Ланский не выспался – диван узкий, кожа на нём скользкая, часы, заразы, тикают как метроном, отчего в голове то «долго я бродил среди скал...», то «шёл отряд по берегу...», а то вообще – «смело, товарищи, в ногу!» включаются. И ведь не остановишь, пока не допоёшь! А сна жалко, сон был какой-то... Зашибись, какой сон! Сад, вишни цветущие, а в саду – японка. Он ей розы под ноги кидает, а она на по ним босыми ногами ступает и смеётся...  

«Кофе. Кофе! Полкабинета за кофе! Нет, кабинет за полкофе! Крепкого и горячего.» Ланский брезгливо понюхал мутно-бурое содержимое одной из чашек, кучкующихся на замызганном редакторском столе. «Блин, это мы такую блевотину пили?! Не, я же помню – сперва коньяк был неплохой, потом кто-то пиво приволок, пирожки мерзкие, кофе, вроде, девочки заварили... а потом я на диване задрых. Вырубился. Двое суток не спать – это вам не хухры-мухры. Семь же только, чего я в такую рань проснулся?»  

Ланский загрузил чашки в раковину, накрыл это безобразие кухонным полотенцем, оттёр липкие круги на столе, повернул надписью к двери табличку: «Роберт Ланский, редактор отдела "Про дам и не дам», плюхнул в стакан воды, распластался в кресле и заглюкал, прогоняя гигантские глотки по пересохшему горлу.  

В дверь не постучали. Её просто открыли. В кабинет почти вбежала девушка лет двадцати пяти. Из воротника её тёмно-красного плаща с огромными белыми пуговицами тянулась длинная изящная шея, перетекающая в аккуратную головку с гладкими, каштаново-блестящими, волосами и фарфорово-молочным лицом японской гейши. Из-под плаща – изумительной формы ноги с маленькими ступнями в белых туфлях-лодочках. Почти касаясь пола, в руке девушки раскачивалась огромная, в тон плащу, сумка.  

Ланский поперхнулся, закашлялся, пролил на себя воду и икнул:  

- Изви... ик...ните. Ик. Вы...ик...к кому? – он попытался унять икоту глотком воды.  

- К вам, наверное. Иначе, что бы я тут делала? – раскосый глаз девушки подмигнул.  

- Ик... Я сейчас, – Ланский наполнил стакан и выпил его залпом. – Ик... ик...  

- Гав! – вдруг рявкнула девушка и с силой треснула ладонями по столешне.  

Ланский вздрогнул.  

- Испугались? – девушка расхохоталась. – Зато икать перестали! Здравствуйте... – девушка скосила взгляд на табличку, – Роберт Ланский! Я – Марина.  

- Здравствуйте. А чем я могу...  

- Вы в чудеса верите? – Марина поставила на пол сумку и достала из неё печатный лист. – Можете не отвечать. Я вам прочту что-то, а вы уж сами решайте, что с этим делать. Вот.  

«Началось, – подумал Ланский, но возражать не стал, – ладно, один лист, хрен с ним...»  

"Это утро начиналось как обычно, в шесть пятнадцать, и ничто не предвещало чрезвычайности событий: чёрный кофе с хлебом с сыром, на балконе сигарета, туфли, сумка, деньги, зонтик, «здрасссте!» в лифте, дождь, автобус... Давка. Девка с наглой рожей и рукой в моём кармане. Не отводит взгляда, стерва! Ну, бери уже конфету, барбариска – это вкусно.  

Остановка. Парк, аллея, и – теперь не торопиться...  

Красота кругом какая! Тополя, берёзы, липы... одуванчиков семейства – от седых до жёлто-юных... листьев влажных прелый запах... Туча – справа, слева – солнце, небо ярко-голубое... и дождём промытый воздух...  

Псы, собачники, спортсмены, тётки с толстыми задами – эти бегают трусцою, чтоб жиры тряслись активней и сбивались, словно масло, на боках в комки тугие.  

Светофор, ворота, пропуск... дверь, замок, сургуч на нитке, выключатель... Всё! На месте...  

Стол рабочий – куча папок, протоколы, описанья и – засушенная роза... Не засушенная, впрочем. Очень странная такая. И воняет формалином. А под ней лежит записка: «Никогда не видел в жизни я таких красивых женщин. Я люблю тебя, Марина.» Это что ещё? Откуда?! Был сургуч с моей печатью, на окне стоит решётка. Только кто-то бестелесный мог проникнуть в помещенье! Ладно, некогда. Загадку разгадаю чуть попозже...  

Сумасшедший день какой-то! Кофе выпить не успела, без обеда проторчала до шести. Устала страшно! Ну, теперь домой – и баста.  

Ухожу. Сургуч на нитке припечатан личным штампом.  

Вечер, дождь, автобус, давка... телевизор, книжка на ночь...  

А наутро – снова роза! И записка: «Ты прекрасна. Я люблю тебя, Марина!»  

Невозможно. Нереально. Помещение закрыто. И сургуч опять в порядке. Подозрительно и жутко. Потому что сделать это может только... Нет, не может! Бред какой-то. Просто сказки. В сказки я давно не верю. И в покойников ходячих. Мертвецы не дарят розы! И признания не пишут. Ну, не верю!  

Я – прозектор. И моя работа – в морге..."  

Марина замолчала и уставилась на Ланского.  

Ланский, сидевший всё это время с приоткрытым ртом, шлёпнул губами и сглотнул.  

- Не молчите, скажите же что-нибудь! – девушка оперлась о стол и придвинулась к Ланскому, почти касаясь его носом.  

- Ээ... Да я, собственно... А как вам такое в голову пришло? – Ланский откинулся в кресле, смутившись неожиданной близости. – Вы же не просто так это придумали?  

