Видели ли Вы когда-нибудь, любовь коней? Нет!? О, Вы многое потеряли! Это величественное, необычайное, захватывающее зрелище! Действо! Театр!  

Представьте. Лето. Утренняя зорька. Роса на изумрудной траве. Роса на крупах коней. Народившееся светило окрашивает пейзаж в пастельные тона, а коням придает фантастические оттенки небывалых мастей. Шкура гнедой кобылы, в лучах Авроры, загорается багряно-золотистым огнем, а иссиня-черная спина вороного скакуна отливает перламутром!  

Вот, молодая игривая лошадка беспечно резвиться на бескрайнем лугу, и рыжая грива плещется в такт её упругим прыжкам… сколь изящна и легка её поступь! А сколько благородства в её влажных глазах, сколько едва сдерживаемой, затаенной радости! Она царственно встряхивает своей чудной головой и наполняет прохладу утра призывным: «И-и-и-го-го-го!» Жалко, у меня не получается передать эти звуки…  

И вот, вдалеке, как будто из той розовой полосы на восточном горизонте, появляется он. Высокий, широкогрудый, статный, черный, как крыло ворона, жеребец! Бурей летит он к своей подруге, откликаясь на зов громким и сильным ржанием! Вот он, разгоряченный стремительным бегом и предвкушением желанной встречи, уже рядом с ней. Сколько в нём нерастраченной энергии! Какой избыток силы в его крепком и быстром теле! А сколько достоинства и гордости в каждом повороте головы!  

Они некоторое время стоят морда к морде, нос к носу. И дыхание одного смешивается с дыханием другого. Ноздри легко шевелятся, ловя аромат, который пьянит обеих! Он нежно кусает её за холку и она, будто испугавшись этого, бросается прочь!  

О, эта игра!.. Это высокое искусство! Поэзия, пир чувств! Сколько красоты, любви и грации в их движениях. Кони пускаются во всю свою прыть по бесконечному лугу, отдаваясь бешеной скачке и наслаждаясь ею. Наслаждаясь тем, что они свободны, тем, что они несутся совсем рядом – голова к голове! Всё быстрее и быстрее! Сказка! Мечта!  

С обеих валит пар, когда они останавливаются. И здесь начинается таинство…  

Но, сколь невинны и чисты их помыслы, сколь естественны их желания, незамутненные ни единой каплей стыда!  

Распалившаяся кобылка нетерпеливо перебирает тонкими ногами, прядет ушами, жаждет, ждет того момента, когда этот прекрасный красавец-жеребец овладеет ею! И он, ретивый, уже сгорает от страсти! Страсть переполняет его и горячими, яростными струями вырывается через раздувающиеся ноздри! Комья земли летят из-под копыт! Конь величественно поднимается на дыбы и опускается на огненный круп своей невесты…  

Я, любуясь этими божественными созданиями, лицезря их любовь, тоже прихожу в дикое возбуждение! И, гонимый жгучим вожделеньем, устремляюсь куда глаза глядят… Конечно же, к себе домой… В свою нору… К своей жене…И там, насыщаю плоть, но, так, наспех. Без игр и ржания, без пастельных тонов и всякого изящества. А в глазах супруги нет никакого благородства и ничего затаенного. В лучшем случае – усталость… Да и я не чистокровный молодой рысак, а всего-навсего, пожилой Хорёк…  

Но, все равно, мечтаю... о кобыле!  

«Одно из самых главных событий Николина дня – выгон лошадей в поле… В этот день, парни в первый раз едут в ночное и на лугах, при свете костров, справляют свой нехитрый пир: привозится водка, закуска, жарится неизменная яишница, а после заката солнца появляются и девки. Надзора со стороны старших не полагается, и молодежь на полной свободе водит хороводы, поет песни и пляшет до утренней зари». Круглый год. Русский земледельческий календарь. М.: 1991. С. 191.  

Скажи мне, Господи, где Ты нашел такого мужчину? Ответь, Боже, почему Ты послал его именно мне? О, благодарю Тебя, Господи! Велика сила Твоя и благи помыслы Твои!  

Увидев его впервые, я чуть не лишилась чувств, и с тех самых пор, нет мне покоя! Я плачу от горя, когда его нет, и от радости, когда он рядом! Боже, я вся трепещу, даже если только думаю о нём! С ним, лишь только с ним, я вкушаю из полной чаши любви! И за всю жизнь не осушить мне этой чаши! Только бы не уронить ни одной драгоценной капли, только бы не расплескать!  

О, мой ласковый и нежный! О, мой внимательный и заботливый! Ты никогда не приходишь с пустыми руками: хотя бы горсть орехов или яблоков, но принесешь своей возлюбленной! И поцелуями прогонишь все горести и печали! Никто не понимает меня так, как ты! Ну, может быть, ещё Ты, Господи!..  

О, как сладки слова его, когда он говорит со мной! Я таю, слыша его мягкий, бархатный голос! У меня кружится голова, когда я смотрю ему в глаза! О, глаза! Проницательные и мудрые, добрые и печальные. А там, в самой глубине, горит жаркий огонь! Мне кажется – это любовь ко мне! Ведь, правда, милый? Ты же любишь меня, твою серну, твою газель, твою голубку!?  

О, песня души моей! Мой господин и повелитель! Я твоя бумага, папирус твой и пергамент! Пиши на мне свои загадочные знаки! Ты для меня альфа и омега, начало и конец… Твоя шея, как столп Давидов…Боже, что я говорю, Господи…  

Господи, как он красив, как он ангельски красив! Ничего в мире нет более прекрасного, чем его лицо, прекраснее, чем его руки! Весь ты прекрасен, возлюбленный мой!  

Господи, знаешь ли Ты, каков он в любви? Конечно, знаешь! О, это чудо! Я растворяюсь в наслаждении, как во рту растворяется леденец! Я дышу им, как целительным воздухом гор! Ласки его не знают границ, а фантазия не ведает пределов! То он могучий лев, а я – слабая лань, добыча свирепого хищника. Я бьюсь исступленно под ним и умираю в агонии, чтобы снова воскреснуть от одного его слова, и снова умереть… То он, кроткий агнец, а я – голодная тигрица с пылающим взором, готовая растерзать в куски робкого ягненка. То я добрая мать, ласкаю своё дитя и даю ему мёд и молоко груди моей… То мы – две лианы, обвиваем друг друга тугими кольцами… Или – две снежинки, кружимся в забытьи, соединив уста. Кружимся, чтобы упасть на тёплую ладонь Любви и растаять на ней, и слиться в единую, светлую и чистую, каплю нескончаемой неги… Так не хочется покидать его крепких объятий! Объятий, в которых страсть заставляет меня вновь и вновь предаваться безумству, где нет места разуму, памяти или… совести!  

Да, я грешна пред Тобою, Господи! Я не чту седьмой заповеди Твоей! Ибо сладки плоды запретных яблонь Твоих! Душа моя принадлежит тебе, Господи, чресла мои – мужу, но сердце – ему, моему герою, моему рыцарю! И пусть, тело мое Ты дал во владение мужу моему, но я втайне радуюсь, когда его похищает он, возлюбленный мой!  

Я не ропщу на то, что по воле Твоей, о Господи, муж мой – пустая, серая душонка! И не жду тепла и ласки от этого грубого животного, этого самца, что любит смотреть на похотливые игрища других и совсем не любит свою жену! Я не ропщу на это, Господи! Так и Ты не гневайся на меня…  

Да уж, в бабах-то я кой чего смыслю! Всяких видал и знавал – и толстеньких, и тоненьких, и беленьких, и смугленьких, и блондинок, и брунеток! Всяких!  

От то, был у меня амор с двумя сестричками-белочками. От то были девки, экие афродитки – крепкозады, да грудасты… а до энтого дела охочи – страх! Еле управлялся с имя! Ей бог, я, здоровый мужик – с ног валился! Неделю держался, опосля сбёг! И с той поры, чтоб с двумя зараз, ни-ни… ан нет, вру, было было у меня две подружки, но те – возрасту разного. Что помладьше, ей много-то и ненадо… Во… а со старшой-то мы всю ноченьку кувыркаемся, и так и эдак, и как бог на душу положит! Ну, прям, что твоя камасутра, ети её!  

