалось недостаточно. Я не виню их.  

Вокруг меня – дети. Целый мир из невырастающих людей. Им уже двадцать – а они 

все дети. Им – сорок, а они все дети. И умирают детьми. Как можно требовать  

совершенства от детей? Они такие, какие есть. И другими не будут. 

- Так вот что ты понял в результате своих дурацких проповедей, да? 

- Да, тюремщик…Их бесполезность. 

- Так вот теперь, – сказал Джаффар, – Посиди здесь и подумай. А я прощаюсь с тобой 

навек. В жизни еще не видал такого бестолкового человека. Беспомощного. Глупого. 

Такой важной надутой персоны. Смотри-ка! Проповедник… 

И Джаффар ушел, закрыв дверь на ключ. 

* * * 

Третий фрагмент написан рукой сподвижника Рубинового Шейха, чье необычное прозвище  

заслужено им не только любовью к редкому камню, но и неслыханной по своим запасам  

рубиновой казне – великого визиря Мурхад Ахмеда. 

Он также неоднократно переписывался, но сохранился, кажется в первозданном виде, ибо 

не содержит ничего лишнего, присущего многократно переписываемым документам. 

Здесь говорится, что, вернувшись из тюрьмы, принц Мустафа принял царство стареющего 

отца и уже на второй день своего правления издал указ о том, что отныне любое преступление,  

описанное в своде законов – является тяжким и влечет за собой единственно возможное наказание: смерть. 

Всеобщий ужас обуял и свиту, и народ. 

Были две попытки бунта и одна – дворцового переворота. 

Все они были жестоко подавлены, а визирю Ахмад-Шати, руководившему восстанием, 

Шейх отрубил голову собственноручно на площади, где рубили головы теперь каждый день  

и уже в три смены – утром, днем и на закате солнца. 

Велико было смятение в умах жителей царства. Ведь орды мздоимцев жили поборами, 

сосед клеветал на соседа с корыстью в уме, сын предавал отца, а брат делил имущество 

брата. И все эти люди, не имея добра в душе, многократно нарушали закон и были достойны смерти.  

Каждый думал о том, что скоро лишь дети и дервиши останутся в царстве Мустафы, а праведные  

люди боялись наговоров, ошибок судьи и корысти чиновника. 

Поначалу даже подобие хаоса охватило владения молодого эмира. 

Всякий лгал на всякого, всякий бежал в страхе от расправы и немало невинных голов 

упало на площадь перед дворцом на глазах перепуганных жителей. 

Это безвременье длилось почти десять лет, в течении которых эмир Мустафа только и делал,  

что подавлял бунты и укрощал недовольство. 

Казалось, что и края этому никогда не будет видно – настолько испорчен оказался  

человек, взрастивший в себе вековую привычку врать, воровать, обижать ближнего,  

лжесвидетельствовать и клеветать на соседа, давать мздоимцу, терпеть унижения  

и унижать, при случае, самому. 

Но шаг за шагом, год от года, наступал и приближался день,  

когда всему этому безумию наступил бы конец. 

Постепенно, все население его страны пришло к очевидному выводу. 

Старательное  

избегание всякого законопрезрения гарантировало им жизнь и процветание. 

Ведь теперь  

каждый судья, каждый надзиратель над судьей, каждый доносчик, каждый 

чиновник  

и каждый надзиратель за ним нес равную со всеми ответственность. 

Чиновники  

и судьи имели достаточно жалования, чтобы не оправдывать свои преступления нуждой.  

А каждый житель царства имел пожизненную награду за законопослушание в виде спокойной  

и безмятежной жизни. 

Каждому естественным образом воздавалось – спокойствием бытия, осознанной  

свободой действий в рамках закона, защитой от преследования и клеветы, дверью дома,  

которую никто не запирал больше. Детьми, за которых никто не боялся. 

Страх уступил место простой осторожности,предусмотрительности и благому рассудку. 

И вскоре из царства упрямого в своем намерении эмира и в самом деле исчезли все воры, 

убийцы, лжедоносчики и лжесвидетели, мздоимцы и казнокрады, неплательщики мытарю 

и трусливые воины, неверные жены и богохульники, беспамятные пьяницы и лиходеи. 

Собственно говоря, они исчезли бы и раньше, куда как раньше – не неся за собой стольких  

бед, казней, ужасающих сцен лишения жизни – если бы не страх и смятение, вызванные  

всеобщей привычкой к воровству, мздоимству, лжи и неправедной корысти. 

Каждый мог обжаловать вердикт, каждый, кто имел доказательства невиновности – был 

освобожден и отпущен, суд, не имеющий доказательств – не мог осудить подозреваемого. 

При малейшем подозрении во мздоимстве – расследовали действия уже самого судьи и доносчика,  

да, в общем, все было как у всех прочих просвещенных правителей. 

За одним лишь исключением. Всему ценой была жизнь и только жизнь. 

Поэтому все законы и предписания не были оглоблей арбы, которую можно повернуть  

куда угодно, ибо сами эти повороты были смертельно опасны для поворачивающих и, вряд ли,  

нашелся бы кто-то, кто рискнул жизнью ради денег, получаемых за неправедный суд. 

Покой и мир воцарились на благословенной земле эмира Мустафы. 

Воры и  

разбойники чурались даже близко подойти к его царству, так как их хитрые 

бегающие  

глазки выдавали с потрохами все их грязные намерения, и любой стражник 

уже на  

расстоянии взгляда мог определить – что за недостойный люд пытается вторгнуться в пределы  

его выдающейся, славной и так мудро устроенной Родины. 

Напротив, светлые и одухотворенные, ища эту сказочную страну, о которой слагались  

легенды и небылицы, находили ее, несмотря на месяцы тяжкого пути и не было им отказа. 

Поэты и музыканты, философы и мыслители пришли отовсюду в царство эмира Мустафы и воцарилось  

добро, и благие дела делались тут каждый день, и радость в сердцах людей переполняла их,  

готовых плакать от счастья и воздавать хвалу своему правителю,  

мудрейшему из мудрых.  

Так прошло долгих двадцать лет. 

За эти годы и сам Мустафа пережил изменения. 

От решительности и бесстрашия молодых лет, будто переплывая на сказочной ладье 

реку своей жизни, встретил он на другом берегу скорбь и разочарование. 

Все дело в том, что говоря о правителях, в голове всегда возникают картины их  

равнодушного жестокосердия, якобы необходимого эмиру, вечно выбирающим между  

жизнью солдата и победой в бою, между смертью преступника и благополучием государства.  

Ведь всякий раз выбор будет не в пользу солдата или преступника Мустафа аль Саттар был воистину велик. 

И в своих проповедях и в своих жестоких решениях он слышал голос только своего сердца и разума.  

Никогда он не допускал к себе пренебрежение чужим интересом, жизнью, жестокость и алчность.  

Ни на йоту не изменился этот человек с момента последней своей проповеди, со дня, когда ему  

накинули мешок на голову и потащили в тюремное царство недостойного Джаффара. 

Как же это могло быть? 

Как мог человек, своей рукой рубивший головы своим врагам, не быть жестоким? 

Мог.  

Ибо рубил головы не своим врагам, а врагам добра и справедливости, казнил не сводя счеты,  

а в наказание за нарушение закона.  

И был облечен властью и ответственностью. 

И никто не знал, что было с ним потом. 

Никто не видел, как он оплакивает виновных  

и невинных, попавших в мясорубку борьбы 

за праведность и человеколюбие – но он оплакивал каждого.  

Мустафа распорядился выплачивать деньги за утерянного кормильца, чуть не разорив,  

одно время, этим казну, даже если кормилец был казнен за насилие над малолетним. 

Семья его не несла вины и убытка. 

Но дети оставались без отцов, семьи рушились,  

горе ходило из дома в дом, и он был виновен в этом перед каждым из пострадавших  

по ошибке или за дело. 

Вспоминая свою недавнюю молодость, свои искания и проповеди, свои хождения путем добра  

и справедливости, закончившиеся неверием, предательством и богохульством тех, 

кому он так страстно желал мира и покоя в душе и в телесной жизни, он понимал со всей 

горечью и смятением , что добился он своего через страх, через многочисленные  

убийства, через случайное и неизбежное избиение невинных, через осиротевших детей  

и лишенных кормильцев семей.  

Он думал, что уничтожает зло, а на самом деле  

убивал людей, многократно преступив тот самый закон, который он дал всем и возвел его  

в ранг непреложной святости и почтения. 

Выходит, страх правил людьми, а не он сам, и уж тем более – не добро и справедливость. 

И даже тот факт, что на его глазах выросло поколение людей, живших праведно  

уже не столько из страха, сколько по привычке – все равно правителем эмирата был не он.  

Страх смерти правил здесь всем. И сколько бы не спорили с ним уверовавшие в добро –  

спор разрешился бы легко и в его пользу, убери из жизни людей этот страх смерти за 

совершенное зло. Убери страшный закон – и все вернется вспять. Это было ясно ему. 

Пресловутое добро не в состоянии было бы удержать порядок. Ибо человек не хозяин  

своим желаниям, но раб их. Презренный и недостойный раб. 

Давно уже жившая в нем мука, страдание, пренебрежение к себе и людям стало выходить  

по ночам из его могучей души и жить своей жизнью.  