- Придумала?! – Марина резко выпрямилась, сжала рот и сузившимися глазами чиркнула по лицу Ланского. – Придумала, да? Придумала, я всё придумала, – нараспев произнося слова, Марина вынула из сумки пузатый пакет и, перевернув, высыпала на редакторский стол его содержимое. – Держите, Ланский! Адьё!  

Красный плащ поплыл к двери, унося стройные ноги, сумку на плече и фарфоровую головку.  

На столе врассыпную лежали с десяток странного вида роз и записок на желтоватой бумаге. «Никогда с тобой не расстанусь! Люблю тебя, Марина!» – прочёл Ланский. Резкий запах формалина заполнил кабинет... 

- Ой, Лерка, привет! Проходи! Ты где пропадала целый месяц? Загорела-то как! Здорово, что ты зашла! А наши разбежались кто куда, сижу одна... Ну как ты?  

- Я в парикмахерскую. Мимо шла, думаю, загляну на минуточку.  

- Чаю хочешь? У меня пирожные есть, мама пекла.  

- Мне нельзя – форма. Сама знаешь, иначе никак.  

- Ты выглядишь класс и загар такой... Где загорала?  

- В Ялте.  

- В Ялте!?  

- Ездила тут с одним. Да я тебе рассказывала – Слава – помнишь?  

- Ты же говорила, он на Памир уехал.  

- Примчался как миленький. Все бросил. Говорит, поехали к моим родственникам в Ялту. Дом, сад, море рядом. Жили как в раю. Родственники его меня невесткой называли, а потом все полетело к чертовой бабушке – оказалось, он ширяется.  

- Как это?  

- Ну, наркотики колет. Я как узнала, билет взяла и сбежала. В самолете с одним художником познакомилась. Здесь живет. Просил позировать для портрета. Сейчас в парикмахерскую, а потом на сеанс. Он работает пастелью по наждачной бумаге – как-то так... Слушай, можно я покурю? Твои ворчать не будут?  

- Можно, кури и я с тобой. Они тебя любят, сама не знаю, почему. Тебе все можно, а я живу под папкиным надзором, как в аквариуме. С Андреем и то урывками встречаемся.  

- Как у вас дела?  

- Замуж зовет. Говорит, на заочное переведусь, работать буду, жилье снимем, а я боюсь... Как я родителям скажу. Каждый день собираюсь сказать и трушу... Я ведь беременная...  

- Да ты что! Ой, Маришка, это же здорово! Сколько уже? А Андрей знает?  

- Нет еще. У меня только на девять дней задержка.  

- Ты Андрюшке скажи, дура! Если что, можете жить у меня первое время. Я все равно все время у девчонок. Поживу у них.  

- Правда!?  

- Конечно! Я тебе ключ дам, чтобы было, где встречаться.  

- Лерочка, ты чудо!  

- Я, может быть, скоро даже уеду.  

- Куда?  

- Ладно, потом расскажу, сейчас еще все неопределенно. Не знаешь, Игорь как поживает?  

- Спрашивал про тебя. У него новая подружка.  

- Где он сейчас?  

- Все там же – играет в свой футбол.  

- Мужики, они все такие. Если уж ударился во что-то, то хоть тресни, он все равно себе и другим что-то доказать хочет. Ну ладно, побежала, а то опоздаю. Я еще даже прическу не придумала. Ему надо, чтобы было как можно естественней. Это у всех художников навязчивая идея.  

- Ты заходи почаще, я почти все время дома после занятий.  

- Обязательно. Как я рада за тебя! Приходите с Андреем. Ну, пока.  

- Пока.  

- Одуванчик! Куда летишь?  

- Ой, напугал!.. Привет!  

- Здравствуй! Торопишься?  

- Вообще-то да, а что?  

- Может посидим минутку. Давно не виделись.  

- Ну давай, если не долго. В кафе?  

- Ты, наверное, всегда спешишь. Когда ни встречу тебя, ты все летишь, ну точно – одуванчик.  

- Да я с юга только вернулась, зашла к подруге сейчас, а там трагедия.  

- Кто такая?  

- Да ты ее не знаешь. Она с парнем встречалась, влюбилась как дура, ну и забеременела, а он как узнал – растворился, словно и не было. А у нее папаша – зверь, узнает – убьет. Аборт решила делать. Представляешь, какое у нее состояние.  

- Дела-а-а...  

- А у тебя что новенького?  

- Да что тут может быть новенького. Так, прозябаем. Тебе чего взять?  

- Мороженое.  

- Короче, Лера, засосала трясина повседневности и это трясина называется – заколачивать бабки. Знаешь же мою работу – аккумуляторы, карбюраторы, коробки передач...  

- Плохо себе представляю.  

- Вот купишь себе машину и приедешь ко мне – тогда представишь.  

- Ближайшие сто лет мне это не грозит.  

- Кстати, сколько знакомы, а я не знаю, где ты работаешь.  

- Опомнись, Боря. Я же учусь. Перед тобой будущий финансист. Я же тебе говорила.  

- Нет. Я бы запомнил.  

- По-моему, говорила. Мороженое вкусное здесь. Попроси, чтобы добавили шокалада?  

- Знаешь, я нашел именно тот перевод Ницше, о котором ты говорила.  

- В самом деле? Я уже и забыла, честно говоря.  

- Если хочешь, я его тебе отдам как-нибудь.  

- Конечно, я позвоню. Спасибо.  

- Ты же знаешь, где я живу. Заходи. Моя библиотека здорово разрослась в последнее время.  

- А я все лето почти ничего не читала, только не спрашивай почему!  

- Тогда я и не знаю, что спросить. Мы всегда встречались с тобой в компании, а один на один в первый раз. Я всегда боялся тебя пригласить на танец.  