А вобще-то, много баб перебрал. Много… А чего, увидишь какую венерку гладкую да справную – чугунок кипит, да крышка поднимается, того и гляди – сплывёт!..  

Да. Вот так. А что? Надо и расслабленье организьму давать! Ты думаешь, эт ерунда – деревья валить? За день намаешься – будь здоров! А вечерком забредешь к какой-нибудь киприде – и хорошо! Да, эт тебе не порнуха какая! Вот сосед у меня, тот дюже до порнухи охочь! Даже меня надысь вытащил смотреть, как здоровенный лошак обихаживал тощую клячёнку! Тьфу, срамота! Да и то сказать, какая польза-то от энтих картинок? Так, расстройство одно… вот с хорошей бабой, да под бутылочку винца – эт другой коленкор! Эт я уважаю! Это – мужицка забава, не порнуха какая! А сосед-то, так, мозгляк! Ему токмо и пялиться на других… Хотя, жинка у него ничего, справная. Токмо – дура! Я к ней иной раз захаживаю – орехов её принесу или яблоков. А она от меня без ума вовсе, и ноги рогаткой! А что – бобёр я ишо крепкий, дело своё, мужицкое знаю, чего ишо надо?..  

Так что, поверь, брат, в бабах-то я разбираюсь…  

«Боже мой, какие лица...» — подумала Татьяна с привычным омерзением, которого присутствующие никогда не разделяли. Самое обидное, что окружающие всегда в значительной мере воздействовали на Татьянин аппетит, а Татьяна как раз собиралась поужинать. Не то, чтобы она была рабыней своего желудка, но голодной заснуть не могла. В голову лезли пессимистические мысли или того хуже – насмешливые мечты, свойственные одиночеству: сплошь принцы на белых жеребцах с расстёгнутыми ширинками... Однако придётся перетерпеть присутствие неприятных личностей — не дома.  

Дома, конечно, хорошо: всегда можно выудить немного съестного из холодильника, чтобы поужинать с друзьями, а что делать теперь, проводя отпуск в чужом, заражённом чумой предпоследнего веселья городе?  

Едва ступив на вымощенную площадь вокзала, Татьяна уже ощущала недолговечность собственного бытия. Виной тому, вероятно, была средневековая старина, с первых же шагов подавившая всю природную непосредственность восприятия. Взметнулись ввысь острые шпили, которые пронзили, казалось, сами небеса, и серые слёзы дождя струятся вот уже неделю, не прекращая свой плач ни на минуту, лишь ослабевая время от времени.  

Татьяна любила созерцать чужую жизнь, потому что в эти моменты и свою словно примеряла к незнакомым ситуациям, впуская в собственные реалии абсолютно чужие судьбы, состоявшиеся лишь в её воображении. И теперь она продолжала излюбленные игры, провожая случившихся рядом людей в мир с появляющимися буквально из воздуха декорациями.  

Вот этот бледный хряк с самодовольными глазёнками и лысый золотозуб в адидасном трико — куда бы их пристроить?..  

Лысый вдруг подавился куском заливного мяса, а бледный хряк, перегнувшись, несколько раз долбанул беднягу по спине. Оказалось, что объемный пиджак хряка заслонил от глаз Татьяны настоящее Лицо. Его обладательница — невысокая женщина, с широко поставленными глазами, глядевшими по-оленьи грустно, сидела в уютной глубине довольно симпатичного, как теперь показалось Татьяне, ресторанного зала. С нею за одним столом находился некто широкоплечий, сидящий спиной к Татьяне, лица не увидать... Лысый Золотозуб справился с застрявшей в горле пищей, и Бледный Хряк снова утвердился на стуле, о чем Татьяна очень жалела, потому что его лицо назвать лицом невозможно даже формально.  

Смотреть уже некуда... И она приступила к выковыриванию лука из салата, занятию, поглощающему внимание практически стопроцентно.  

Снова подняв глаза, Татьяна увидела широкие плечи почти у самого выхода, и рядом миниатюрную фигурку с единственным в этом зале Лицом. И ещё! Она увидела в руке Золотозуба салфетку, прикрывшую предмет с угловатыми, угрожающими очертаниями. Салфетка уже поднималась в вытянутой руке, словно Золотозуб тоже хотел вернуть уходящую пару. Татьяна не успела ни о чем подумать, ничего рассчитать, а тарелка с недоеденным луком уже летела Золотозубу одновременно с визгом.  

Всё дальнейшее настолько смешалось в ее мозгах, что запомнилось мозаично. Сначала всплывал в памяти постепенно розовеющий Хряк, в какой-то ресторанной подсобке беседующий с нею о лежащем здесь же, на холодном кафеле, хорошо упакованном веревками Широкоплечем... (А куда делась троица ментов, со скандалом выводившая Татьяну из ресторанного зала?..)  

— Признавайся, снайпер Павлюченко, ты его сильно любишь?  

— Кого?  

— Хлопчики, покажите даме любимого мужчину!  

И Широкоплечего жутко бьют ногами адидасные безлицые ублюдки. Впрочем, Татьяна особой жути почему-то не испытывала, внутри кружилась пустота.  

— Прекратите избиение! — повторяла она. — Я его вообще не знаю.  

Её долго не хотели услышать.  

— Вот удивительно! Значит, сыграло роль обыкновенное сострадание? — наконец услышал Татьяну Хряк и снова начал бледнеть.  

— Да! Не выношу драки, насилия, а, тем более, убийства в спину.  

— Ах, как благородно! — вдруг успокоился Хряк. Даже улыбнулся. — Видите ли, мадам... Вмешиваться в чужие дела вредно для здоровья. Это могут проделывать только те, у кого нет близких и нечем дорожить...  

— Не надо пугать, — презрительно сказала Татьяна, — у меня полно близких родственников в московской милиции — достанут.  

— Ой-ой-ой! Не пугайте нас Москвой, — зарифмовал Хряк. — Мы эту кость из горла, слава богу, вынули. Путаешься тут под ногами... Мешаешь...  

— Я этого человека совсем не знаю, но он тут один среди вас, связан, и мне его жалко.  

— А меня ничуть не трогают твои переживания, они – твоё личное дело... А вот мешать нам – непозволительно. Не только потому, что он виноват. И должен быть наказан... Долго объяснять... да и к чему? Ты ведь осталась без горячего? — неожиданно ласково спросил он. — Любишь мясо?.. Сейчас мы для дорогой гостьи из солнечного Магадана котлетку сделаем. Человечинка вкусная!... Тебе натуральную или рубленную?  

— Прошу вас, не нужно! Он все понял! Пожалуйста, отпустите его.  

Адидасные ублюдки заржали.  

— Желание дамы — закон, — жёстко сказал Хряк, картинно приложившись к руке Татьяны. — Мы его отпустим. Но только с вами.  

— Прекрасно! Отпустите его со мной.  

Тут неизвестной продолжительности отрезок жизни Татьяны обрушился в невосполнимый провал.  

Потом она очутилась среди нагромождения коробок и ящиков. Вокруг гудело — ревел мотор. Глаза не открывались, было невыносимо больно, да и куда смотреть, если нет ни огонька. Татьяна необратимых изменений в организме более не нашла и решила исследовать окружающую среду.  

Надо выбраться! Спрыгнуть на ходу...  

И вдруг поняла — это не земля, а воздух. Не автомобиль, а вертолет. И его путь в ночи не ясен.  

В лицо Татьяны ударил убийственный свет. Глаза, казалось, лопнут. Это был обычный карманный фонарик. Всего-то! А Татьяна зарыдала в голос... Ее подняли, посадили на сиденье рядом с лысым Золотозубом, которого она узнала по оскалу, выплевывавшему певучие украинские фразы, понятые Татьяной лишь наполовину.  

— Помешала мне, так? Добре, пани, добре. Гордишься. А не надо. Геройский поступок совершила, так? Но это момент такой случился. Проверь себя на терпение теперь. Посмотрим, что ты будешь делать с этим птенчиком, когда ему перебьют крылышки...  