Души убитых им приходили к нему каждую ночь. 

Он даже недоумевал – почему его до сих пор никто не убил его самого, в отместку  

за отца, мать, сестру, брата…почему? 

Ему было невдомек, что для людей он – сам Бог,  

за убийство которого весь род людской будет платить кровавую дань до десятого колена. 

Нет нужды и говорить особо о том, что его стали посещать посланцы самых темных и  

холодных уголков царства Аллаха. 

Они являлись ему и, перечисляя все его преступления,  

вписанные на скрижали, все злодеяния и несправедливости – призывали его не мнить  

о себе как о добром и справедливом правителе, а понять, что никой поблажки он иметь не будет.  

Попав в Чистилище, попадет и в ад, где он, собственно и находится сейчас, с той лишь разницей,  

что сотворен сей ад под видом рая – и своими же собственными руками. 

А что будет после твоей смерти, Мустафа аль Саттар? 

Долго ли продержится твое великое царство добра и справедливости? 

Год? Два?  

Неужели – десять лет? Даже если так – что такое для вечности десять лет? 

Твое царство сложено из песка человеческого страха. 

Дунь на него самум – и останутся только барханы. 

Они советовали ему не думать более о своем царстве, а перейти к более масштабным делам,  

приняв веру зла и законы его. 

Ведь приняв их предложения, он стал бы равен Аллаху и мог сотворить множество 

великих дел,  

изменяющих этот недостойный мир, устраняющих его бездарную глупость, 

недодуманность,  

несовершенство. 

Так говорили они ему, все больше убеждая эмира Мустафу в резонности своих увещеваний. 

И вот одним туманным холодным утром, на исходе осени, эмир Мустафа вызвал к себе 

своего Великого визиря, передал ему все дела и печать государства, взял войско и слуг 

в необходимом ему количестве и навсегда покинул свое царство. 

Так появился в этом неспокойном и противоречивом мире человек, чье имя многих еще  

заставит вздрагивать при одном только его упоминании и вглядываться тревожно в линию  

горизонта всякий раз, как только облачко пыли покажется в отступающей дали. 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 

Забавно бывает видеть то, каким человек представляет себе зло. 

Достаточно посмотреть на старинные фрески, изображающие его в виде банды копытных 

рогоносцев, тыкающих пикой в бока трусливых людишек. 

Зло имеет добрые глаза. 

Зло участливо и не допускает даже в мыслях унизить, испугать или вызвать отторжение. 

Зло сначала дает, и лишь затем спрашивает – не нуждаешься ли ты в чем-либо. 

Зло покупает душу, а не пытается получить ее задарма. 

Послушай сладостные песни добряков – чего они только не обещают: рай, вечную жизнь, 

рахат-лукум общения с Богом… 

Ну и когда это все будет? А вот этого добро не знает.  

Зато есть куча условий, не выполнив которых, ты не получаешь ровным счетом ничего.  

В дополнение есть еще куча отговорок, дополнительных условий, вытекающих из предварительных  

условий, странности перевода старинных текстов и исторические неточности, сводящие  

на нет ценность первоисточника этих обещаний и тернистых путей получения обещанного.  

У зла все намного проще. 

Оно платит вперед. А служить ему надо – потом. 

В этом его сила. В простоте, понятных условиях и предоплате за так называемые грехи. 

Так думал, сидя на троне некий Абу Исмаил. 

Жадный, но, несмотря на то, бедный и завистливый раис восточной части Побережья, получивший  

трон после неожиданной и загадочной смерти отца в результате отравления некоей  

странной рыбой, необыкновенно вкусной, но темнеющей после варки. 

Кто и как сумел выловить ее к столу эмира – уже давно все забыли, так как казнили всех 

рыбаков и поваров без разбора, наняв других служителей в соседнем эмирате. 

……………....окончание рукописи………………. 

На конкурс 

Gumergik 

СОСЛАГАТЕЛЬНОЕ НАКЛОНЕНИЕ 

Старая дева Клио, всё ещё чтящая себя за девицу, капризная и взбалмошная до абсурда и редкая из дур, недальновидно назначенная кем-то писать историю, писала её левой рукой, хотя и была правшой. Сослагательного наклонения не признавала. Изредка я захаживал к ней ненадолго, потому что надолго задерживаться у неё не было сил, разругавшись в пух-прах, пулей вылетал от неё. 

– Что было бы, если бы Наполеоша пошёл на Питер, а не на Москву? – задавал я невинный вопрос? 

– Пошёл к чёрту! Что значит – если бы? – сразу начинала беситься Клио.- Ему вообще было бы лучше не соваться в Россию, если на то пошло. Только я тебе этого не говорила, понял? 

– А если бы Пушкина застрелил не Дантес, а Кюхельбекер? Представляешь? «Евгений Онегин» не был бы написан никогда! 

EPISODAS 1 

Они лежали, после утомивших их игр. Ничто не предвещало... Солнце уже было на своём месте. Впрочем, про солнце в Библии ни хрена, ничего. И вот: 

Адам, указывая на дерево под сенью которого они лежали. Ты знаешь, как называется это дерево? 

Ева. К чему мне? 

Адам. Но ведь красивое. 

Ева. А разве в Эдеме может быть по-другому? 

Адам. А что это за жёлто-красные шары в листве? 

Ева. Какая разница? 

Адам. Ева, разве тебе не хочется знать, как это называется? 

Ева. Я не знаю... может быть... Да что ты пристал ко мне? Если тебе нужно что-то знать, спроси у хозяина. 

Адам. Ты же знаешь, он не любит, когда ему задаёшь слишком много вопросов. 

Ева. И правильно. Он сам решает, что мы должны знать, а что нет. 

Адам. Но почему кто-то должен решать за меня: что я могу знать? Что я хочу знать? 

Ева. А что ты хочешь знать, Адам? 

Адам. О Ева, многое. Но позволь мне прежде спросить тебя, когда ты перестаёшь петь и смеяться, закрываешь глаза и не двигаешься, ты видишь что-нибудь? 

Ева. Да. Я вижу эти маленькие разноцветные шары, что растут над нашей головой и ощущаю кисло-сладкий вкус… 

Адам. Я тоже часто вижу их… А ещё я вижу… похожих на нас.., но это не мы, они маленькие и почему-то говорят мне Дади, а тебе Мами… 

Ева. О, Адам! Мне страшно… Я тоже вижу живое. Но оно не похоже на нас, это чудовище с шипящей головой, сразу перерастающей в длинный хвост. Но оно умеет разговаривать… 

Адам. Говори тише, Ева. Нас может услышать Он и Ему наш разговор может не понравиться… А ты видела это чудовище наяву? 

Ева. О нет, никогда! но мне кажется оно где-то здесь, И мне страшно. 

Адам. Страшно от неведения. Потому я и говорю тебе: хочу знать. Хочу познать всё! 

EPISODAS 2 

Адам не стал рассказывать Еве ещё один свой сон. Почему-то не стал. … Она приходит к нему по ночам, с белыми распущенными волосами, покрывающими ей всю спину, всегда поющая грустную песню, всегда с огромными печальными глазами… Подойдя к Адаму, молча прижимает его голову к своей груди, он чувствует её твёрдые прохладные соски, нежно кладёт ладони на её упругие маленькие полушария, и во всём его теле зарождается странная, неведомая ему наяву дрожь… 

– О, Лилит! – задыхаясь, шепчет Адам, сам не понимая, откуда знакомо ему имя этой женщины. 

Проснувшись, Адам напрочь забывает и это имя, и саму женщину, ибо этого хочет Бог. Но смутные сны иногда находят его наяву, и тогда он исподтишка пробует проделать, якобы играя, все эти действия с Евой, но встречает с её стороны решительный отпор, хотя замечает по её глазам, что смутное волнение проникло и в её сердце… 

Неустойчивый табурет под ним зашатался, и он шумно рухнул на пол, больно ушибся.  

– Бляха-муха! Даже повеситься не можешь, кретин. – Сказал он себе и подполз к холодильнику, упершись спиной на дверку, поднял глаза. Петля висела, изгибаясь, как длинный язык. Он представил себе, как вывалится его собственный язык, если он сделает это, и ему стало смешно. Он засмеялся, сначала тихо, потом всё громче и громче и, наконец, захохотал во все лёгкие. 

От шума она проснулась, пошла на кухню. Увидела петлю. Хохочущего мужа. Впервые она не составила ему компанию. Не засмеялась, не захохотала. Прижала его голову к себе и заплакала. А он всё смеялся, смеялся… И слёзы текли по её щекам. 

2009 г. Павловск  

УМНАЯ СОБАЧКА 

Дело было в киевском аэропорту Борисполь. 

В тот день убийственная жара свалилась на голову и без того несчастных авиапассажиров, 

даже не подозревавших, что они населяют «империю зла», где полюбишь и козла, 

страну, где нет «Кока-колы», голых баб в телевизоре, бандитов в каждом кафе и ментов-оборотней.  

Да... Им очень не повезло. Особенно с ценами на авиатранспорт. Они были просто никакие. 17 руб.  

Из Киева в Москву. Страна назвалась СССР. 

Рейсы вдруг стали откладывать. 

Причем, как-то хаотично. В одном и том же направлении одни борты выпускали, а другие – нет.  