- А мне казалось, ты всегда всех веселишь.  

- Этого мало, чтобы пригласить танцевать общую любимицу. Мне даже интересно, как это получается, что ты нравишься всем нашим мужикам, но девчонки к тебе не ревнуют.  

- Брось ты, просто у нас нормальный народ. Все, я больше не хочу мороженого.  

- Пойдем?  

- Да, а то я опоздаю.  

- Послушай, у нас сегодня вечер в кабачке. Собираемся классом – юбилей выпуска. Может сходим? Будешь моей девушкой.  

- Ой, не знаю. Это в какое время?  

- В семь начало.  

- Я договорилась сегодня как раз на мотоцикле поучиться ездить... Знаешь, если я на какой-нибудь другой день с тем парнем договорюсь, то позвоню тебе и ты за мной заедешь. Хорошо?  

- Конечно. Я буду ждать.  

- Мой автобус. Ну ладно, пока. Я позвоню в любом случае.  

- Здравствуй, теть Лид!  

- А-а, Лерочка! Заходи, заходи. Как съездила?  

- Все хорошо. Вы как поживаете?  

- Живем помаленьку. Вяжу вот. Почти закончила тебе свитер.  

- А где Шевард?  

- Паша пошел в магазин и взял его с собой. Он сейчас начал линять, так что шерсть летит по всей квартире. Хочу начесать с него на носки. Зимой носки из собачьей шерсти – лучше не надо. Проходи на кухню, я тебя чаем угощу.  

- Я смотрю, вы ремонт сделали? Обои новые.  

- Это только в прихожей. Неделю провозились с этим ремонтом. Тут был такой кавардак – черт ногу сломит. Только вчера все прибрали. Как там мать поживает?  

- Стареет, но держится пока. За хозяйством ухаживает – корова, поросенок и огород. Печку в доме переделывала.  

- А ты как отдохнула?  

- Купалась в речке нашей, загорела вот. Мамка говорит, жила бы дома, но я в деревне работу не найду.  

- Ой, девочка моя. Ей там одной тяжело управляться, вот она на тебя и надеется. И переживает тоже, как ты тут одна, да без присмотра в твои-то годы.  

- Все хорошо у меня, теть Лид.  

- Ты когда приехала-то?  

- Позавчера утром, а в понедельник уже на работу. Мамка картошку вам пришлет, говорила, и варенья. Спрашивает, почему редко пишите. 

- Писать-то шибко нечего нам, пенсионерам, да и она пишет от случая к случаю.  

- Чай вкусный. В деревне такой купеческим называют.  

- Паша любит, чтобы крепкий был. Другого не признает.  

- Я так по Шеварду соскучилась. Он такой смешной.  

- Ладно бы смешной, да еще и дурной к тому же. Ты хоть Игоря своего видела?  

- Не-а. Звонил из этого... Как его... Забыла город. У них игры на выезде. На той неделе приедет. Фотку прислал с медалью на шее.  

- Вот тоже, что это за занятие – футбол. Молодость пройдет, кем он будет.  

- Когда она еще пройдет.  

- Пролетит и оглянуться не успеешь. К зиме себе купила что-нибудь?  

- Купила сапоги и шапку. Еще из старого мамкиного платья, бархатное, помнишь, черное такое, себе платье сшила. Такое классное получилось, прямо загляденье.  

- Раньше-то бархат дешевый был.  

- А вот здесь и здесь вставки сделала из кожи и кожаный пояс широкий. Клево! Ой, дядя Паша пришел! Шевард! Шевард! Отстань! У-у, пес-барбос!  

- Ну, здравствуй, невеста!  

- Фу, какой ты колючий!  

- Держи покупки! Все хорошеешь, значит? И достанешься молодому охламону. Смотри, я ревнивый!  

- Не болтай, жених.  

- А я не буду замуж выходить.  

- Да уж ладно, разрешу.  

- Молоко купил?  

- Купил, купил.  

- Садись чай пить, свежий заварила.  

- Ты, Валерка, уходить будешь, яблок вон возьми. Тебе витамины полезные.  

- Что ж ты ее спроваживаешь, когда она только пришла. Шевард, брысь на место, крутишься тут под ногами.  

- Алло, квартира Кисилевых? Жанну пригласите, пожалуйста. Жанка, привет! Узнала?  

- Лерка, ты что ли?  

- Я. У тебя почему мобильный не отвечает?  

- Привет! Не знаю, сейчас посмотрю. Ты откуда?  

- Отсюда. Я второй день звоню. И ты не отвечаешь и домашний молчит.  

- Да мы с дачи только что. Все выходные на даче были. А ты давно приехала?  

- Два дня, говорю. Слышь, Жанк, у тебя как со временем?  

- А что?  

- Приезжай ко мне прямо сейчас.  

- Зачем?  

- Одну вещь надо, чтоб ты посмотрела, а то я не знаю...  

- Что за вещь?  

- Да платье. Сегодня надевать надо, а я его еще не носила, и не знаю, как сидит. И поболтаем заодно.  

- Ладно. Подкачу часам к трем, только ты дома будь.  

- Буду. Не опаздывай, ладно? Мне к семи нужно готовой быть.  

- Куда собралась-то?  

- Потом расскажу, приезжай.  

- Ну, наконец-то. Привет!  

- Я из-за пробок задержалась. Народу везде, духотища, пока доехала... Фу-у, дай чего-нибудь попить.  

- Сейчас принесу.  

- Я ненадолго. Мать на дежурство сейчас поедет, а мне за Наташкой присматривать.  

- Как там она, растет?  

- Пошла уже. Потеха с ней. Что это? Вода? Спасибо.  