Потом ее выбросили в темноту, и она катилась по земле. Ощущение травы под пальцами и обступивших со всех сторон запахов. Глаза всё ещё не открываются — так опухли. Ощущается холод и даже сквозь опухшие веки — свет.  

Застонал Широкоплечий неподалеку.  

— Где мы? — спросила Татьяна, приоткрывая веки пальцами.  

В ответ услышала исключительно непечатное и недоуменно пожала плечами:  

— Ну, в чем дело?.. О чем речь?.. Я лая не понимаю.  

— Дура, значит, — зло сказал Широкоплечий.  

— Это безусловно. Может, чем помочь? — спросила Татьяна.  

— Уже помогла! Ты меня не добьешь, значит, долго промучаюсь. — Широкоплечий шевельнулся и, резко побледнев, затих.  

— Нет! Не надо! Не надо умирать так быстро! — глаза Татьяны от испуга открылись, хотя и не полностью.  

Она схватила Широкоплечего за руку, он закричал. Даже скорее – взвыл.  

— Руки! Руки сломаны!  

— Ой... — заплакала Татьяна, — простите, простите меня... Я не знала...  

— Ладно, не ори...  

— А где мы сейчас находимся, вы не знаете?  

Через некоторое время Широкоплечий смог ответить:  

— Скорее всего, где-то внизу. Но в горах. И это смерть.  

— Разве обязательно? Ведь отовсюду человек может выбраться. Я вас понесу.  

— Не смеши. Это явно не наши Карпаты. Какие-то чужие горы. Вблизи тропы нас не оставят. И даже вдали. Здесь наверняка троп нет. И я бы тебя не вывел, наверное. Нести собралась — смех один...  

— На земле уже давно не существует мест, где не ступала нога человека. И вряд ли здесь исключение... Вот только плохо, что я ничего не понимаю в переломах. Может, вы знаете, как оказать первую помощь?  

— Найди шины.  

— Что?..  

— Ну, просто прямые палки. Штуки четыре.  

Татьяна убегает через поляну в лес, долго выбирает и никак не находит достаточно прямых веток на деревьях. И, наконец, споткнувшись, падает. Оказывается, на земле полно хвороста. Он сух, лёгок, запросто ломается, но совсем прямых отрезков просто не существует. Остаётся набрать охапку побольше и... пусть сам выбирает.  

— Какие лучше?  

— Да любые. Отломи так, чтобы хватило от пальцев до локтя. Это для левой. Вся кисть разбита... Правую придется прибинтовывать к туловищу: здесь еще и ключица... Ха, прибинтовывать!.. А чем? Эти ... даже веревки пожалели, чтобы повеситься.  

— Может, рубашкой?  

— Мне ее не снять. И ты не пытайся — бесполезно. Жаль, что бабы нижних юбок теперь не носят.  

— Еще как носят! Особенно пожилые. У меня, правда, не юбка. — Спрятавшись в траве, Татьяна из-под шерстяного платья извлекла тонкую хлопчатобумажную трикотажную майку с длинными рукавами, которая защищала кожу от раздражения ворсистой материей. Делая из майки бинты, она вконец замучилась и не замечала ничего вокруг.  

— Не шевелись! Ползет змея, — тихо сказал Широкоплечий.  

— Нам — путь да дорога, а змее — пень да колода! — тут же испуганно откликнулась Татьяна. — Сейчас уползет.  

Змея действительно уползла. Чтобы не слышать душераздирающих от боли матов, Татьяна громко и  

бестолково рассказывала, дрожащими руками накладывая шины, об этом наивном заклинании, об умершей бабушке, научившей не бояться змей, о том, что знает заговор, не дающий вырасти посеянному маку и еще всякую попавшуюся на язык дребедень из ничего не соображающей головы. Несмотря на быстроту и громкость Татьяниной речи, голос ее служил незначительным подголоском для рычащего обо всех змеях и бабушках на свете голоса ее пациента. Наконец процедура окончена. Оба измучены, покрыты холодным потом. Немного полежав, отдышавшись, Широкоплечий пробует встать на ноги. И это ему удается!  

Татьяна радостно визжит, прыгает, радуется...  

— Прежде всего надо найти воду, а не скакать по горам, как коза, — окорачивает ее радость Широкоплечий.  

— Теперь-то мы все найдем! Не нести же. Здесь обязательно должны быть хоть какие-то люди.  

И они медленно, осторожно двинулись в путь.  

Воду нашли быстро. Вернее, не нашли, а увидели, выйдя па плоскую вершину невысокой горы. Рукой подать — с полкилометра вниз — до удлиненного узкого озера, лежащего перед ними. Татьяна обрадовалась, а Широкоплечий заметно помрачнел.  

— Да, это не наши Карпаты... Об озере забудь, туда нам не добраться. Пойдем поверху, поищем ручей.  

— Но ведь так дальше!  

— Зато вернее. Ты была в горах хоть раз? Хотя бы как туристка?  

— Нет, я все отпуска провожу в городах, потому что целый год живу вдали от цивилизации, на природе.  

— Природа, конечно, не горная?  

— Конечно. Скорее, пустыня.  

— Ну вот. И не говори глупости.  

— Все. Молчу.  

— И не надейся, что я в этом ас. Все мои вылазки в горы — только на шашлыки с друзьями. И то — на обочину шоссе. Есть один приятель — альпинист, так его рассказы вроде как у рыбаков и охотников...  

Срывая ягоду, похожую на костянику, Татьяна неожиданно для себя перешла на «ты»:  

— А ты знаешь съедобные травы?  

— Салат из одуванчиков, — засмеялся Широкоплечий.  

— Да, не густо. Слушай, а как тебя зовут?  

— Андрей. А тебя?  

— Татьяна.  

— Знаешь, Тань, давай передохнем.  

— Давай. Только подойдем к лесу. Вон у того дерева присядем.  

— Договорились. А по пути ответь мне на такой вопрос. Ну, это понятно, что в горах ты — не дома. И врач ты — никакой, и медсестра — хреновая. Но хотя бы с обязанностями няни ты можешь справиться, или нужно специальный университет окончить?  

— Без учебы не обойтись, — ответила Татьяна, — а что нужно?.. Ой, прости, прости. Я, дура старая, ничего не помню. Сейчас все сделаю, помогу, только диктуй, как.  

— Сначала расстегни...  

Оказывая эту необычную помощь, Татьяна неоднократно пожалела, что ей некому будет рассказать, — ну, нет в мире людей, достаточно близких. Впервые она проделала то, что снилось ей в стыдных снах, проделала заботливо, нежно и ласково, правда, не совсем за тем, но и в стыдных снах эти действия далеко не простирались...  

Двое людей продолжают путь, уже незримо и крепко связанные. Они молчат, но думают об одном и том же.  

— Тебе не стыдно? — в голосе Андрея появились какие-то незнакомые интонации.  

Татьяна ничего не ответила.  

— А я, кажется, лучше бы умер.  

— Я сделала что-нибудь не так?  

— Так, так. И все равно...  

— Не беспокойся о пустяках. Нужно придумывать обед и ночлег тоже. Есть хочется! Я ведь вчера осталась голодной.  

— Из кабака — голодом? Смешно.  

— Мой салат улетел Золотозубу, а потом меня менты увели сразу же.  

— Явно поспешила... Наше счастье, что не зима, а лето сейчас, и впереди — осень: грибы, ягоды, травку будем есть... Кошмар... Посмотри у меня в заднем кармане, там был ножичек.  

— Ничего нет.  

— А зажигалка?.. Может, не там смотришь?..  

— Ничего нет. Пусто.  

— Картина Репина: «Приплыли...» Нам не оставили ничего.  

— Наплевать, — успокоила Татьяна, — как-нибудь переживем. Огонь можно вручную добыть.  

— А ты пробовала? — не поверил Андрей.  

— Нет. Зачем мне? Но по телевизору видела. Мальчик лет двенадцати оказался на необитаемом острове и прожил там несколько месяцев. Все сумел: и огонь добыть, и воду найти.  

— Так по телевизору всегда складно врут.  