Искушенному в советской авиации, хотя бы на уровне постоянного участия в таких передрягах –  

было ясно, как божий день: ке-ро-син... 

Топлива мало. А выпускают «членовозы», т.е. только те борты, которыми летят  

наглые морды из ЦК, даже не представляющие себе: до чего они в итоге долетаются.  

Тогда мы с приятелем взяли «языка»: паренька в комбинезоне. Вид у него оказался, примерно,  

как у работающего на керосиновом ходу воробья. Паренек был маленький, верткий и сплошь улит топливом:  

так, будто душ принимал. И при этом он, конечно, курил в кулак, бросая короткие взгляды по сторонам. 

Дырка же, предусмотрительно имевшаяся в каждом советском заборе, позволяла не только  

его видеть, но и спокойно пролезть к нему, на летное поле. 

- На Москву? Не, чуваки, ждить вечерочка, – «обрадовал» паренек. – Всех «членов» туда  

одним бортом отгрузили уже. – А то и ночью полетите. Если керосин привезут. 

Таким образом, настало время стелить на травке дастархан. 

Его роль сыграл кусок полиэтилена, и когда появились узбекская дыня и крымская «Массандра»,  

то уже и дела не было никакого – керосин так керосин. А ждать и догонять мы тогда  

все умели, всей страной.  

Особенно ждать.  

Важно одно при этом – быть на работе, или, в крайнем случае, в командировке. 

Чтобы топлива у тебя самого имелось в достатке, при наименьшем количестве  

чемоданов в руках.  

Так вот, у нас – их совсем не было. 

Расположившись на травке, выставив вперед дыню и убрав в портфель бутылку, мы расположились надолго. 

Подошел милиционер, в ту пору, также, не подозревавший, что он мент, оборотень в погонах,  

гадкий тип, намного хуже уголовника-романтика, которому воспевает радио ежедневную осанну. 

Он открыл, было, рот, но тут же получил кусок дыни и разговаривать ему стало неудобно. 

Он ушел. 

А мы, разомлев от жары даже в тени, не имея возможности много двигать языком, 

лениво разглядывали  

действительность, состоящую из ржавометаллического летнего кафе 

и трех собак невдалеке. 

Кафе предназначалось для поглощения бумажных сосисок, отдаленно пахнущих мясом сарделек  

и пива «Жигулевское», которое если хотели, то делали неплохо, а если делать было лень,  

то производилась совершенно бесподобная 

кислятина с градусом, а не пиво. Впрочем, пили и такое,  

не пропадать же деньгам и градусам. 

И, разумеется, никаких ларьков. 

О, если туда, из нашего времени угораздило бы перенести обыкновенный ларек! 

Это тяжело представить! Народ чемоданы бы побросал, люди испытали б настоящий шок.  

Пиво в банках, жвачка, «кола»! Голые бабы беспрепятственно! ЗА РУБЛИ!!! 

Сознание не выдержит такого изобилия, честное слово! Да за это любой из нас Родину бы продал с потрохами. 

И продавали, кстати, уже на полном серьезе. 

Кафе забилось народом битком. Столики, за которыми в самой неудобной позе – стоя, народ ел и пил,  

нервно подгоняемый ожидающими очереди на жаре – заняты и,казалось, навсегда. 

Однако нам, с пригорка, хорошо было видно, как носятся, в мыле, повар и буфетчица, 

сплавляя народу недоваренные сардельки, лишь бы эти посетители чертовы провалились  

куда-нибудь, и все это нашествие кончилось тогда в одночасье. 

За этой картиной с интересом наблюдали и собаки. 

Запах сарделек с сосисками забирался в их двигающиеся носы, в сознание, витал сизым дымком в пустом желудке. 

Верховодила маленькая собачка, помесь болонки с чем-то более крупным, дворовым и не имеющим страха.  

Собачка расхаживала перед двумя большими, худыми, до торчащих ребер, кобелями,  

объясняя диспозицию и план операции. 

Она поскуливала, глядела в сторону кафе и постоянно «рисовала» своими движениями 

схему:  

вот два трусливых болвана на стрёме, вот они затевают свару, все внимание на них, 

а она берет на себя  

самую ответственную часть работы. Именно она должна спереть сардельки. И только сардельки,  

потому что, пожирать эти ужасные сосиски могут только двуногие советские мутанты. 

Кобели боялись. Их пугала решимость маленькой собачки, но подгонял голод и запахи из кафе.  

Они тупо переглядывались, морщили лоб и не спешили соглашаться. 

Наконец, собачке надоело их уговаривать, и она отошла в сторону, затаив раздражение и злобу  

на двух этих тугодумов. 

Кобели озаботились всерьез. 

Ведь она могла и в одиночку провернуть дело. И что тогда? 

Разве в силах они были отказаться от еды? 

Да и вопрос безопасности – всего-то дело одного-двух пинков, которые можно пережить. 

- Мы согласны. 

Так сказал, подойдя и склонивши голову один из кобелей. 

Собачка сразу оживилась, и виляя хвостом, сама невинность, двинулась в сторону кафе. 

Кобели, озираясь, засеменили вслед. 

Собаки подошли ко входу и встали по номерам. 

Маленькая собачка весело глядела вокруг, а тех двоих просто трясло и разрывало от страха.  

Кобели поминутно огладывались, они с ужасом ждали команды. 

Собачка вдруг посерьезнела, прищурила взгляд и махнула нервно хвостом. 

Тут же кобели, через паузу, будто помолившись, кинулись драться, старательно  

исполняя роль двух забубенных драчунов. Щелкали зубами, демонстрировали бешеный взгляд,  

готовность убить и съесть. 

Посетители стали крутить головами. 

Народу много и не всем видно – откуда шум-гам. 

Тогда собачка затявкала, запрыгала, подгоняя партнеров, вступил в силу второй вариант, 

так как первого оказалось недостаточно. 

Кобели кинулись через распахнутый вход – прямиком в зал. 

Они скакали, прихватывали посетителей за штанины, лаяли так, что чуть мозги не вылетали.  

Народ всполошился, стал дрыгать ногами и кричать: – Уберите этих собак! 

Буфетчица тоже заорала: – Уберите этих шавок!  

И повар заорал. 

Все кричали одну и ту же мысль. 

Но никто не понимал – кто должен их убирать. И как это сделать? 

Требование осталось без ответа и удовлетворения. Собаки скакали, посетители дрыгались,  

как марионетки в театре, все орали, а маленькая собачка в это время спокойно вошла за стойку,  

выбрала в большом алюминиевом тазу связку подлинней и рванула с ней, что было сил вон из кафе! 

Кобели внезапно прекратили представление и кинулись следом. 

В наступившей тишине, в молчаливой оторопи, было только видно, как, едва ступая, летит,  

несется маленькая собачка с длиннющей связкой сарделек в зубах, а позади – эскортом следуют  

два улыбающихся кобеля. 

- Милиция! – завизжала, опомнившись, буфетчица. – От, сука такая! Третий раз уже тащит!  

И каждый раз – по-разному… 

Тут до всех стал постепенно доходить смысл собачьего спектакля. 

Кафе стало наполняться хохотом и веселым шумом. 

А мимо нас проследовали в ближайший лесок три собачьи улыбки. 

Одна ликующая и две чрезвычайно гордых. 

Как тут было не выпить за здоровье умной собачки и ее верных друзей? 

Поминки. Съедена кутья, несколько рюмок выпили, не чокаясь. Мужчины ослабили узлы галстуков, женщины откинулись на спинки стульев. Разговоры. 

Внучка покойного: 

-А ещё лет пять назад к нам в гости заезжал какой-то родственник с маминой стороны, он здесь в армии служил. Артём, кажется... 

Зять покойного: 

-Да-да, Артём. Хороший парень. 

Внучка: 

-Помню ещё, мы посчитали, получилось, что он мне какой-то племянник, то ли двоюродный, то ли троюродный. Так вот это был дедин родственник или баб анин? 

Племянница покойного: 

-Артём?.. (задумывается примерно на полминуты) Нет, это тёти Нюры родственник. С нашей стороны ни одного Артёма не было! Михаилы, Владимиры, Сергеи, Юрии (Юриев почему-то особенно много), а Артёма ни одного! 

*** 

-Лиза, как твои дочки? 

-Тётя Валя, вы обознались, я не Лиза, я Алёна, и у меня нет детей! 

-Ой, извини, деточка, я без очков. 

-Ничего страшного, все говорят, что мы с Лизой похожи. Особенно если без очков.  

Гумер КАРИМОВ 

Экономический кризис в масштабах нашего двора. 

Не знаю, что по этому поводу думают орнитологи, но мне кажется, экономический кризис отразился даже на птицах и дворовых собаках. Судите сами: у нас во дворе живут две дворняги – Рыжик и Рекс. А по соседству, на высоком тополе семейная воронья пара построила гнездо, вывели птенцов, тоже пару. Дочка утром пошла в школу и вдруг возвращается с рыданиями: «Мам-пап, рыжик вороненка сожрал. Он хотел и второго, но я его отогнала. А в руки взять боюсь, его женщина-строитель взяла». 