- А я сегодня у Марины была – Борина секретарша, помнишь, я тебе рассказывала? Беременная, оказывается. Вот такой живот, а я только сегодня заметила. Счастливая. Говорит, скоро в декрет пойдет. У Бори теперь, наверное, другая будет.  

- А матери-то ты сказала, что замуж собираешься?  

- Сказала.  

- И что она?  

- Это, говорит, все равно, что за иностранца замуж выйти. И еще говорит, раз он такой молодой и уже в МИДе работает, то, видать, парень серьезный и все такое, ну, сама знаешь. Спрашивала, почему вместе не приехали, познакомиться. Я говорю, приедем еще.  

- Ты его после приезда видела?  

- Вчера весь день катались. Обедали в ресторане, на рынок заехали, потолкались, цветов взяли. Уже когда к машине шли – я, значит, такую охапку цветов тащу – а он платье это увидел у тетки какой-то, взял и купил. Ни примерить, ничего тебе. Для завтрашнего приема, говорит. Для какого такого приема, спрашиваю. Представляешь, оказывается у них сегодня прием для сотрудников в финском посольстве. Говорит, приглашали с женами. Я говорю, я же тебе не жена, а он – невеста зато.  

- Платье покажи.  

- Сейчас, надену. Хочет, чтобы я непременно в этом платье была. Говорит, Одуванчик, сделай мне такой подарок.  

- Как, как он тебя называет?  

- Одуванчик. Он с первого дня так меня зовет.  

- Смешно.  

- Я уже привыкла, а сначала не нравилось. Ну, смотри. Как?  

- Ну-ка, спиной повернись.  

- Сейчас, я еще туфли надену.  

- Шикарное платье, Лерка! Дорогое, наверное?  

- Не знаю, он не говорит.  

- Здесь вот так подколоть, чтобы незаметно только.  

- А декольте не большое?  

- Нет, отлично. Ты еще волосы лентой подходящей подхвати вот здесь, пониже, и будет класс!  

- Тебе, правда, понравилось?  

- В таком платье и к королеве не стыдно. Ой, Лерка, завидую я тебе. Я всю жизнь тут живу и мне никто интересный не попадается, а ты такого жениха оторвала. Когда познакомишь?  

- Знаешь, я боюсь. Я ведь еще ни разу с иностранцами не разговаривала.  

- Улыбайся, да и все. Чего там разговаривать.  

- Да я понимаю, только все равно страшно. Слушай, у меня вино есть, полусухое какое-то. Давай выпьем для храбрости, а?  

- Там вас тоже вином угощать будут.  

- Ну что, выпьем?  

- Давай, тащи свое вино. Мать все равно на работу уезжает, а от батяни от самого вечно прет.  

- Холодное. В холодильнике стояло. Вон рюмки, подай.  

- Цветы твои кто поливал, пока тебя не было?  

- Девчонки из соседней комнаты – я им ключ оставляла и они поливали... Не могу никак открыть. У меня штопор какой-то дурацкий.  

- Дай-ка я открою. Слышишь, Лерка, ты с ним еще не спала? Только не ври, ладно?  

- Один раз в машине – мы за городом были – так чуть дело не дошло. Но он сам... Говорит, хочу, чтобы у нас все не так было, чтобы красиво...  

- Алло, Боря, это я!  

- Привет еще раз! Я ждал твоего звонка.  

- Ну вот. Я договорилась на следующие выходные с хозяином мотоцикла, так что сегодня свободна.  

- Здорово! Молодец! Скажи, куда за тобой заехать? Алло-о-о...  

- Да, да... Я думаю... На Чехова школу девятую знаешь?  

- Это недалеко от "Маяка"?  

- Да-да. Я там буду ждать, где-нибудь у остановки.  

- Да, хорошо. Я через десять минут буду там.  

- Ну ладно.  

- Лера!  

- Да.  

- Ты в каком наряде будешь? Если не секрет, конечно.  

- А что?  

- Скажи хоть, какого цвета?  

- Черное платье, а что?  

- Я хочу, чтобы цветы шли к твоему платью.  

- Смешной ты. Ну, пока.  

- Лера!  

- Да.  

- Я Ницше тебе привезу, хорошо?  

- Вези...  

- Ну я лечу.  

- Здравствует, Валерия Петровна, здравствуйте! С возвращением из отпуска вас!  

- Спасибо, Александр Геннадьевич!  

- Как отдыхалось?  

- Хорошо. Хоть всю жизнь отдыхай.  

- По работе-то скучала? Поди у думать о нас забыла?  

- Ну что вы, я всех вспоминала. Груздей вот соленых домашних вам привезла и еще кое-что.  

- Пировать, значит, будем! Замечательно!  

- А у вас тут какие новости?  

- Да никаких, собственно говоря, и новостей-то. В отпусках все – и Тамара и Валентина Витальевна. Я вот остался, да Светлана, да ты вот теперь будешь.  

- Работы много?  

- Как всегда. Сама знаешь, конец месяца – сейчас начнется. Так что ты теперь наиглавнейший человек. Вон сколько табелей и больничных тебе навалили. Да ты не торопись работать-то, никуда она не денется, работа эта.  

- Да я посмотреть только, а потом вот сяду рядом с вами и вы мне что-нибудь расскажете, ладно?  

- Садись, расскажу. Чего же не рассказать-то...  

"Мы – юннаты, мы – счастливые ребята 

Нашей солнечной страны!" 

М. Матусовский 

-Если бы у тебя был цветик-семицветик, ты что загадал бы? – Толик выдернул из земли сухой колосок, оторвал от него кончик и подул через полую соломинку на муравья. Муравей отлетел в сторону. 

- Вслух или про себя? – Витя приложил к уху кулак, в котором жужжал трутень. 