— Это не вранье. Огонь легко получился: особым образом оборачивается обыкновенная палочка обыкновенным шнурочком, и знай, дергай этот шнурочек в разные стороны. Надо экспериментировать.  

— Будет у тебя такая возможность... Хотя при наличии спичек и склянки с бензином эксперимент точно получился бы.  

— Где будем брать шнурок? — Татьяна пропустила мимо ушей сарказм Широкоплечего.  

— А ты оставшийся рукав от своего тельника не прихватила?  

— Прихватила, а как же?.. — сказала Татьяна, к чему-то прислушиваясь.  

— Ну, вот и...  

— Стой! — вдруг свистящим шепотом выкрикнула Татьяна. — Слушай! Сквозь шум близкого леса угадывался посторонний звук.  

— Река! — сказал Андрей. — Идем туда.  

Подобраться к воде оказалось не так просто. Много раз, неудачно начав спуск, приходилось возвращаться, идти в обход, искать хотя бы слабое подобие тропы. Кое-как спустились. Привязав рукав превратившейся в бинты майки к шлейкам на брюках Андрея, Татьяна шла сзади, контролируя его равновесие.  

Река была зеленого цвета, очень холодная и очень быстрая. Вода в ней была чиста и замечательно приятна на вкус. От холода ломило зубы.  

Намочив оставшийся рукав майки, Татьяна осторожно промыла раны своего спутника, наблюдая, как постепенно проявляется из-под кровавых потеков его лицо. Конечно, ну конечно, это было Лицо, несмотря на многочисленные синяки и ссадины. Может быть, так произошло бы с каждым? Если оторвать от ресторанной жратвы, денег, бандитских друзей и вообще от цивилизации? Татьяна пожалела, что нет перед ней Бледного Хряка, Лысого 3олотозуба и остальной безликой компании: переломать бы им руки...  

— О чем думаешь? — прервал ее мысли вопрос Андрея.  

— Да так, ни о чем, расплывчато и неконкретно. Мозги устали, — ответила Татьяна. . .  

— Встряхнись... В любом случае, надо переправляться. Река должна впадать в озеро, значит, ее не обойти. Назад — нет смысла.  

— А куда мы вообще идем?  

— Куда глаза глядят, и чем быстрее, тем лучше. Ночевать тут нельзя — холодно от реки будет.  

— Но как же в нее вступить?.. У меня ноги сразу же отвалятся. Зубы-то до сих пор ломит.  

— Не выпали?.. Ну, значит, и ноги не отвалятся. Давай, разувай меня.  

При переправе Татьяна несколько раз была на грани обморока от головокружения. Вода только однажды поднялась выше колена, но течение было даже не течением, а засасывающим и утягивающим насосом. Нога с трудом отрывалась от дна, моментально лишая другую точки опоры.  

«Выпусти нас, реченька, вынеси на берег, водичка, мы не рыбки, не русалки, мы прохожие людишки», — просила Татьяна безымянную воду бабкиным приговором.  

И вода их отпустила.  

Татьяна все тем же рукавом от несуществующей майки растерла ноги себе и Андрею, твердо зная, что кровообращение когда-нибудь должно восстановиться.  

— Уходить от реки страшно, а сидеть на месте — еще страшнее, — сказал Андрей, поднимаясь.  

— Другую найдем, — пообещала Татьяна.  

И они пошли дальше.  

Крупные ягоды, похожие на костянику, попадались часто и изобильно. Татьяна их собирала, тем и пообедали.  

Постепенно лес становился все более дремучим. Огромные деревья росли на телах своих павших сородичей. И живущих было явно меньше, чем павших, громоздящихся гигантскими ярусами, поросших мхом, сквозь который неоднократно проваливались ноги Татьяны. Андрей шел по проторенной ею дороге и все-таки оступился, упал, ушиб руки и надолго отключился.  

Приведя его в чувство слезами и воплями, Татьяна решила приготовить ночлег под несколькими упавшими деревьями, стволы которых образовали подобие крыши. Получилось не бог весть что, но выбора не было. Андрей самостоятельно не сумел вползти внутрь, и Татьяна придумала нехитрую «вползалку» из двух жердей, при помощи которых он въехал в убежище, как чугунок в печь на ухвате.  

До темноты осталось немного, и Татьяна начала эксперименты по добыванию огня, предварительно расчистив место для огромного костра, словно ничуть не сомневалась в успехе своего предприятия. И оказалась права: не прошло и двух часов, а огонь — горит!  

— Сегодня я многое о себе узнала, — доверительно шептала она прожорливым языкам пламени, — сегодня я сумела сделать такое, о чем не подозревала никогда. Я перешла реку. Я родила тебя.  

«Есть еще лес, — похрустывал хворостом огонь в ответ, — он самый могучий. Он побеждает даже камни, которые не горят. Я им питаюсь, но он сильнее меня».  

Лес, действительно, был сильнее.  

Многоголосый хор шептал, шумел, трепетал, рокотал, и язык его так же не был понятен, как музыка, как стихи. Татьяна и не пыталась разгадать суть в зашифрованной партитуре. Лесная речь текла волшебно и непередаваемо значительно. Татьяна просто поражалась своему непониманию, знала: он не погубит. Он спасет. Накормит. Укроет. Выпустит к людям.  

— Возьми меня к огню. Что-то озяб, — попросил из темноты Андрей.  

— Сейчас. — Она перевернула жерди, между которыми он лежал, помогла ему уцепиться за сучья ногами и не без труда вытянула его из логова.  

Он присел около костра.  

— Скажи, попросила Татьяна, — а что вы не поделили с Бледным Хряком?  

— Это Колотун, а не Хряк. Хряк — другой, — засмеялся Андрей.  

— Я с ними лично не знакома. Так что же не поделили?  

— Как что? — неохотно ответил Андрей. — Сферы влияния, как говорится. Дай мне только выбраться отсюда, я его...  

— Ну вот... Я так и знала. Тебя не научить.  

— В каком смысле?! А, ну ясно... Руки болят смертельно, а в остальном я ему даже благодарен: гуляю по горам с дамой, которая меня кормит, поит, умывает, ширинку расстегивает...  

— Фу-у-у, какая пошлость. Больше не расстегну — мучайся, понял?  

— Куда ты теперь денешься? Не бросишь ведь?..  

— Не брошу.  

«Он еще не прочувствовал мощное дружелюбие природы. Он еще слеп, глух и беззащитен, как младенец», — подумала она.  

— Не брошу, потому что ты — маленький ребенок в волчьем логове. А детей даже волки не обижают.  

— Ребенок, да?! Может, тогда ты мне сиську дашь?..  

— Следи за костром. Когда начнет потухать, позови. Я посплю. С тобой просто невозможно разговаривать.  

Наутро было так холодно... Снова начались бесконечные подъемы, изнуряющие страхом спуски. Снова они ели ягоды, снова перешли реку. Может быть, ту же самую: вода была одинакового вкуса, цвета, температуры, разве что несколько глубже и быстрее. Или показалось?  

А к вечеру за редеющими деревьями увидели всадника.  

— Принц на белом жеребце! — простонала Татьяна.  

Все-таки горы оказались «нашими» Карпатами, увиденное внизу озеро — рекой, и цивилизация была достаточно близка. И цивилизация долго не верила, что эти двое спустились с гор... В этом месте спуститься нельзя, там нет троп, говорили местные жители, и в обход не дошли бы, потому что путь и труден, и долог...  

Перелом левой руки Андрея не подтвердился, сильные ушибы и разбитая кисть ввели в заблуждение, а вот ключица и предплечье правой были переломаны безжалостно.  

Татьяну проводила в аэропорт та самая женщина с настоящим Лицом. Молчаливость и сдержанность Стефании не позволили Татьяне определить соотношение ее внешней и внутренней сущности.  

Через несколько месяцев Татьяна внезапно получила телеграфный перевод на очень крупную сумму с сообщением: «Вылетай немедленно. Стефания». Внутри у Татьяны словно что-то оборвалось и повисло на тонкой ниточке...  