Мы за этой семейкой долго наблюдали. Трогательно было видеть, как ворон добывал на мусорной свалке еду для своей подруги. Иногда сам садился в гнездо, отпуская ее размяться, полетать, водички попить. Пытался прикармливать их сыром. Иногда Карлуша сыр брал, иногда не замечал или делал вид, что не замечает. Однажды он даже погулял со мной. Я положил кусочек сыра на дорожку, Карлуша отнес его «жене» и вернулся, сел поодаль. Я гуляю по дорожке, а он рядом топает. 

Расстроенная, побрела дочка в школу. А женщина-строитель, подержав вороненка на руках, в соседний огород его забросила. Родители обрадовались было, летят к нему, а он, глупый, перелетел обратно через ограду, да прямо в лапы собак. Каркают вороны истерично, пикируют на дворняг, грозятся в темя их клюнуть, а те только огрызаются. Сутки спустя и вовсе перестали на ворон обращать внимание. Так и исчезла или распалась эта пара, улетели куда-то. 

А некоторое время спустя, сами вороны выступили в роли хищников. На высоком дереве, в густой кроне поселилась стая птичек каких-то, стрижей, наверное. Недели полторы трещали. Певцы они никакие, трещат себе и устраивают гнезда. А вороны тут как тут. Однако стрижи – не робкого десятка. Да не десятка, их больше гораздо. Стаей налетали на ворон, воздушные бои устраивали. Но силы слишком неравные. Наблюдали мы с дочкой летним утром, как одна молодая ворона устроила захват. Каркает над нашим окном, нас разбудила, так истерично орала. Со всех сторон слетелось воронье. Эта дура орет, а те молча делают работу: пикируют на дерево. Согнали, разорили гнезда. Сегодня утром встал – тихо, не трещат стрижи, улетели. 

А я написал этот маленький рассказик. Да только не хочется его на грустной ноте заканчивать. Думаю, еды не хватает в нашем городе для этой живности. Отсюда такой жестокий беспорядок. Дочка дворовых наших собак прикармливает бутербродами, что берет каждое утро в школу. После школы ее Рекс и Рыжик встречают у калитки. Благодарно машут хвостами. Мать ругается, а толку что? Как Кержаков: «Бью, бил и буду бить», так и она: кормила и будет кормить! 

А напротив дома растут две высоченных липы. В стволе одной из них – длинная узкая расщелина-дупло, пальцы едва просунешь. Там синички устроили гнездо и вывели птенцов. И ничего с ними не случилось. Летает юное поколение. Весь день гнездо пустует, но вечером счастливое семейство прилетает ночевать. 

Консерватория 

Вообще птичий мир очень интересен. Даже не столько наблюдать за ним забавно, сколько слушать. У нас в Питере сейчас белые ночи. Где-то после трех часов ночи начинаются консерваторские занятия. Если проснулся, уже не уснуть. Можно конечно возмущаться: почему, мол, без санкции властей города под нашими окнами открыли консерваторию? А кому пожаловаться? 

Так вот, каких только арий не услышишь во время этих занятий! Да разве можно все это воспроизвести? Все эти фьють-фьють-фьють, или пиу-пиу-пиу? Такие коленца выкидывают, такие сложные порой партии звучат – пером не описать.  

Иногда они между собой скандалят. Один другого спихнет с ветки и тот спросонья как возмутится! Точь-в-точь сварливая соседка в коммуналке. Но и другая – без ответа не остается. Словом, все выскажут друг другу, что думают, пока не угомонятся. А какие любовные истории услышишь, когда они пристают к своим подругам... 

Жаль, соловьев нет в нашем дворе. За все время пару раз почавкали и улетели. Не понравилось им у нас. Не знаю почему, но эти удивительные певцы любят селиться на деревьях вдоль железных дорог. Мы с женой их слушаем, когда ходим за водой на колонку. Там соловьи и поют. Ах, как они поют! 

История про Карлушу тридцатилетней давности 

Птичьи эти истории напомнили еще одну – тридцатилетней давности. Тогда работал я в Ленинградской области директором Дома культуры. Как-то осенью принесли вороненка с побитым крылом. Летать не мог и светило ему быть съеденным собаками. Стали его лечить, смазывали ранку йодом, зеленкой. Карлуша быстро поправился, но улетать не захотел. Так и остался в моем кабинете. Быстро освоился и принимал активное участие во всех наших мероприятиях. 

Даже на концертах в большом зале устраивался где-нибудь под высоким потолком на кронштейне прожектора и оттуда смотрел концерт. Вел себя прилично. Ну, каркнет иногда от восторга, когда номер особенно понравится. Зал смеялся. 

Очень любил молодежные дискотеки. Сядет рядом с жокеем и наблюдает за происходящим. А когда и сам пустится в пляс: спланирует на середину данс-пола и начинает кружиться. Мы все боялись, как бы ребята не затоптали его.  

Есть приучился только из рук. По-другому никак, отказывался принципиально.  

Заметили как-то: стали у нас исчезать ручки, фломастеры, чайные ложки, монетки. Мы в недоумении: что за странный жулик завелся? А весной пришли плотники сменить подгнившие подоконники, а под оцинковкой – целый клад ручек, монет, чайных ложек. 

Любил Карлуша кататься с горки. От окна кабинета вниз идет покатая крыша танцевального зала. Прыгнет вороненок на эту крышу, извините, на задницу. И с восторгом скользит по ней. Скользнет с края, сложив лапки, и катится с горки. 

Отзимовал, весну и лето прожил у нас Карлуша, а ранней осенью стал отлучаться надолго. И однажды привел подругу. Сядет на подоконник, а та в небе кружит. Карлуша орет, зовет ее: мол, иди сюда, с моими друзьями познакомлю. Та опасалась, не знакомилась. 

Несколько дней Карлуша «разрывал» свое сердце между нами и подругой. Но природа взяла свое. Взлетел Карлуша, покружил над нами, покаркал прощально и улетел с подругой. Больше мы его не видели. 

А мы все переживали, как он есть будет, привыкнув брать пищу только с руки. 

Подарок от «Ленты» 

Был поздний вечер. Мы готовились отойти ко сну, как вдруг позвонил мобильник сына: «Мама, спустись вниз». Встревоженная жена вышла во двор. Вижу в окно: сын подает матери из машины какой-то сверток, а затем вместе с невесткой все идут к дому. 

Котенок это оказался. Рыжий, грязный и больной. Ребята его у супермаркета подобрали, у «Ленты». По дороге заехали к ветеринару: вроде был чистый, если не считать ушных клещей и внутренних бяк. Долго мы его отмывали, вычищали от блох, лечили, откармливали. Первая ночь, помню, была самая тревожная. Думали, не выживет котенок. Выжил на омлетах. С тех пор лето пробежало. Марсика и не узнать теперь: окреп, поздоровел. А каким красавцем стал! Сам рыжий, грудка, лапки белые, будто в белила попал, ровненько так «испачканы». Весь пушистый, а хвост вообще роскошный, огромный, как у лисы. 

Вообще-то я не хотел кота заводить, хоть дочка все просила об этом. Но я боялся, что будут у нее из-за этого кота проблемы со здоровьем. Они и были, но, слава Богу, теперь позади.  

А каким веселым и игривым стал, так об этом и рассказывать не буду. Словом, завоевал наши сердца и стал полноправным членом семьи. Сейчас я пишу эти строчки, а Марсик сидит у меня на коленях и ласково мурлычет. 

Антонина КАРИМОВА 

*СОН ГУМЕРА 

Моему Гумеру приснился сон, что при выходе из бара его преследует грабитель. Тогда он поднял с земли камень и запустил в злоумышленника, но снаряд пролетел между ног преследователя. Совершенно кстати вспомнив, что в юности являлся чемпионом республики по бегу, муж стартанул, но противник от него не отставал. Нервы напряглись. Услышав за спиной дыхание настигающего преступника, Гумер остановился и, размахнувшись из-за плеча, со всей мощью резко ударил преследователя кулаком в лицо и тут же, заскулив от боли, проснулся…  

Белая ночь. Я сплю и сквозь сон слышу стон. Открываю глаза и вижу мужнин кулак с разбитыми в кровь фалангами пальцев. 

- Что случилось? – встрепенулась. 

- Да с мужиком подрался. 

- Где? – лихорадочно соображаю, куда его среди ночи унесло нарываться на рожон. 

- Да во сне, – трясет пострадавшей конечностью... 

- Вот это да… – взглянула на стену. Еще хорошо, что в жизни боксом не увлекался, пробоину мог сделать. 

На другой день опасливо ложусь рядом: 

- А вдруг тебе опять приснится тот мужик? Врежешь и убьешь… меня. 

Смеется: 

- Вряд ли. Я ему так вмазал, что побоится снова присниться. 

И с удовольствием, геройски демонстрирует друзьям вмятину на штукатурке, оставшуюся от ночного поединка. 

СЛОВА  

Сегодня маленькая Саша с утра все просыпалась и просыпалась.  

Пока не свалилась с верхней полки кроватки на нижнюю, широкую, где спал Гоша.  

– Ты чего? – спросил ее брат. 

- Я просЫпалась, – ответила Саша. 

Женя пришел на почту отправить письмо. 

- Вам заказное? – спросила женщина за стойкой. 

- Да. 

- С уведомлением? 

Женя подумал и сказал. 