- Ну, про себя, – это укромное место в лесу у небольшого стоячего пруда Толик приметил ещё вчера, когда дед показывал ему деревню. В пруду водились жабы, которых не разрешала трогать бабушка, потому что от жаб бывают бородавки. Что такое бородавки восьмилетний Толик не знал, но решил, что в том месте, которого коснётся жаба, вырастут волосы. Как маленькая борода. 

- Если про себя, то я сначала бы загадал, чтобы в меня влюбилась Ленка Егорова, – Витю привезла в деревню бабушка, чтобы он немного окреп после частых зимних простуд. 

- А потом что? 

- А потом, – Витя достал из кармана катушку белых ниток, сделал петлю, просунул в неё лапку трутня и затянул. Трутень зажужжал и взлетел, потянув за собой нитку. – А потом бы я загадал, чтобы у меня все молочные зубы сразу поменялись на взрослые, без боли чтоб. 

- А я люблю крутить зуб, когда он «на ниточке»! Ух ты, ух ты, смотри! – на склизский берег, прямо перед носом Толика, вылезла большая жаба. – Давай её словим! 

- Давай! – Витя сомкнул пальцы правой руки над очередным трутнем на цветке. – А бородавки? Ты же сам говорил... 

- Подумаешь, бородавки! – Толик поднял из травы красный сачок, которым он собирался наловить бабочек для школьной коллекции. – Надо просто поссать на руку, тогда ничего не вырастет. 

_ А если жаба тебя укусит? – теперь на нитках у Вити были два трутня. Они летали влево-вправо, и нитки перекрещивались и запутывались. – А у меня два воздушных змея! 

- Жабы не кусаются, ты чё! У них зуб нету, – Толик осторожно опустил сачок на жабу. – Поймал, поймал! А теперь чего? 

- Тащи её на берег! – Витя засуетился и стащил с себя майку. – Давай в майку её завернём! 

Жаба оказалась на редкость спокойной и сидела на майке без движения. 

- А Саня Ветров рассказывал, что они с пацанами жабу через жопу надували и в футбол ею играли, – Толик взял свою соломинку. – Надуем? 

- А она не лопнет? – Витя опасливо разглядывал пупырчатую жабью шкуру. 

- Ты чё, – Толик вставил жабе в зад соломинку, – она же резиновая! 

Надувалась жаба легко, легче воздушного шарика. Вначале она немного поквакала, выпучивая глаза, а потом, наверное, привыкла. Во всяком случае, когда раздулась величиной с маленькую дыню, квакать перестала, и, из-за вздутого живота лёжа на боку, только подрыгивала лапами и вытягивала длинные пальцы . 

- Хватит, наверное, – Толик вынул из жабы соломинку. – А давай её в воду кинем и посмотрим, что будет! 

Жаба забавно плюхнулась в пруд, покружилась вокруг себя, и четырёхлапым тёмно-зелёным мячиком осталась лежать посередине водоёма. 

- Поссать надо, – сказал Толик, – чтобы бородки не выросли на руках. 

- А я не трогал жабу! – Витя углядел нового трутня и поймал его в кулак. 

- Всё равно надо, – уверенно сказал Толик. – Ты жабу в свою футболку заворачивал, тебе через кровь может передаться. 

- Ладно, пойдём, – Витя привязал к кусту уже трёх «воздушных змеев». – А куда идти? 

- Давай ссать на муравейник! Только сначала на руки, а то вдруг писи кончатся! 

Муравьи разбегались в стороны и ныряли в крохотные отверстия муравейника, но две горячие струйки мочи настигали их и смывали с муравьиного холмика вниз. 

Толик вытер мокрые руки о траву, натянул шорты и поковырял в муравейнике тонкой палкой. 

- Видишь, сколько их там! 

- А они наши писи пить будут? – Витя был на целый год младше Толика и ничего не знал о муравьях. – Что они вообще едят? 

- Они едят всё маленькое: маленьких мух, маленьких кузнечиков, маленьких червяков, – зато Толик знал уже всё обо всех, потому что закончил первый класс. 

- Нужно теперь их покормить, – Витя заметил в траве кузнечика и ловко накрыл его сложенной в горсть ладонью. – Нате, ешьте! 

Он сунул кузнечика головой в муравейник и протолкнул пальцем внутрь. 

- Пошли бабочек ловить! – Толик вытряхнул из сачка остатки тины. 

- Ты лови бабочек, а я – трутней, – и Витя побежал к жёлтым цветам на поляне. 

Вскоре мальчики усердно трудились над своей добычей: Витя затягивал нитяные петли на лапах трутней, вынимая одного за другим из спичечного коробка, и теперь у него была уже целая эскадрилья – тринадцать жужжащих и рвущихся в небо коричневых, с жёлтым пятном на спине, пчелиных самцов. 

У Толика работа была посложнее: он вынимал из банки пойманных бабочек, прижимал их указательным пальцем левой руки к картонке и, расправив бабочкины крылья, правой рукой протыкал её тельце швейной булавкой. Бабочка оказывалась пришпиленной к картонке. Какое-то время она ещё трепыхалась, пытаясь взмахнуть крыльями, но потом затихала. Иногда, – по неосторожности, не по злобе! – Толик отрывал у бабочки крыло, и тогда сердобольный Витя, оторвав и второе, ненужное уже, относил останки бабочки к муравейнику. 

- А у нас в туалете жил паук с длииинными лапами, – вспомнил Толик, – если у него лапу оторвать и положить её на пол, она двигается, как живая! 

- Знаю, знаю! – Витя обрадовался, что ему знакомо хоть что-то из того, о чём говорит Толик. – Этот паук называется косиножка! Когда его лапа двигается, нужно кричать: коси-коси, ножка! Коси-коси, ножка! Накоси мне, ножка, денежек немножко! 