Город встретил ее золотым бабьим летом. Даже камни мостовой блестели, как драгоценный металл и лоснились от удовольствия. Узкие кривые улочки замерли в приветственном восклицании, устремив вверх остроконечные шпили. Это был тот же город — и не тот.  

Устраиваясь в гостинице, Татьяна отметила торжественную церемонность персонала. Зеркала в вестибюле были прикрыты траурным крепом.  

— Кто умер? — спросила Татьяна у пожилой горничной.  

— Побачишь, — ответила та спокойно, — зараз, на другу годыну.  

И Татьяна, ничком упав на кровать, начала прощаться с Широкоплечим, к которому ее, Татьяну, привела зачем-то судьба. Зачем вот только? Ведь, все равно напрасно...  

Через два часа она стояла в толпе, задолго образовавшейся на узких тротуарчиках. Все ожидали зрелища, с интересом обсуждая его варианты и предшествовавшие события.  

На рынках и в церквях бабулькам пачками швыряли деньги, чтобы они замолили грехи усопшего, были отменены спектакли во всех театрах, концерты в филармонии, откуплены залы всех ресторанов и кафе для поминок, куда может бесплатно прийти любой желающий. Все цветы, распустившиеся к этому дню в области, уже сложили головы для украшения события.  

«Вот это размах», — грустно констатировала Татьяна. Горя она уже почему-то не ощущала.  

Наконец, показалось шествие: певчие сводного церковного хора, священники, кропящие святой водой дорогу и стоящих на обочинах... Одинаково строго наряженные детишки, разбрасывающие цветы... Вся дорога была ими усыпана, даже мостовая не угадывалась под разноцветным, пышно благоухающим великолепием... Медленно гарцующие казаки, подъезжающие к людям на тротуары, заставляющие мужчин снимать шляпы и кепки... Татьяна издалека увидела, как один из казаков замахнулся на толпу нагайкой... Медленно приблизился траурно-черный лимузин с огромным портретом. Татьяна боялась взглянуть — Лицо ли она увидит?.. Но взглянула. И вскрикнула. Это был портрет Бледного Хряка. Бедолага так и не успел приобрести Лицо на этой земле...  

Татьяна вновь начала слышать певучие разговоры:  

— Говорят, вчера в городе всех кавказцев перебили.  

— Это их рук дело, черных...  

— Да какая разница, что за мафия нашу кровь пьет — черная или белая...  

— Не скажи. Белая-то получше будет. Ненавижу всех черномазых: что армяне, что чечены — одно слово, кавказцы. Убийцы. Дикари.  

«Знаем, какие тут кавказцы...» — подумала Татьяна и начала выбираться из толпы.  

На открытом, богато убранном коврами грузовике ехал последней своей дорогой немыслимо жалкий, бледный, покойный Хряк. Среди окруживших гроб близких, у самого изголовья, Татьяна, уже уходя, отметила взглядом знакомые широкие плечи и траурную повязку на рукаве...  

В самолете она поклялась себе, что впредь каждый свой отпуск будет проводить в горах, старательно  

избегая только одних гор – Карпат...  

Водка кончилась неожиданно. Как всегда.  

Вроде ведь полно её было в холодильнике – и на тебе! А выпить просто необходимо. Сердце капризничает и отказывается перекачивать из пустого в порожнее эту странную жидкость под общим названием «кровь». Подолгу останавливается, задумывается между стуками, типа а кому нужна такая *лядская жизнь?  

Одно из светлых знамений начала третьего тысячелетия на Руси – круглосуточные супермаркеты. И купить опохмелку в любое время дня и ночи не составляет труда. Были бы деньги. Но проблема всё-таки существовала – силы колебались на исходе. А необходимость приведения себя в человеческий вид требовала немало энергетических затрат. Иначе на улицу лучше и не показываться – менты тут же « схавают», ещё в подъезде. У них на такие случаи особый нюх. Вы можете сто раз выйти на улицу трезвым и ни раза не встретить блюстителя закона. Но стоит только высунуть за дверь свой опухший от многодневного пьянства нос, как вы сталкиваетесь «носом к носу» с законниками и они волокут вас в отделение «для выяснения личности». Именно вашей личности, поскольку для прогулки в магазин за сто метров от дома вы паспорт с собой, естественно, не берёте. А зря…  

Итак, предстояло побриться...  

Современная навороченная бритва позволяет обойтись без крови почти в любом состоянии. Почти… Но на второй неделе запоя как раз и наступает именно это сакраментальное «почти», что превращает тривиальное соскребание щетины в изощренную пытку. А собственные действия – не иначе, как в героический подвиг. Но не надо аплодисментов, поскольку всё ещё впереди!  

Затяжной контрастный душ несколько сглаживает последствия. Кожа начинает похрустывать и вдруг обнаруживаешь в себе желание женщины. Абсурд, но на парадоксах держится наш бренный мир. Гормоны, блин, мать их «ит-тить»!  

Фантастически дорогой лосьон «После бритья» фирмы Mexx с запахом только что обнажённого грейпфрута вкусненько оттеняет несносный перегар и приводит «морду лица» в состояние употребления. Цивилизация-с! Дайте мне вонючего хорька, и я за хорошие деньги и малую толику времени превращу его в джентльмена!  

Несколько зёрен кофе в рот – и жевать, жевать…  

Теперь – гардероб. Заношенные джинсы – залог того, что вас неминуемо «загребут» для проверки прописки и прочей ерунды. Только высокий стиль. Вот она – заветная троечка. Скромно, без помпезности, но элегантно превращает в человека-невидимку. А чёрные круги под глазами скрываем итальянскими очками. Смотримся в зеркало – фу ты – ну ты! Пижон, блин… Пора выползать.  

Пожалуйста – всё подтвердилось: воронок прямо у подъезда. Милиционеры курят и оживлённо что-то обсуждают, но я прохожу сквозь них, как острый нож через сливочное масло. За что боролись! Но метров через пятьдесят опять отказывает сердце. Слишком много усилий по приведению себя в человеческий вид дают знать. Да и перебор свежего воздуха. Умирать сладко, но… не прилично. Собственный труп на улице – что может быть конфузней? Лезу в карман – и сразу два шарика валидола на зуб. Пять секунд – и прохладная свежесть снимает тяжкую лапу с митрального клапана. Можно ехать дальше! Осторожно перемещая тело в направлении торгового центра, невольно оглядываюсь по сторонам. То и дело глаз натыкается на одноразовые инсулиновые шприцы – бой был, но кто вышел победителем? Мелкие личные проблемы меркнут перед действительно серьёзными осложнениями соотечественников. Бомж, свернувшийся калачиком на крышке люка шахты отопления, окончательно утверждает в мысли, что я – не законченная скотина, а всего лишь одна из многочисленных заблудших овечек. Что благотворно действует на окончательно уставшее сердце.  

Вхожу в магазин – решительно, практически с нахрапом. Охранник беззаветно храпит на стуле рядом с корзинками. Кассирша сладко посапывает, уткнувшись ряшкой в мелочь. Московское время – три часа сорок две минуты. Да и я с трудов праведных весь мокрый и «до смерти четыре шага». Проснись, родная! Буханка чёрного, пачка пельменей, сметана, две «Посольской», фляжка Старого Кёнигсберга и пачка «Muratti» первый номер. Сколько? Смешные деньги…  

Выхожу мимо очухавшегося охранника на улицу и сразу за табачный киоск – здесь уютно и относительно безопасно. Срываю винт с коньяка и делаю глоток… спасительный. Фу-у! Теперь «дорога к дому» превращается в увеселительную прогулку. Иду себе, напеваю, покуриваю, на душе лёгкость необыкновенная. Менты у подъезда всё курят – «я умоляю!» – Сколько можно курить? Набрался наглости и спросил у пацанов, что случилось. Ничего особенного – на пятом этаже к пенсионеру «Белка» забежала, и ему показалось, что он в Афгане на высотке отстреливается, а патроны кончились. Вот и позвонил «02». Мол, подвезите боеприпасов. Обычная история.  

В квартире, пока я путешествовал, от открытых форточек посвежело – просто лепота! Включаю плиту и ставлю воду под пельмени, а сам срочно принимаю рюмку коньяку. Уже по-домашнему, без спешки, смакуя каждый глоточек. Вот сволочь!  