- А можно без …мления? 

Папа качал малютку дочку, а она все морщилась и не засыпала.  

А он все качал. 

А она тогда опять морщилась, а потом стала плакать.  

А он все качал. Но ничего не помогало. И дочка стала даже немного подвывать, как волчонок. 

Тогда папа запел песню. 

- Город над вольной Невой. Не вой. 

Дочка замолчала. 

- Город нашей славы трудовой. Не вой. 

Дочка поморщилась еще раз и уснула. 

А когда она выросла – ей очень нравились героические песни. 

- Мы идем к врачу! – гордо сказал Миша. – К носоглоту. 

- К кому?? 

- Ну, он лечит носы и глотки. 

- Ааа…это, который еще и уши лечит? 

- Ну да. Я забыл. Ухоносоглот. 

- Интересное название. А если бы он еще и животы лечил? Как его тогда называть? 

- Ухоносоживоглот! 

МАЛЕНЬКИЕ СКАЗЮЛЕЧКИ-2 

Поругались горлоцапы с гордонюхами. 

- Забирайте свои пэцки и цапуцки и катитесь в свою шпрякомордию.  

Тут пришли вылупуты и вылупились на них. 

- Чего вылупились? – закричали им горлоцапы с гордонюхами. 

- А у вас гнезда на голове. И вороны сидят.  

Посмотрели друг на друга крикуны и давай хохотать. 

- И когда ж они успели? 

А вылупуты говорят: 

- Когда ругаешься, время зря идет и его не видно. Вы проверьте – может вам уже по сто лет. 

Испугались спорщики и давай смотреть в свои календари. Оказалось что по семьдесят. 

Повезло еще. 

* * *  

НЕ ДЕТСКОЕ 

Антон весь день слушает одну и ту же песню. 

- Катится, катится голубой вагон.. 

Пошел, пообедал и опять включает. 

- Катится, катится.. 

Ему говорят: – Пойди, погуляй. 

- Нет настроения. 

И опять: 

- Катится, катится… 

Ему говорят: – Может, порисуешь? 

- Нет настроения. 

И опять: 

- Катится, катится… 

Вот уж вечер наступил. 

- Антон. Иди спать. 

- Сейчас. Послушаю еще раз. 

Включает. Слушает. Вдруг останавливает. 

И говорит, передразнивая, и с большой досадой: 

- Катится, катится… На зопе каракатица. 

МАЛЕНЬКИЕ СКАЗЮЛЕЧКИ 

Опсь и Эгэгэська пошли в лес за грибусяками. 

Эгэгэська шла-щла и зплутякалась. 

- Опасяяяя! – кричит – Еся кто? Эгэгэсь! 

А Опсь хотел крикануть, да в яму – опсь!  

И провалякался весь. 

И думает – Ну вот… 

И стал хохотюкать и подхрюкивать. 

И Эгэгэська его нашла тогда. 

Во как. 

* * * 

Змяк и Черепух пошли воевать Пиндихрюка. 

- Выходи, злобный Пиндихрюк! 

А Пиндихрюк не выходит. 

Оне опять орать. А он опять не выходит. 

Так прокричали Змяк и Черепух двести сорок один раз. 

Почесались и ушли. 

А Пиндихрюк думает: – Ну дураки… 

Почесался и спать лег. 

Какая война может быть, если завтра баня?  

* * * 

Вышел из берлоги червяк, посмотрел на свое копыто 

и понял, что наступила весна и пора линять. 

И что берлога-не сахар, и лучше бы не дурить,  

а махнуть осенью вместе со всеми червяками на юг.  

А тот так и перья все повыпадают. 

* * * 

Жила-была на свете Розовая Змеюшечка. 

Она очень любила куклу Барби и мечтала о том, 

как укусит ее за ногу и Барби распухнет, и никогда больше ее не покинет. 

* * * 

Вышел Змей Горыныч из пещеры и говорит: 

- Это кто на меня тут сказал «Заморыш какнутый»? 

А Илья Муромец выходит с большоооой дубинкой 

- Ну, я сказал. 

А Змей тогда говорит: – Спасибо за критику. 

МЫ ИДЕМ НА ДЕЛО 

Сегодня эта жирная скотина поднялась ни свет ни заря. Хряк. Мой отец. 

- Пашкет! Вставай, нечисть. Сегодня мы идем на дело. 

Пинком под зад. Вода из ковшика сегодня не полилась. Потому что вскочил раньше. 

Сорвалось веселье.  

- Что? 

- Идем сегодня. 

- И что? 

- Давай заначку. 

- Нет у меня никакой заначки. 

- Ты не ври мне. Пензию мы не всю истратили. 

- Не всю? А кто вырвал кубышку? А? Забыл как ты ее вырвал из рук у меня? 

- Я? 

- А кто, Пушкин, что ли? 

- Не помню. 

- Еще бы. Так нажрался потом…еще б ты помнил. 

- Сынок, ты меня не обманываешь? 

- Катись ты, папа… 

- Хорошо. Сегодня идем. Надо одолжить. 

- Я опять? 

- Меня заметят! 

- А меня посадят! 

- Но ты же воин света…джедайское отродье…а? И ты – не сможешь?  

- Знаешь, на что надавить… 

- Иди, иди…собирайся… 

Улица грязная, такая слякоть, еще и снег идет. Следы сразу превращаются в чавкающее 

болото.  

- Махмуд! Дождись… 

Махмуд кивает. Он скупает краденое, подонок. У нас, честных воров. Он знает, что мы сегодня идем. Он понял. 

Воняет рынок, и торговка рыбой воняет мусоропроводом. 

Вот карманчик ее, близко. 

- Почем окунь? 

- Это камбала. 

- Это?? 

- А шо?... 

- А я думал – окунь… 

Рука у нее там, в кармане. Это плохо. 

- А вот и бритоголовые… 

- Где? 

- Да вон же, у ворот, сейчас начнется. 

- Да где ты их видищь? 

- Воон! Руку протяните прямо. 

- Ну? 

- Вот я вам ее разверну немного. Видите теперь? 

- Ёпсель…надо сматываться…Ванька! Иди постой за меня! Тут опять эти… 

Тихо. Спокойно. Не бежать. Калитка. Тротуар. Сейчас она заорет. Вот. Орет. 

Пашкет сделал несколько шагов с ускорением, вписался в толпу и пошел уже спокойно. 

Как визжит!... 

Отец сказал. Отдадим ей. Потом. Возможно даже – на том свете, если не успеем на этом. 

Как это вкусно – соевая колбаса! 

Появилась лапша, пиво, бутылочка осетинского счастья, карта района… 

Скатерть-самобранка. 

Пошел, украл, застелил и ешь-пей. 

- Открываем совещание. 

- За успех. 

- Да. За удачу Робин Гуда. 

- Жирных возьмем сонными. 

- Точно! 

- А ты заметил? Они все время жрут. 

Это папаша сказал, захлебываясь горячей лапшой. 

- Жрут. В каждом окне. Только и делают. 3-4 раза в день. И больше даже. 

- Ага, потом их возят на лечение. От ожирения. Ты понял? Какой наклад государству? 

Олигарх столько не стырит у народа, как эти…жратуны эти… 

- Давай еще за успех! 

- За дело! Мафия бессмертна. 

Опрокинули, закусили. Хорошо. Стало намного лучше. 

- Значь так. На подъезд – не более 50 секунд. 

- Есть, команданте! 

- Выше третьего – не забегать. 

- Яволь, майн фюрер! 

- Вот карта, все номера стоят, со стрелками. Тебе все понятно? 

- Как божий день. 

- Я на стреме, как всегда, с сумкой. Понятно, да? 

- Обижаешь, пахан. 

- И я тебя прошу, сынок. Грязные лампочки не бери. Махмуд за них ничего не даст. 

- Да я всегда только чистые вывинчиваю. 

- Ой не ври. 

- Да, пап! 

- Ой, не ври мне! 

- Ну, ладно, ладно…подумаешь одна на сто. 

- Так вот, и одной – не надо. Время только терять. Понимаешь? Заскочил, вывинтил, 

сдал на базу. Ферштейн? 

- Эйнштейн, папа. Вы у меня никакой не ферштейн, а самый что ни на есть гений воровского дела. 

- То-то, лабух. Учись у отца. 

Сон перед выходом на большую дорогу. Чтобы руки не дрожали. 

Это традиция уже. Нельзя нарушать. Удачи не будет. 

Будильник подпрыгнул. Кот орет. Он ненавидит будильник. 

Сумерки. Сумерки богов. И жирных жратунов. Время крутить лампочки. 

- Батя! 

- А? 

- Проснись. 

- Да я не сплю. Думаю. 

- Я тоже тут подумал. 

- О чем? 

- У меня заявление, отец. 

- Какое еще заявление? Куда, мля?! 

Пахан аж подскочил. 

- Да никуда. Тебе заявление. Я больше на 30-ти процентах не работаю. 

- Ах ты… 

Аж задохнулся родитель. 

- Сынок…ты не прав. 

- А ты прав, да? Одна только нещадная эксплуатация, а платишь – как малому. Половину. Все. Баста. 

- Так на мне же семейные расходы. 

- Какие, в зад, расходы!? Ты что мне тут лапшу вешаешь, а? Ты что, коммуналку платишь? Ну, ты, папа и индюк! 