- А я вижу птичкино гнездо, – Толик встал и, подойдя к невысокому дереву, захлопал в ладоши. Из кроны вылетела небольшая птица. – Видишь, вот оно, невысоко. 

Гнездо было свито из сухих колосьев и лежало на середине ветки, растущей буквой «Y». 

- Давай посмотрим, что там внутри? – Витя принёс длинную палку и ткнул ею снизу в гнездо. Палка легко поддела плетёную плошку, и та бесшумно упала на траву. В гнезде сидели два пёстрых желторотых птенца. 

- Какие хорошенькие! – Витя посадил одного себе на ладонь. – Я возьму его домой. 

- Я тоже возьму, – Толик вынул второго птенца из гнезда. – Только у нас дома кошка, она его может съесть. 

- Какие всё-таки дети у нас добрые, просто золотые сердечки! – Витина бабушка чаёвничала на веранде с бабушкой Толика. 

- Да, дети чудные, – согласилась та. – Птенчиков спасти хотели, жаль, что кошка их съела. Но вы, Анна Сергеевна, Вите не рассказывайте, расстроится мальчик. 

- Что вы, Наталья Михайловна, такие ужасы детям рассказывать! Вы-то Толику тоже не говорите. Скажем – прилетела мама ихняя и забрала птенчиков в лес. – Анна Сергеевна отхлебнула чаю. – Варенье у вас вкусное! 

- А то! Вишня в этом годе уродилась... 

Тропа, огибая огромные деревья, вела в гору. Он шел по своей территории – осторожный, хитрый, сильный, готовый к любым неожиданностям. Низко, к самой земле опустив длинную морду, он обнюхивал каждый подозрительный след. Иногда он останавливался и, поводя головой, нюхал воздух. Где-то недосягаемо высоко в кронах щебетали птицы. Если в птичьих голосах что-то менялось, он снова останавливался и слушал лес. Выпуклые черные глаза казались неподвижными, но в них отражалось все происходящее вокруг. Жизнь научила его ждать опасность всегда, в любое мгновенье, и всегда быть готовым встретить ее. С виду он мог показаться медлительным и неповоротливым из-за своей короткой шеи и тяжелого покрытия, защищающего со всех сторон, но это впечатление было обманчивым. Его мышцы в одно мгновение превращались в сталь, глаза безошибочно отыскивали брешь в обороне врага, и он делал бросок, стремительный и неуловимый; острые, безжалостные зубы впивались в чужое тело и только один исход был у врага – смерть.  

Ему осталось сделать несколько шагов, чтобы кончился подъем, но взгляд уловил какое-то движение, и он замер, напрягшись. Тревога оказалась ложной – это была безобидная желтокрылка. Она немного пролетела над травой и опустилась на цветок.  

Он еще немного постоял, прислушиваясь. Слышался лишь шум ветра, который широкой волной пробежал по верхушкам деревьев. Успокоенный, он сделал шаг вперед и увидел Чудовище!!!  

Оно возникло на тропе, совсем близко, огромное, с ярко-красной боевой окраской, и тоже заметило его. Он резко остановился и пики его панциря ударились друг о друга и поднялись страшными остриями навстречу врагу. Ноздри с шумом вбирали воздух и с шумом выталкивали обратно, и он становился горячим от крови в легких. Внутри все натянулось тугой струной, готовое сорваться в одно мгновенье, чтобы безжалостно грызть, рвать, душить и пьянеть от ощущения боя.  

Он и Чудовище стояли друг против друга и каждый ждал лишь едва уловимого движения или дрогнувшего взгляда, который выдаст намеренья, страх или отчаянье другого. Казалось, они могут стоять так вечно, но наконец Чудовище сделало первый рывок, разметав свой красный веер, и страшный рев огласил лес:  

- Мама! Мама! Скорее иди сюда! Здесь ежик! Он так смешно пыхтит!..  

Пятилетняя девчушка, оставленная мамой, прыгала во дворе в «классики», нарисованные мелом на бетонной плите. Маму сегодня отправили с производства на бахчу, на сельскохозяйственные работы. 

Во дворе много взрослых людей, детей, совсем не страшно. И покормят, и проследят, чтобы не потерялась. 

У забора появился мамин знакомый на мотоцикле: 

-Ин, поди сюда! Хочешь, отвезу тебя к маме? 

- Да, да, хочу! – вприпрыжку подбежала Инночка. 

Сильные, мужские руки подхватили ребенка и усадили впереди за бак :  

- Держись крепче, не свались!  

Инночка впервые каталась на мотоцикле, ей было страшно, к тому же неудобно сидеть, широко расставив ноги. Она крепко зажмурила глазенки и терпеливо всю дорогу «мурлыкала» песенку,которую недавно разучивали в детском саду. 

В степи, по дороге на бахчу, они остановились... Его палец пронзил ей тело. От боли Инночка вскрикнула и широко открыла глаза: 

-Дяденька не надо! Мне больно!- Пыталась спрыгнуть на землю. Но куда там – высоко!Сильно болел животик. 

- Только пикни кому! – вытирая окровавленный палец , сказал мужлан. 

Она уже ничего не помнила,- как оказалась возле мамы, как добрались до дома, куда делись окровавленные трусики. Только предательская капля крови, на  

кожаном сандалии , напоминала о происшедшем. Она неделю лежала на больничной койке и бессмысленно смотрела то в потолок, то на эту бурую каплю, поселившуюся на сандалии. 

А дядька больше никогда не приходил к маме... 

Дорогие родители и просто взрослые, будьте внимательней к жизни детей.Мы так нужны им рядом, пока в обществе есть насилие, жестокость, равнодушие. 

Иллюстрация : «Детские страхи» -napirse.ru 

81. 

А Мила на небесах! А себе – на налима! 

82. 