Пельмени готовятся мгновенно и съедаются влёт. Причём я употребляю их по схеме «50 – 10 – 3», то есть пятьдесят граммов водки, десять пельмешек под майонез «Скит» и три глотка пельменного бульона. После троекратного повторения процедуры организм начинает работать, то есть переваривать, ответно выделяя иллюзии, мечты… Сытость, осоловелость… Хочется спать и видеть сны, но... – « хрен вам »! Буквально запихиваю себя под контрастный душ и полчаса насилую массажной щёткой. Почти живой, почти человек…  

Надеваю дежурный джинсовый костюмчик, делаю контрольный глоток коньяка и выбегаю на улицу – через десять минут первый автобус. Фляжка в нагрудном кармане, «Рондо» под боком, валидол тут же.  

Жизнь продолжается. Мы ещё не раз выйдем из запоя, мы ещё поработаем, мы ещё…  

Великий Бог спрятал от нас свой сияющий лик! Небеса кормят земли и перси матери-кормилицы источают на ее детей благие эликсиры. Зефиры возрадовались и восхваляют и прославляют и гласят, эфир потрясая о небесных силах. Все, что способно радоваться, упивается и воскресает. И мы наслаждаемся с ними. Золотые и серебряные капли, сияющие между черной землей и потемневшим небом в полете пролетают через тело, неся с собой очищение и абсолютное освобождение от всякого негатива. И чаша уж полна, и я сама – часть этой большой, великой и сильной воды. И прекрасно это, ибо нельзя описать человечьим языком это чудо. О нем можно лишь восхищаться.  

Он был великан…  

Он был огромного роста, настоящий великан с голубыми глазами. Его большие грубые руки привыкли к тяжелой работе, но душа у него была нежная. Он любил животных, цветы, голубое небо. Однажды у реки он встретил женщину маленького роста. Она была такая милая и трогательная, что великан полюбил её всей душой. Женщина мечтала о маленьком домике с садом и кустами жасмина под окном.  

Он любил её, как любят великаны, всем своим горячим сердцем, но его большие руки тянулись к работе. Маленькая женщина устала идти с ним рядом по жизни, и как-то утром она сказала «Прощай» его голубым глазам и ушла из дома с состоятельным карликом в маленький дом, где под окном цвёли кусты жасмина.  

А великан понял, что его огромную любовь не упрятать в маленький домик с цветами жасмина под окном.  

30.09.06  

Место было скверное, гиблое. Непроглядная темень, промозглая сырость, пробирающие до костей сквозняки. Серый в полном отчаянии пробирался по едва различимой тропе, то обходя ребристые на ощупь глыбы, то ухая в зловонную, жадно чавкающую жижу. Он никак не мог вспомнить, где он и как сюда попал. Вероятно, допившись по обыкновению до невменяемости, проехал на электричке свою остановку и спросонья выскочил на каком-то полустанке. Каждый раз одно и то же.  

Казалось, прошла целая вечность. Наконец, обогнув очередное препятствие, Серый заметил проблески приглушенного света. Слава Богу! Первое, что бросилось в глаза – это громадный пёс жутковатого вида, лежащий перед мрачными воротами, преграждавшими путь. Пёс, урча, что-то грыз. Серый пригляделся, и его обильно стошнило – в этом «что-то» он признал человеческий позвоночник.  

- Да ты, Серый, слабак! – профырчала псина, оторвавшись от лакомства, – А сам-то как своего лучшего друга Вадима схавал? Ты бы видел это со стороны!  

Серый вспомнил, как пару лет назад подставил Вадима крайним в одной совместной, сомнительной сделке, и тому пришлось продать московскую квартиру и уехать вместе с женой и двумя детьми в провинцию к дальним родственникам. Вадим писал пару раз, но, не получив ответа, исчез из его жизни. От нахлынувшего вдруг стыда Серого опять начало выворачивать наизнанку.  

- Ладно, заканчивай! – гавкнул на него пёс, – Ишь какие мы сентиментальные. С благополучным тебя прибытием, Серый. А я Цербер, просто Цербер. Не обессудь, но врата я для тебя распахивать не стану – не велика птица! Да они и не открывались не знамо сколько – приржавели, поди. Давай выбирай, что тебе откусить?  

- ??!!!  

- А это здесь такая пропускная система. Хотя теоретически ты имеешь право отказаться. Как вот этот, – и Цербер мотнул мордой в сторону останков, которыми только что закусывал, – Но тогда ты даже в Ад не попадешь.  

- А куда же я тогда попаду?  

- А вот сюда – пёс неуклюже плюхнулся на задницу и похлопал себя по брюху. Вид у него при этом был прекомичный.  

- Варианты еще имеются? – деловито поинтересовался Серый.  

- Есть-есть, как не быть. Ты можешь сесть на мое место и пропускать прибывающих грешников. Работка непыльная, только скучная. Народец чаще пресноватый попадается. Это только кажется, что грешники сплошь и рядом – ребята с перчиком и хренчиком. На самом деле в них одно дерьмо. Откусишь болезному руку, а оттуда как попрет! А ведь в обязанности стража входит и уборка территории. Ты думаешь, по каким болотам и буеракам ты сюда пробирался? Это я от ворот отгребаю.  

Серый представил, сколько ему пришлось вынужденно хлебнуть по пути, и его опять начало мутить.  

- Хватит блевать-то – не в хлеву ведь. Так пойдешь на мое место, или тебе ногу откусить?  

- А сколько я...? – хотел поподробнее расспросить Серый, но Цербер оскалил зубы:  

- Не на базаре! Да – нет – и дело с концом.  

- Да...  

Серый, судорожно позевывая, почесывал задней лапой за ухом, пытаясь выудить вошь, когда на тропинке показался согбенная, громко матерящаяся фигурка.  

- Ба! Да знакомые все лица – это же Грек, кинувший меня на десять тонн баксов.  

Грек приблизился и с ужасом уставился на Серого.  

- Что, Грек, *издец пришел? – ласково спросила дьявольская собачка, облизываясь, и с удовольствием откусила ему головку.  

Екатерине М.  

«На этой скамейке в сквере холод пронизывает до костей. Голодный ветер вырывает мое сердце. Мне так тебя не хватает, моя любовь! Днем я искал тебя среди людей, а сейчас отыскиваю высоко среди ярких звезд. Зачем мы поссорились? Мне казалось среди тысяч кристальных личностей, которых я знал и с которыми общался, ты лучше всех понимала мои чувства и желания. Я так любил твои глаза, твою кротость, чуткость и такт... Почему я должен терять хотя бы одну минуту бытия с тобой? Почему должен чувствовать себя таким одиноким? Я устал быть сильным! Мне хочется быть просто твоим...»  

Под приливом сильных эмоций я отправил это сообщение по мобильному. Через секунду оно было доставлено адресату. Расстроенный, не отдавая отчета в действиях, чтобы как-то выйти из оцепенения и, чтобы не стало дурно от подступающих судорог, я машинально переключил телефон в режим Wap-Internet. Приложение загрузило стартовую страницу и я вошел в чат, где два года назад водворился в мир виртуальных встреч. Теперь там было нестерпимо однообразно. Серые диалоги, викторина, каракули, смайлики, только этого не хватало моей всепожирающей тоске. Я сменил сайт, сразу же спустившись до слова «Чат», чтобы с кем-то перекинуться словечком. Сюда я заходил очень редко и посетители данного чата меня почти не знали.  

Шел третий час ночи и в комнатах никого уже не было. Просмотрев в названиях, вдоль одной из комнат я заметил единицу. Это означало, что в комнате кто-то все-таки есть. Незнакомая мне личность под ником «Тиамо» с успехом отвечала на вопросы «Умника». Я выделил ник и запустил ОК, чтобы взглянуть, девушка это или парень. Тиамо вполне мог быть такой же молодой человек, как я, которому не давала уснуть любовь или завтрашние прожекты. Мои неосознаваемые надежды оправдались – Тиамо оказалась девушкой. Я прочесал инфо, ничего захватывающего, кроме того, что в разделе город, наподобие меня, она написала Рим.  