- Я индюк? Да у меня, может, женщина есть! 

- У тебя!  

- Да. 

- Врешь. И это не семейные расходы. Это другая статья.  

- Сынок. Никогда при мне не говори это слово. 

- Половина. 

- Нет. 

- Тогда одалживать будешь сам. 

- Это жестоко. 

- Жестоко: эксплуатировать детей. 

- Нет. 

- Да. 

- Ладно. Со следующего раза. 

- С этого. 

- Нет. 

- С этого, или пойдешь крутить сам. 

- Ладно. Ты вырос, сынок. Хорошо. Половина, так половина. 

* * * 

Вышли. Похожи на коробейников. Две сумки. Начинаем по схеме. 

Ноги сами бегут, руки винтят. Спорится дело. Жирные, их называют «жильцы», 

даже не замечают ничего, пропускают, ждут у дверей, чтобы дверь не закрылась. 

- Спасибо! Благодарю вас. 

Сумка полнится. Махмуд ждет. Он допоздна сегодня. Сегодня мы придем за своим. 

«Жильцы» (ну что за слово такое!) медленно погружаются во тьму. Казна богатеет. 

Ноги – то гудят, руки ломит. Работа. Осталось 2-3 подъезда пройти, чтобы заполнить вторую сумку. 

- Пашкет! Иди покурим. 

- Нет. Надо доделать. 

- Ну, хрен с тобой. А я курну. 

Замерз батяня груши-то околачивать. Холодное это дело: быть на стреме. 

- Ой, бабушка, стойте! Не закрывайте дверь! 

Старушка остановилась и глянула. Пропустила в подъезд. А что за глаза у нее… 

Необыкновенные какие-то. Будто светятся. Будто видят насквозь. 

Пашкет оторопел и встал. 

Бабуся медленно пошла по ступенькам на второй этаж. 

Пашкет стоял и глядел на лампочку. Чистая. 

Бабуся стала у двере й и роется в кармане. Ключ ищет. 

Тут с Пашкетом случилось нечто автоматическое. Он протянул руку и вывернул лампочку. 

- Ой! – Сказала в темноте старушка. – Это ты, что ли, свет выключил? 

- Я не выключил. Я вывернул. 

- А зачем? 

- Ворую. Продаю потом. Жить-то надо. 

- А… 

Старушка замолчала, обдумывая слова. 

- Так ты, вот что…ты вверни мне обратно-то, а то, ведь, я ключ не воткну в дверь никак. 

Пашкет ввернул. 

От яркого света пошли ослепительные блики и старушка все никак не могла попасть ключом в скважину. 

Пашкет поднялся наверх, взял из ее руки ключ, вставил и повернул два раза. 

Дверь открылась. 

- Вот. Готово. Проходите. 

- Спасибо. 

- А вы меня не боитесь? 

- Нет. 

- А вы сколько раз в день едите? 

- Да когда как…что за вопрос у тебя…то один раз поем, а то два. Больше не тянет. 

- Тогда мне вас бояться нечего. 

Старушка улыбнулась и Пашкет понял, что она не очень-то уяснила себе его слова. 

- Потому что вы меня понимаете… правда? 

- Да… 

Бабуся, кажется, хорошо делала вид, что не боится, и вот только на этих словах она вдруг 

поняла, что Пашкет не придуряется, говорит как есть, и что жизнь его заставляет воровать, а не злоба. 

- Заходи… 

Она открыла перед ним дверь. 

- Я? 

- Ну да, ты. И я – тоже. 

Они зашли в прихожую, и это оказалась маленькая церковь. 

Так старушка устроила себе свое жилище. 

Она подошла к алтарю и зажгла спичками несколько свечей. 

Пашкет обомлел. 

Лики святых, Богородица и сам Христос смотрели на него строго и так ясно, так легко стало ему, что захотелось пойти и ввернуть назад все лампочки. 

- Ага, а жить на что? 

Сказал ему тут же голос разума. 

Но Пашкет его не слышал. 

Он разглядывал иконы, старинные, в золоченых рамах, настоящие реликвии. 

Его внимание остановилось на Богородице и он увидел внизу, справа «1803». 

- Такая старая? 

Он показал старушке на икону. 

Старушка кивнула. 

- Я тебе подарю другую. Эта – семейная ценность. 

Пашкет все глядел и глядел в глаза Богородице. 

- Надо же…как красиво…А вы мне подарите – эту? 

Он показал на небольшую иконку, позади всех, взял ее руками. Она оказалась очень тяжелой. Такой, что рука провалилась вниз, когда он слишком легко стронул ее с места. 

Золото… 

Старушка кашлянула нервно и сказала: – Нет. 

Тут с Пашкетом приключилась истерика. 

С ним такое бывало иногда, ведь родители пили, и бивали его, и орали, все было. 

Оттого и психика его иногда выдавала такие фортеля, что он и сам не ведал – что с ним происходит. 

Глаза его опустились вниз и он, не помня себя, заговорил быстро-быстро: 

- Ага раз значит как себе так золото да старину а как чужому так на тебе боже что нам не гоже хороши жирняки мало мы вам лампочек повыкручивали надо еще вас самих выкрутить с этой жизни насобирали себе по помойкам вот пойду да и возьму с собой эту золотую и ту еще старую тоже возьму а тебя прихлопну старую ведьму да папаша мой поможет мне он тут рядом и ножик у него есть и мешок на голову… 

Пашкет продолжал свой нескончаемый речитатив, не видя ни себя, не старушки, а только плывя в тяжелом облаке, раскачиваясь и не поднимая глаз. 

Старушка сходила на кухню за молотком и встала позади него. 

И вдруг все кончилось! 

Отпустила его напасть, бесы его устали и ушли. 

Он очнулся, хотел привстать и улыбнуться старушке. 

Удар молотком пришелся ровно в сочление височных костей, раздробил их и выплеснул 

наружу мозг. Пашкет упал. 

Он жил еще несколько секунд, слыша как стрекочет на стене телефон,  

это старушка набирает номер, а еще глухой голос отца в подъезде: 

- Пашка! Ты где там? Павлуша… 

ЗИМОЙ НА АМУРЕ 

Как же, бывает, выдергивает жизнь человека из привычного мелькания дней, из  

непрерывной смены картин родной ему природы, из райских подсолнухов и островерхих,  

в дымке, стогов. Уносит его от белых мазанок-хат, милых сердцу прудов и полей...  

В одночасье лишает вида сказочной щедрости яблонь, тенистых уголков двора, где стоит  

поставленный еще дедом стол и вкопаны отцом скамьи, от стен родного дома, в котором  

хлопочет мать и ждет своего часа в холодильнике добрая четвертина. 

Только что слышен был мелодичный украинский говор, душа нежилась закатными полотнами...  

Еще вчера радовало все, что здесь фырчит и бренчит рессорами, ржет и лает, ласкает взор или  

матерится по пьяному своему беззлобному куражу… 

И ничего этого больше нет. 

Приехал на харьковщину, в родное село, старший брат Михаил, да и сманил младшего, 

Петруху, к себе на Дальний Восток. Стучат теперь колеса, летят клочьями туманы вдоль 

рек и мостов, диву дается Петро Нечипоренко – как же велика и богата людьми земля. 

Скудна бывает планида их, голой степью лишь одаряя родившихся новичков жизни, 

а кому – и реки, полные рыбы, и тайгу, полную зверя даст. Вот и справедливость ее. 

Что выпало, то бери.  

На ветру, на камне, на круче и посреди степи строит свои гнезда человек и шумят там  

птенцы его, судачит с соседкой жена на кухне, шкворчит на плите еда и всякий рад этому  

уюту и крепости бытия, спешит домой, к родному порогу после труда и забот. 

Первые два дня, как сели в поезд, все ели да пили с Михаилом, а затем Петро устал. 

Манило его к себе окно и то, что за ним мелькало, бежало и плыло, складываясь в  

нескончаемые картины неизвестной ему, чудной и странной, по другим уставам устроенной жизни.  

Так добрались они, на седьмой день пути, до конечного пункта своих странствий, 

деревни Васильки, стоящей на самом берегу Амура, на границе, в синем своими сопками 

и небом, темно-зеленом своей бесконечной тайгою краю. 

Приветливый народ тут жил. Закатили сразу Петрухе прием, будто званный гость к ним  

заявился, да долгожданный. Петро с удивлением отметил, что брат его зачем-то  

пораздавал все привезенные абрикосы и груши, которые они так упрямо тащили за собой 

через всю страну. Но Михайло успокоил брата. Сказал, что так надо и жадничать тут не принято.  

Петро не понимал его, возражая, что жадность и бережливость – разное. 

- Понимаешь, – говорил ему Михаил, затягиваясь дорогой сигареткой, купленной на  

остатки отпускных, – Там у нас, дома – плюнь и дерево вырастет. И одна семья хозяйство  

в руках завсегда удержит. Потому и бережливость в чести: у кого с головой порядок – тот  

руками сыт будет. А коли нет у человека царя в голове, то и хозяйство у него худое. 