Турок, а коты-то, коты-то как орут! 

83. 

О, да, Надя, ещё тёще яда надо! 

84. 

Лидер вере вредил. 

85. 

О ты, дурак! Шабашка как шабашка! Руды-то! 

86. 

Каков азарт! От Вани залетела Зина в тот раз! А во как! 

87. 

Они Нила показали, Била закопали, Нино! 

88. 

Ой, осоку косой! О! 

Вариант: 

Я такой – осоку косой, о, Катя! 

89. 

Ося, милок, у Коли мясо! 

90. 

Кот, у ворон норов уток! 

Бросил Иван-Царевич курить и превратился в Ваньку-встаньку. И не ложился он три дня и три ночи. Сам измаялся и Василису Прекрасную измаял так, что закурила она и превратилась в Василису Премудрую. Курила три ночи и три дня, пока Ванька-встанька не отчаялся и не закурил вместе с ней. С тех пор курят Иван-Царевич и Василиса Премудрая тридцать три года, три месяца и три дня. А ночами спят. Вот так. 

– У меня так два раза было. Первый раз в юности, когда ночевали у меня после какой-то пьянки. Я уже точно не помню кто был, но рядом со мной легла Яна. Мы спали на полу. Постелили одеяла, какие были, и одетые попадали. Я лежал и думал о том, какая у Яны жопа. Она повернулась ко мне и стала медленно расстегивать мои джинсы. Яна делала это так эстетично, что когда залезла мне в трусы, я кончил. А второй раз, когда подобрал на улице тёлку. Она стояла у дороги в окружении дебилов, постриженных у одного парикмахера, очень перепуганная. Я спрашиваю: «Куда Вас отвезти?». Она садится: «Поехали!». Спрашиваю: «Куда?». Она: «Куда хотите». Я понял, что вечер будет не скучным.  

Она рассказывала о потрясающем празднике света, на который приехала, и о будущем сетевого маркетинга. От неё не пахло алкоголем, но то, что она была под «драйвом», – это фак. По наркоте не проходила фейс-контроль – кровь с молоком, два моста ведущих. Зомби, короче, с тренинга по маркетингу. Их, таких, целый стадион собрали. Замужем. По образованию, химик какой-то. Дочка у неё… Платье в горошек, с оборками… Берёт мою руку и кладёт себе между ног. Мы катались так минут двадцать. Потом она сняла туфли, забралась на сиденье с ногами и стала торжественно расстёгивать мне ширинку. Когда она залезла в трусы, я кончил. Мне осталось включить примерного семьянина и намекнуть на то, что она может опоздать на поезд. Я вёз её на вокзал, а она лежала в кресле, абсолютно голая, упёршись ногами в торпеду, как на приёме у гинеколога, засунув мою руку себе в кратер. Мимо проезжали автобусы, троллейбусы, набитые людьми, частники, такси... Люди радовались за меня, как родные! На поезд она опоздала, конечно. Я поступил, как подлец – сбежал. 

– О! Номер засекречен! Педик какой-то звонит. Да! Ну… Да ты, брат, сам подумай, что несёшь? У тебя семья, дети, дело какое-никакое... Хочешь в тюрьму? Если тебя примут с кораблём, – год условно, в самом фуёвом случае, а так – пять в самом офуенном. Знаешь, как поступают настоящие парни? Они берут коробок на пробу, а потом говорят: «Говно ваш товар». Давай, брат! 

Говорит: «Есть большая конфета. Давай на двоих возьмём». Орнитологи в шоке – дятлы сбиваются в стаи. 

О! Ещё один дятел! Толя, этот чёрный тазик сегодня вечером должен летать по городу! А если не будет летать, то злой дядя-водитель изнасилует тебя прямо в яме. А если ты вызовешь милицию, она тебя тоже изнасилует – потому, что злой дядя-водитель возит дядю, который насилует милицию. Давай, братозавр! 

Железобетон! Едет Толя в отпуск домой. Берёт в кредит четыре зелёных штуки, по дороге цепляет каких-то блядей, они останавливаются на полпути в кемпинге, Толя устраивает там Монте-Карло – даёт крутого бизнесмена, и сливает за три дня все четыре косых сажени. В Зажопинске каком-то! Каждый день мне звонит его жена и спрашивает – где Толя. Я нахожу этого бизнесмена, закрываю Монте-Карло, привожу Толю на станцию, сажаю в яму и Толя три месяца отрабатывает свой круиз. Как работает, так и отдыхает. Человек подземелья! За день может три машины раскидать. Я его от тюрьмы спас! Не вышел Толя на работу. В обед звонит мне следователь и спрашивает про Толю. Я еду в контору. Читаю протокол: «Я, Анатолий Батькович, такого-то года рождения, проживающий и т.д., такого-то числа находился на рабочем месте в автосервисе. Вечером, около 23.00, ко мне подошли два незнакомых парня и попросили за две бутылки водки открыть им гараж. Они сказали, что потеряли ключи. Я взял «болгарку», удлинитель и мы пошли к гаражу. Я срезал замок и открыл гаражный бокс № такой- то. Они сказали, что ключи от машины тоже потеряли. Я открыл машину Порш «Кайен», отключил сигнализацию и завел. Они сказали, что не хотят, чтобы охранник видел, как они выезжают и попросили меня выгнать машину за территорию гаражей, а сами уехали на такси. Мы договорились встретиться на дороге и заехать в магазин за водкой. Когда мы встретились, один из парней сел за руль и мы поехали в магазин. Мы остановились у гастронома, я пошел за водкой, а когда вернулся, они уже уехали. Больше я их не видел». Я занёс котлету денег, чтобы вытащить его из конторы! Последний раз Толя выступил дорого. Завёл себе любовницу, она предложила ему совместный бизнес, взяла на Толю 10.000 долларов в кредит и разочаровалась в нём. Толя звонит ей – любовь, совместный бизнес…, а она ему парит про чувства, которых больше нет. Он мой пожизненно. Как ты съездил? 