Я отослал обычное приветствие и торопливо втянулся в диалог.  

Ронини: Тиамо, привет. Как дела?  

Тиамо: Ронини, все хорошо. А как у тебя?  

Ронини: Тиамо, спасибо, всё ОК. Как тебя зовут? Ты бывала в Риме?  

Тиамо: Ронини, меня зовут Тамуниа. А почему «бывала» в Риме?  

Ронини: Тиамо, так ты и сейчас живешь в Риме?  

Тиамо: Ронини, Если бы! А что?  

Ронини: Тиамо, У тебя в инфо записано, что Рим твой город.  

Тиамо: Ронини, Аа... Брат у меня в Риме живет.  

Ронини: Тиамо, Я допытываюсь так скорпулезно, потому что был там в мае.  

Никогда не забыть! Было просто чудесно!  

Тиамо: Ронини, waw, фантастика.  

Ронини: Тиамо, Сколько тебе лет?  

Тиамо: Ронини, 21. Тебе?  

Ронини: Тиамо, 28. Ты чем занимаешься? Какое получила образование?  

Тиамо: Ронини, закончила юрфак. Работаю администратором в сети магазинов  

электроники.  

Ронини: Тиамо, о, великолепно! У такой девушки, наверное, и любимый будет?  

Тиамо: Ронини, это табуированная тема для меня и надолго.  

Ронини: Тиамо, что-то не понял. Что может заставить женщину твоих лет сказать  

такое?  

Тиамо: Ронини, мой жених был убит за три дня до свадьбы.  

Ронини: Тиамо, глубоко сочувствую. Какой ужас! Как это произошло?  

Тиамо: Ронини, у него был психопат-приятель. Задира и забияка. Тот перед  

университетским общежитием пристал к каким-то парням. Мой  

жених стал их разнимать, а этот подлец-приятель, как ты, мол,  

посмел меня остановить, перерезал ему ножом сонную артерию.  

Ронини: Тиамо, ужасно! Никогда не слышал такой жуткой истории. Сколько  

дали убийце?  

Тиамо: Ронини, 25, я считаю, он должен заживо гнить.  

Ронини: Тиамо, Сколько прожил твой жених?  

Тиамо: Ронини, полчаса. Он умер у меня на руках.  

Ронини: Тиамо, приятель сделал это умышленно или нечаянно?  

Тиамо: Ронини, факт налицо. Человека не стало. А ты поди и  

разберись...Умышленно или неумышленно.  

Ронини: Тиамо, ты была вместе с ними?  

Тиамо: Ронини, да, я же говорю, он умер у меня на руках.  

Ронини: Тиамо, бедняжка...Я глубоко сожалею. Ты выбрала ник в честь своей  

любви?  

Тиамо: Ронини, нет. Это он звал меня так. Тамуниа, Тамо, Тиамо.  

Ронини: Тиамо, когда это было?  

Тиамо: Ронини, 29-ого исполнится 2 года. Но я помню все, словно это было  

вчера.  

Ронини: Тиамо, какая ты внешне?  

Тиамо: Ронини, обычная девушка.  

Ронини: Тиамо, какого цвета глаза?  

Тиамо: Ронини, зеленые.  

Ронини: Тиамо, я хочу вообразить тебя! Мне так больно твою погубленную  

любовь, ты и не представишь!  

Тиамо: Ронини, спасибо за отзывчивость. Иногда вечерами читаю Библию. Меня  

успокаивает...Прости, что своей печалью и тебя опечалила.  

Ронини: Тиамо, разве есть печаль моя и твоя? Это общая боль.  

Тиамо: Ронини, человек тем и человек, что умеет сочувствовать.  

Ронини: Тиамо, ты часто бываешь тут?  

Тиамо: Ронини, да, часто.  

Ронини: Тиамо, я приду завтра. Сейчас мне надо подумать и отдохнуть.  

Тиамо: Ронини, ОК.  

Ронини: Тиамо, желаю тебе удачи, Бог в помощь.  

Тиамо: Ронини, спасибо, и тебе тоже.  

Ронини: Тиамо, до встречи. Пока  

Тиамо: Ронини, пока  

Я опустил палец на кнопку «Отмена» и некоторое время сидел, не шелохнувшись. А потом весь во власти этой переписки, открыл раздел «Сообщения», набрал текст и отправил.  

«Если нам суждено разрушить нашу любовь, я бы предпочел, чтобы конец был таким. Тиамо...»  

Вскоре дисплей телефона засветился звонком.  

1  

Девочка лет двенадцати ещё до рассвета вывела свою спокойную рыжеватую корову на дорогу, забывшую тяжесть колеса, заросшую травами, и шла по ней весь день, отгоняя слепней черемуховой веткой. Как только солнце оторвалось от далёкой линии горизонта и возвратилась вчерашняя жара, листья на ветке не выдержали ответственной роли опахала... Больно хлещут голые прутья, но им не сравниться с укусами назойливых насекомых. Изредка, всего несколько раз манили в тень берёзовые околки, где можно было отдохнуть или хотя бы отломить другую ветку, однако стояли они так далеко от дороги, что девочка побоялась потерять время. Она шла и шла к новому, за степями лежащему дому и вела кормилицу для сорвавшейся с обжитых мест, истосковавшейся без молока семьи.  

- Потерпи, Зорька, – уговаривала корову девочка, – вон уже и жильё видно, ночлег наш с тобой.  

Зорька, покорно следуя за ней, наверное, удивлялась терпению ребёнка: вместо того, чтобы упасть от усталости в первом попавшемся доме, девочка так же неторопливо прошла из конца в конец главную улицу вытянутого в длину, словно вымершего села и попросилась ночевать в крайнюю, одинаково незнакомую избу.  

Хозяйка последней избы стояла у ворот и смотрела в небо: угораздит ли грозу на разгар сенокоса. Её сохранившие яркую, но холодную, зимнюю синеву глаза медленно опустились вниз, так же внимательно оглядели и девочку, и корову. Девочка, в свою очередь, заметила, что тетка явно неласкова, хотя вряд ли обижен достатком её дом: платье на плотной фигуре тёмное, но не заплатанное, справное, а светло-голубой передник опрятен даже вечером, после целого дня возни по хозяйству. Лицо этой тридцатилетней женщины, белое и чистое, просияло бы, улыбнувшись, настоящей красотой, но губы привычно поджаты, складки кожи от крыльев тонкого носа к подбородку углубились, лоб прочертила чёткая вертикальная линия, навесив капризный излом бровей над самой синевой глаз. Она и вправду не была хозяйкой радушной, но девочку впустила, слегка расспросив. Впустила, хотя сегодня уже второй раз за это лето у нее остановился на ночлег разъездной фотограф из города, сначала собравший маленькие старые карточки у желающих, а теперь доставивший уже готовые парадные портреты сельчан – от усатого прадеда с Георгиевским крестом на груди до испуганной девчушки лет двух в ситцевом измятом сарафанчике... Впустила. Ничего – лавок хватит.  

Еще даже не утром, едва звякнул подойник, гости проснулись и засобирались, но женщина тихонько на них шикнула:  

- Спите ишо. Нынче хлебный день, возьмёте горяченького в дорогу.  

Пожилой фотограф послушно вытянулся под серой овчиной и снова захрапел, а девочка больше не уснула. Она слушала знакомые звуки и угадывала каждый шаг приютившей её женщины: "Корова. Вторая. Ого – три! Свинья и подсвинки. Овцы. Гуси. Куры. Собаки. Война только что миновала, а у них уже такое богатое хозяйство... молодцы... И как они с налогами управляются? – девочка мысленно вздохнула, – у нас никогда кроме коровы и нескольких курей никого не было. Хотели тёлочку Майку оставить, так отец разбушевался – всем тесно стало. Ни овец, ни гусей. Огурцов – и тех не вдосталь... Помидоры у людей с куста, а у нас из-под лежанки. Как специально не зреют, боятся – разбогатеем... Видно, мама права: не видать мне большой семьи, как своих ушей. Еду люблю и готовлю много. Как же не любить, если все сыты и счастливы?.. А мама варит тютелька в тютельку, без добавки, хоть наизнанку чугунок выворачивай... Ни свиньи у нас нет, ни собаки... Что сторожить? Бедность нашу?.. И всё-таки, всё-таки, как хочется домой поскорее добраться!.."  