Кто ж ему потакать будет? А тут – суровая зима, длинная. Лето коротко, неурожаи часты, 

в одиночку хозяйство не вытянешь, без помощи людской не проживешь. Стало быть,  

принято помогать, последним делиться. Вон Юрка, сосед, как сохатого на охоте завалит, 

так всегда поделится. Как же я его детишек абрикосами обойду? Их тута нет, они деткам  

здесь – как мороженое, брат. 

Постепенно, осмотрелся в здешней жизни Петро, и по нраву ему пришлась она. 

Желание скопить денег быстро прошло, оттого, что и не тратились тут они слишком, 

и копились сами собой, да и довольно их было. Колхоз на ногах крепко стоял, платили  

хорошо, жаловаться грех. Все самотеком. 

Так и жил он тут уже третий год, не строя планов, не намечая дат, но приглядывал себе  

будущую жену. Была тут одна красотуля… 

Рыбачили всласть, на охоте были, заготавливали на зиму пельмени и квасили капусту в  

бочонке, гнали втихаря самогон и привыкали к этому краю, прикипали к нему душой. 

Все тут были пришлые в разных поколениях, всех пленили здешние красоты и просторы, 

тишина, свобода и труд в удовольствие. 

Разве что, соседи через Амур были уж больно беспокойные. 

Председатель их всекитайского колхоза сбрендил совсем.  

Лектор в клубе такое рассказывал – хоть стой, хоть падай. Как воробьев всех постреляли у  

себя на полях, по приказу Мао этого ненормального, как потом всякая тля да гусеница  

урожай сожрала, да много чего. Кино показали документальное.  

Ох, и народ, все в тужурочках, со значками, чисто октябрята какие, и орут, глаза вылупив, 

насколько возможно, цитатниками машут. Макаки, а не народ. 

По утрам врубали радио и мявкали на всю реку свои песни целый день.  

Для настроения. 

Листовки иногда бросали в Амур и прибивало их к берегу. 

Поганенькие листовки… 

Злые. С кучей ошибок и несуразицы…грамотеи. Все войной грозили. 

И полезли бы, и стали бы делать то, что хотели, ведь и пограничников убивали, 

вырезали им звезды на спинах, выкалывали глаза. Команда была «не отвечать на  

провокации», пока не сунулись они уже по льду толпой, кучей, с танками, с минометами. 

Низкий поклон герою, комзатсавы, не дождавшись приказа из Москвы, самовольно две  

секретных установки и долбанул с обеих сторон по первой волне 

наступавших.  

Как корова языком.  

Говорят, все оплавлено было, одни жженые потроха по острову, боекомплекты  

на людях взорвались, внутри танков: такой градус, выходит, образовался… 

И как рукой сняло. 

Прекратились истерики и провокации, но злоба шла с той стороны вместе с ветром. 

Затаили ее недавние «братья навек». 

Выезжая на лед, 18 декабря 1979 года тракторист Петро Нечипоренко зашел в сельсовет и  

взял бумагу, разрешение на выезд. 

Надо было разгрести на льду реки площадку от снега, довольно большую.  

Мороз спадал. С юга, с Китая дул крепкий ветерок, предвещая оттепель. 

В полдень, когда работа уже была почти сделана, подъехал «газик» и брат Михайло  

заскочил к нему в кабину бульдозера. 

Принес обед, да бутыль свекольной вонючей самогонки. 

- Ты много не пей, – сказал он брату, – Стакашку-то перекинь с обедом, да дремани.  

Работы нет, но ты ж нашего командира знаешь – заявишься раньше времени, так он тебе  

придумает работу. Так что не спеши, под вечер приезжай, а на базе добьешь бутыль-то. 

Петро поел и выпил с братом, а перед тем как подремать, решил доделать площадку, 

чтоб потом не маяться. В сон клонило хорошо, но он взялся все же за рычаги и покатил 

по льду, борясь с охватившей истомой. 

Захотелось выпить еще, и тогда он остановил своего «Умку», так назывался его  

бульдозер, и звезда еще была нарисована. Выпрыгнул на снег, обтер им лицо,  

встрепенулся. – Вот так, – подумал. – Теперь можно и тяпнуть.  

Вскоре сон взял свое. Петро не удержался. Уснул за рычагами. 

Заправленный солярой по самые уши, «железный конь» дырчал и дырчал…В кабине было 

тепло и совсем не ощущалось ничего тревожного, беспокойного – напротив, снились 

ему Ялта и Алушта и девушка-бармен в винном зале, красивая, с объемистой грудью… 

Девушка солнечно улыбалась и на милом, певучем, чудном как Днепр при тихой погоде, 

родном языке вежливо предлагала ему не приставать к ней, а проснуться, выйти из  

кабины и отлить, пока не случилось с ним лютого конфуза, после которого и домой-то 

стыдно будет появиться… 

Петро вздернул головой, закрыл рот и проснулся. 

С неохотой проснулся, потому что хотелось бы ему знать – что там было между ним  

и девушкой дальше. 

Всю сонливость его как рукой сняло, как только сознание включилось и довело до его  

сведения следующую картину: глубокая, темнющая ночь. Глаза выколешь – не заметишь 

разницы. Хотя, еще вот что – плотный, стеной висящий снег. И ни огонька…  

Огоньки-то, может и были, но за такой плотной тканью снегопада они только угадывались,  

да так ненадежно, так хрупко светили эти звездочки, что казалось, 

будто они сами слепились из снега, и только кажется теплом их мерцающий свет. 

Петро сделал неотложное дело и стал с усилием вглядываться в снежные искорки. 

Трактор все работал, уткнувшись в сугроб, а на ум шли очень нехорошие, дрожащие  

мысли, сбивающиеся в легкую панику. 

Он вспоминал, как слово за слово, как хлопнули по стаканчику, закусили с охотцей  

мерзлым салом с луком и теплой еще картошкой с соленым крепким огурчиком, и что  

хлеб был свой, печеный, душистый, ржаной. И Михайло побег в контору по срочным делам,  

а Петро, не спеша, доел обед… 

А что было дальше?.. 

Он обошел вокруг, осмотрел «Умку», упершегося ножом , а потом уткнулся взглядом в  

белую стену и стал еще более скурпулезно изучать редкие огоньки, пробивавшие лучами,  

будто иглами, летящие густые хлопья. Среди больших пушинок проскакивали, кружились  

и маленькие, как мошка в тайге, которую брат Мишка звал «драздрофилами» и учил –  

как спасаться от нее мазью и сигаретным дымом.  

Эта мешанина не давала разглядеть огни, но вскоре глаз привык и, все же, стал видеть тусклые шарики  

света за пеленою снега. 

Напротив Васильков – большой деревни на берегу неширокого, хорошо промерзшего 

Амура стояла маленькая китайская деревушка. 

Название у ней было…не знаю как и сказать…матерное. 

Местные-то все знали, что стыдливые картографы лишили его естества и откровенности. 

А уж сельчанами-то она звалась – как есть, приведя, лишь, ее имя в удобно-издевательский вид.  

И взрослые, и дети, вовсе не чувствовали никакой скабрезности, а что тут поделаешь? Раз они ее так назвали? 

Этим сельчане часто шокировали редких приезжих людей, которые, впрочем, быстро  

смирялись с этой прямой и ясной правдой жизни, и уже вскоре называли вещи своими 

именами не стесняясь.  

Рядом с нашим берегом возвышался плоским горбом небольшой островок. 

Его всегда было видать. Так вот. Острова нигде не было.  

Огней на той стороне, где был сейчас Петро, было меньше, чем на противоположном берегу… 

Выходило совсем нехорошо… 

– Ну, ну… – Успокоил себя Петр.  

И стал еще раз внимательно разглядывать снег и считать. 

А в голову ему все лезла картина недавнего инструктажа трактористов начальником заставы.  

Он там хорошенько расписал все ужасы допросов, пыток и самой китайской тюрьмы.  

И как возили в клетке по всему Китаю, издевались над нашими вертолетчиками, 

случайно залетевшими на чужую территорию в непогоду. 

Чем больше Нечипоренко считал, тем хуже ему становилось. 

Получалось: уснув, Петро переехал Амур и уперся в снег на той стороне. Выходило так. 

- Дак как же? Я это…шо, в Китае?!... 

Ужас потихоньку спустился к нему с небес вместе со снегом. 

Паника безысходности стала проникать в кончики пальцев, мутила разум, лишала его чувства самого себя. 

Этого не может быть. Этого не может быть. 

Фраза ходила в голове по кругу, усиливая свою громкость на каждом витке. 

- Крышка…Что теперь делать?  

Туман истерики накрыл голову с верхом.  

- Всё. Всё… Конец! Амба… 

Внезапно, будто нерв попал на другой, оголенный – сыпанули искры и взвыла боль внутри.  

Сорвалось с катушек! 

Нечипоренко, дернулся, замер и вдруг ощутил, как в голове его прозвенел трамвайный звонок  

приветом из Харькова.  

– Цзззыннь… 

И затикали часы. 

- Жили-были три китайца.  

Он оглянулся на голос. 

- Цак. Цак-цедрак. Цак-цедрак-цедрак-цедрони…  

Петро хотел заорать: «Мамо!...», но некто, старослужащий, живущий в его мозгах,  

заткнул ему рот и отвесил доброго пинка.  