– Тяжелее поездки не было. Арестовали одну машину. По документам она новая, а на спидометре 1400 пробега. Мне звонит человек и говорит: «Машину сняли». Какому-то начальнику она сильно понравилась и он захотел в ней посидеть. Посмотрел на спидометр и она понравилась ему ещё больше. Еду в Одессу, договариваюсь с людьми, нахожу в городе электрика, он снимает панель приборов с моей машины, скручивает пробег на 400, мы ночью запускаем его на таможню и он меняет в машине панель. Я звоню в Киев человеку с просьбой разобраться. Из Киева звонят на таможню и предлагают ещё раз проверить показания спидометра. Начальник не курит, что происходит, садится в машину и бледнеет…. 

– Это, как в старой армейской байке, когда казах пошёл посрать за забор, а сослуживцы взяли лопату и просунули под забором казаху под жопу. Тот личинку отложил, встаёт, смотрит – ничего (пацаны лопату с личинкой обратно вытащили). Казах на колени и давай поклоны бить Аллаху, или кто там у них. Шайтан, короче! 

– А у нас один крендель был, земляк мой, так тот одеколон пил, как шампанское. Люди от армии с энурезом косили, а он под дембель ссацся стал по ночам, как младенец. Гурманил! Любил мешать «Русский лес» с «Сорванцом». Кофе есть? 

– Кофе пить. В автомате. Хотите? – заварят. 

– Растворимый? 

– Растворимый растворят. 

в сутках больше чем 24 часа... 

только 33 часа я говорю с тобой 

и еще 

немножко живу.... 

разомкни мне скулы нежностью и я расскажу тебе как появляется 

жизнь 

не мужчина выбирает женщину 

не женщина ждет своего мужчину 

их еще не счастливых выбирает ребёнок 

как работу над ошибками детства 

а счастливых 

нерожденный ребенок 

как благодарность 

что его еще раз не сделали рабом времени 

а оставили навсегда в сердце 

и когда он радуется 

мы плачем... 

у него мои глаза 

и твои добрые руки 

На фоне вялой осени, одевшей город в маскировочный халат и накрывшей его дымовой завесой туманов, всё, что требовалось для провала избирательной компании кандидата, это добавить в её дизайн элемент Military. Эту идею подсказала мне женщина, которую я консультировал в вопросах политтехнологий. На тот момент я ничего не знал о расстановке сил в Карантине, и кандидат, о котором шла речь, был для меня фигурой невнятной и бесперспективной. 

Моя работа никогда не была для меня ремеслом. Это творческий процесс, полотно, которое навсегда остаётся в галерее истории без подписи автора, в виде изображения вождя на плакате. В какой-то момент мне казалось, что я знаю об этом всё. 

Я ехал на встречу с заказчиком и мысленно прокручивал эпизоды нашей беседы: «У меня за плечами две победоносные президентские компании в Сории. Я – профессионал. Хотите победить? – вопрос бюджета. Не важно, чьи деньги – Сории или Кумарики. Важно, чтобы денег было больше, чем у оппонентов. Большое кино – большие деньги». Я видел будущего президента Карантины в облике Эвиты, но, в отличие от Эвы Дуарте, восставшей против мужа-тирана во имя спасения родины. 

На обратном пути мне не о чем было с собой говорить. Во мне сидел самовлюблённый бакалавр после собеседования с работодателем, который сказал ему: «Забудь всё, чему тебя учили в институте и делай, что говорят». Меня наняли, как тупого угрюмого киллера – назвали сумму и имя объекта. За мной остался выбор оружия. Звёздную Эвиту сменил лузер из массовки. Исторический плакат достался другому художнику, а мне отвели роль карикатуриста. Карьеру Бидструпа нельзя назвать несостоявшейся и это всё, что меня утешало. И ещё, меня подогревала мысль о том, что такого до меня никто не делал. Теперь у меня было два заказчика – Эва и Ануфрий. Эва знала, что я работаю на избирательную кампанию Ануфрия и предложила мне написать такой сценарий, который бы удовлетворил требования кандидата и, в тоже время, обеспечил ему полный провал. 

Она назвала его кроликом. Роджер! Кролик Роджер – Президент Карантины! – я пил водку и смеялся, как ребёнок! 

– Ложись спать! Накурил – дышать нечем! – на пороге кабинета стояла жена и смотрела на меня, как на полоумного. 

– Кролик Роджер – Президент Карантины! – не унимался я. Она ушла даже не улыбнувшись. 

Хорошо. Значит, она может проголосовать за кандидата в президенты Кролика Роджера. За него могут проголосовать студенты, пенсионеры и бездельники. Он добрый. Всё! 

А если Кролика Роджера сделать злым? Ну, не то, чтобы совсем злым – так он сам себе не понравится, а серьёзным, справедливым и даже нетерпимым. Он объявит войну коррупции, поднимет с колен армию, оживит экономику и наделает ещё массу глупостей с очень серьёзным видом. Кролик Роджер против всех! Он будет дерзким, решительным и агрессивным. Воинствующий кролик! Какой кролик не хочет быть сильным? Кто поверит в силу кролика? 

Я взял лист бумаги и нарисовал Наполеона-Роджера на фоне цвета хаки, а для ощущения реальных боевых действий добавил диагональных полос чёрного цвета. 

На фоне вялой осени, одевшей город в маскировочный халат и накрывшей его дымовой завесой туманов, баннеры кандидата Ануфрия пугали блокадой. Я гений.  

С благодарностью Ю. В. Тимошенко!