Тогда он сделал несколько куриных шагов, вытягивая шею, будто убегая сам от себя, однако, голос настиг его и там:  

- И женился Цак на Цыпе… 

Он еще пробежал немного и опять обернулся в темноту. 

- Цак цедрак – на Цыпе дрыпе… 

- Я не хочу!! – заорал Петро внутри себя. 

- Цак цедрак цедрак цедрони – на Цыпе дрыпе дрымпомпоне… 

Тут сознание стало потихоньку возвращаться, и уже было ясно, что он жив и нормален. 

Просветлев умом, Нечипоренко обнаружил себя, остекленевшего взглядом, упертым в  

родные Васильки на том берегу. 

Оно вернулось!  

Сознание…хорошее…мое… 

- Що цэ я зробыв? – инстинктивно перешел Петро на родной язык, как и всякий раз,  

когда ему было очень плохо. – Чорт мэнi затрiiмав ихать сюда, за тридевъять земель с рiдной 

харькивщины, с Золочевского району… 

А там такие пруды-ставки, такие нежные липы и лучи солнца пробивают туман в саду,  

где растут дулями на деревьях сладчайшие груши, и даже простая вещь – горилка:  

не такая как где-то еще. Хочется обнять бутыль с такой великолепной горилкой  

и не отпускать ее от себя.  

Это все Михайло. Это он сманил, бiсова лапа! Он и напоил…эх, братка… 

Ну, спасибо тебе, мля…Подсобил брату подохнуть… 

- Мишка! – Прорыдал тихо себе под нос Петро, – Сто чортiв тобi у пельку! 

И со слезой на глазах погрозил брату через Амур. 

- А теперь – что? Умирать теперь… 

Стало вдруг себя так жалко, что хотелось задрать горло и взвыть, как волк на картинке. 

- Вот только этого не надо! – Петро попытался взять себя в руки. 

Так. Снег идет. Так? Китайцы ни черта не видят. Так? Но могут услышать! 

Все. Тихо! Все… 

Чем быстрее, тем лучше – надо развернуться, поднять нож. 

А дальше, погасив все фары, очень тихо, на самом малом ходу – дергать отсюда! 

Мороз, снег валит – сидят китаезы по норам. Никто не услышит. Никто… 

Только, главное – тихо и без паники. 

Нечипоренко вскочил в кабину бульдозера и погасил габаритные огни, с удовольствием 

отметив про себя, что основные фары так и не были включены. Все правильно… 

Ведь когда он уснул – был же день. Тут пошел стеной снег – поэтому он и переехал реку  

незамеченным, ведь все провода, сигнализация их – на берегу, а он до него просто не доехал!  

Он никем не замечен: ни китайцами, ни своими, иначе бы уже получил себе очередь в голову – не от тех, так от других! 

А габариты, видать, случайно включил, уже когда проснулся…ну да!  

Ходил же отлить – вот и включил для подсветки… 

Так. Это уже хорошо…Поднимаем нож… 

Медленно, не газуя сильно, как сонная рыба подо льдом, он развернулся на васильковские огни 

и покатился вперед, вспоминая матушку, архангелов и заступника нашего Иисуса 

Христа, в которого он не верил. Лишь бы до дому добраться – а там готов и в чёрта лысого поверить,  

и в Бога всемогущего, только спастись! Только бы не очередь в спину! 

Бульдозер наматывал на гусеницы холодные от страшного ожидания минуты, склеивал 

в линию продрогшие метры, полз по толстому льду, засыпанному мягким, скрадывающим  

звуки лохматым снегом, продолжавшим падать без ветра и без просвета, вертикально вниз… 

Время тянулось как водка на сильном морозе. 

Оно пыталось своими водянистыми краями примерзнуть ко всему, что находилось рядом, 

собрать на себя как можно больше пустой воды переживаний, оставляя Петру глотки  

тягучего чистого страха, который как спирт на похоронах – лился внутрь по глотку, но 

не брал, а только собирал тело в одну мощную пружину скорби. 

Он жалел себя. И, вообще, жалел, и на всякий случай.  

Ведь звука своей пули он даже не услышит, звук придет уже потом, когда свинцовая оса  

воткнет свое жало ему в спину… 

- Суки! Рожи рисовые! – материл он своих будущих убийц так, будто его уже в гроб  

положили, предварительно помыв и обрядив как деревянную куклу во все новое и чистое. 

Не пожалеют!...Эти отродья маоцзедунские – никого не пожалеют! У них там революция, 

в башке пожар. Своих бьют как саранчу и саранчу тоже бьют... и едят…  

Боже мой, Отче небесный, заступник! Верую! Как есть! Свечку поставлю…  

В райцентре часовенка есть – не поленюсь, съезжу, поставлю, только спаси! Спаси!  

Бензопилу свою подарю первому встречному!  

Петро очень уповал на Бога, оттого что больше было не на кого. Мудрый и суровый лик,  

сошедший с редко виданных им икон, выглядел как само спасение.  

Да, он готов и на жертву. Готов даже втихаря пойти в церкви подсобить бабулькам и попу,  

да что там – и послушником стать, не чувствуя при этом ни стыда, ни страха.  

Господи! Верую, что есть ты, Отче наш! 

Бульдозер тихо ткнулся в береговой выступ. 

Нечипоренко замер от неожиданности…потом все понял… 

Это берег…свой берег… 

Он перекрестился неправильно, как попало, так ведь до правил ли уже было?  

Спасся… 

Чудо…Снег помог… 

Вот он, бережок родной, огни горят… 

Ну, Мишка, гад! Фингал тебе под глаз, паскудник! Заслужил, змей – искуситель… 

Мысли о Боге как-то стразу потускнели и стали багровыми осенними листьями опадать,  

складываться в бесформенный холмик. 

Петро включил фары и выдохнул протяжно. 

Ну да, вон и дымом родным тянет, пахнет едой. 

Так. Сейчас подойдут погранцы – надо показать разрешение на выезд. 

Он порылся в «бардачке», вынул сложенную бумажку, переложил в карман телогрейки 

и закурил… 

Жмурился как кот, прикрывая глаза от дыма, затягивался крепко, а дрожь в теле все 

не унималась…требовала стакана и изощренного мата – для расслабления души… 

Слева на берегу кто-то шевельнулся и стал выбираться из снега. 

Пограничники… 

Петро уже ясно видел белые масхалаты, одетые сверху на полушубки, знакомые очертания  

«калашникова» и красные звезды на ушанках… 

Лица смуглые, с юга ребятишек призывают, в такие лютые морозяки! Узбеков, таджиков 

посылают служить. Где тут смысл? Вот еще та машина – военкомат… 

А этим и полушубков не выдали, в телогреечках. Ох, ребята… 

Зато уж потом будут в своем ауле героями. 

- Здорово, бойцы! 

Петро высунулся из кабины и протянул белый листок. 

Бойцы остановились как по наитию, замерли и долго-долго глядели друг на друга, будто  

стеснялись чего-то. Потом дружно сняли автоматы с предохранителя и наставили на Нечипоренко. 

- Э… – сказал Петро, – Вот бумага, гля! Иди, возьми бумагу, чучело… 

- Шао Цзе! – ответило чучело и дернуло автоматом: дескать, выходи с поднятыми руками!  

Нечипоренко вспотел и тут же замерз. 

Он вспомнил – Михайло рассказывал как лет десять назад тут недалеко два китайца 

прокрались ночью на заставу, сняли часового и вырезали ножами, спящих – всех до одного.  

Тихо пришли, тихо ушли… 

Без стрельбы, без гранат и криков «Ура!»… 

- Сёза…* – умоляюще прошептал Петро, – Ходи домой, а?  

И показал рукой на другой берег, – Домой ходи?...Будь ласка… 

* Сёза – мальчик (кит.)  

- А я и так – дома! – ответили ему глаза китайского пограничника. 

Петро внезапно ощутил страшный удар мысли – изнутри и прямо под темечко. 

И это была мысль не о том, что он, по своей дурости приперся на мушку китайца,  

перепутав чужой берег со своим. И не то чувство досады, когда, бывает, понимаешь - 

каков ты есть дурак. Даже мысль о родном братце, впутавшем его в эту историю, и та куда-то далеко ушла… 

Он стоял, подняв руки вверх, и думал о том, как только вот, на его глазах китаец сказал  

слова одними глазами, совсем не открывая рта – и он услышал их, да еще и на понятном ему языке!  

Так – вот как общаются животные! Так, как этот китаец! И они друг друга понимают!  

Это ведь открытие! 

Ему вдруг захотелось оправдаться, принести извинения, ведь он не враг, он маленький человек,  

тракторист, просто…мужик. 

- Ходя*…- Ласково сказал он китайцу, – Не виноват я. Их бин…драздрофил… 

* Хо Дя – китаец, китаеза, китайчонок (кит.)…в зависимости от контекста 

Петро даже показал пальцами – как мало его в этом мире. 

Тут ему стало плохо, голова закружилась, замелькали белые мухи в глазах. 

Он бережно отдал китайцу бумажку и тихо упал лицом вниз, прямо в пушистый снег.  

Зарывшись в него носом , ясно ощутил уходящим сознанием: снег был не родной. 

Он не пах солярой и углем. Вороньими следами и собачьими неожиданностями. 

Он пах чесноком и побоями. 

Чужой снег.