Хозяйка, войдя, поставила на лавку молоко и, застав девочку бодрствующей, сказала:  

- Можешь не вставать доить. Хорошо отдаёт твоя корова;  

- А ведь маловато припасывалась в пути. Молоко вам за ночлег, я только в бутылочку себе налью, – ответила девочка.  

Оторвалась от икон не старая еще свекровь хозяйки, прошептав длинную вереницу утренних молитв, и теперь столь же невнятной скороговоркой бурчащая себе под нос что-то уже не касающееся Бога; сполз с полатей высокий, сутулый мужчина лет шестидесяти – свёкр, и каждый занялся своим делом: она – выкатывать будущие караваи на чёрные обширные листы, а он – ох, да что это он делает?!  

- Зачем столько соломы? – не удержавшись, спросила девочка.  

Процедившая молоко хозяйка слегка улыбнулась:  

- Сама еле привыкла. Здесь леса-то нет! Соломой топим.  

- Хватает?! И хлеб печёте?!  

- И хлеб...  

- У нас торфом топят. Или кизяками еще.  

- Забудь, – снова чуть улыбнулась женщина, – забудь... Меня двое сватали, – вдруг сказала она значительно громче, – вон, Михаил, – указала рукой на стену чуть левее угла с иконами, – и Иван из нашей Луковки. Лучше бы за Ивана пошла, – выговорила она еще более отчетливо, – он, говорят, к семье вернулся. – Она вытерла передником стекло на большой фотографии в узкой самодельной раме и добавила почти навзрыд: – Бор там богатый! Лентой течёт, как река. Ты ведь на родину мою идёшь, жить будешь по другую сторону нашего бора, на другом его берегу...  

- Какой красивый, – сказала девочка о портрете.  

- Да уж, – не поняла та. – Места грибные, ягодные, каких грибов, каких ягод там нет – не знаю. Рай земной.  

Девочка покосилась на ее свекровь, на вытрагивающиеся полушария будущего хлеба, но все-таки настойчиво уточнила:  

- Очень красивый портрет.  

- У тебя дома есть фотокарточки? – спросил, прокашливаясь, снова проснувшийся фотограф. – Могу и тебе портрет сделать. Хороша работа?.. Куда, говоришь, бредёшь-то?  

У девочки, может быть, не было своей фотографии там, куда она брела, но она пригласила:  

- Идём к нам, дядя, поищу, – и сочла необходимым поставить точку. – Очень красивый человек на портрете.  

Сама она – худенькая, стройная девочка с тонкими, не по-крестьянски изящными и по-крестьянски сильными руками, в ней нет подростковой угловатости, но далековато и до девичьей округлости, если не считать овала лица, сохраняющего округлость за счёт ярко выраженной скуластости. Спокойные серые глаза глядят с него простодушно и внимательно. Белоснежные мягкие косички точно чужие обрамляют от рождения смуглую, да к тому же поджаренную солнцем кожу. Девочка внешне обыкновенная, и, хотя тянется к любой красоте, встретившейся в жизни – берёзка это, постройка, зверёныш или человек, – сама она относительно своей внешности забот не знает. Пора не пришла задуматься.  

Солома сгорает почти мгновенно, только успевай подносить все новые и новые снопики, перевязанные жгутом из той же соломы. Но горит, судя по всему, жарко. Утро полностью наступило, когда сверху горохом посыпалась мелюзга – невыносимо на печи стало. Первым захныкал спросонья мальчишечка лет пяти, его, хнычащего, опустил на пол неулыбчивый кареглазый подросток в темных штанах из «чертовой кожи», на пришлую девочку демонстративно не взглянувший. Потом из-под складок занавески выглянули черноволосые близняшки – одно лицо, но две гримаски: лукаво улыбающаяся и нежная от румянца стеснительности, тоже улыбающаяся, но осторожно, осмотрительно. Близняшки выглянули, снова скрылись, пошушукались и, стрелой слетев с печки, умчались во двор. Девочка проводила их понимающим взглядом и снова вздохнула.  

- У тебя тоже братья-сёстры? – спросил фотограф.  

- Сёстры. Пятеро. Нет, теперь уж, поди, шесть. Я старшая.  

- Да, – проронила свекровь на сей раз внятно, – тяжеленько переезжать с такой оравой. Хозяйства-то!.. И чего на месте не сиделось?  

- Папу часто переводят, такая работа, – объяснила девочка. – Они все давно уехали, я одна осталась – экзамены сдавать. Зорьку не продали, мне всё одно идти, а с ней веселее. Только вот я дифтеритом переболела, опоздала теперь на целый месяц... – она виновато потупилась. – Там, поди, заждались молока-то...  

- Дитёнок одна скотину гонит! – возмутился фотограф. – И переживает за них ещё! А что, если гад какой по дороге?! Сколько тут – километров двести?  

- Сто тридцать, папа сказал,  

- И не собьёшься?  

- Не-е, я по карте запомнила. Скоро полпути уж, ничего.  

- Пойду с ней, провожу, – решил фотограф, – далеконько – да ладно. Волка ноги кормят. Работы поищу.  

2  

Дорога с попутчиком Настюре (а девочку так и звали, Анастасия, значит, полное имя) не показалась длиннее пройденной наедине с Зорькой. То ли березовые околки, попадающиеся все чаще, скрашивали однообразие пути, то ли веселее степь текла под ногами, когда после освежающей грозы снова жарило солнце, но жарило иначе, мягче, незаметнее, торопливо выпивая тёплые придорожные лывы, а в необъятной высоте то там, то сям опять наливались свинцом облака, тяжелели и опять уже погромыхивали, встречаясь... Но более всего помогал пути хлеб тоскующей в степях женщины. Настюра давно не пробовала такого почти белого, такого мягкого и так много. Она давно не ела вообще никакого. Из больницы выписали, как только возвратился глотательный рефлекс, а пайка в школе уже не полагалось, сунулась в райком – отказали. Хорошо, хоть экзамены разрешили сдать позже... Молоком жила, да тайком подброшенной в окно пшёнкой в холщовом мешочке, которую умыкнул дома поклонник – первый, оставшийся неизвестным. Одноклассник, наверное, один из тех, с кем рявкнула, не договариваясь, но дружно, блатную песню на первомайской демонстрации, как раз напротив трибуны с райкомовским начальством:  

Глазёнки карие и жёлтые ботиночки  

зажгли в душе моей пылающий костер...  

Когда устраивались на ночь под огромной берёзой, выросшей вдалеке от остальных, и раскладывали на чистой тряпочке свой нехитрый ужин, Настюра, смеясь, пересказала эту историю попутчику Калинычу, как пытали одноклассников поодиночке в кабинете директора школы, и она – отличница, член учкома – отвечала то же, что остальные, будто у класса была возможность договориться:  

- Кто пел?  

- Все пели.  

- Ты пела?  

- Нет, я не пела.  

- Мария пела?  

- Нет, не пела.  

- Анюта пела?  

- Нет, не пела.  

- А кто пел?  

- Все пели.  

- Алексей пел?  

- Нет, не пел... – и так далее, «сказка про белого бычка».  

Калиныч похохотал и позавидовал.  

- Слушай, Калиныч, – вдруг спросила девочка строго, – а откуда у тебя сало? Да еще и два куска.  

Фотограф засмеялся:  

- Ласковое теля двух маток сосёт. Тебя подкормить велели. Этот кусок свекровка втихаря сунула, а этот, побольше, сама хозяйка дала.  

- Странно как. Хозяйка такая красивая. И скрытная. У нее муж погиб, да?  

- Нет, дочка... Ешь, давай. Он где-то на Дальнем Востоке остался, новую семью завёл. А она с его родителями живёт, вишь... Правда, нет худа без добра. Хозяйство в доме одно, а семьи две как будто, можно двух коров держать и остальное – по мелочи... Но душу-то ей рвёт – это понимать надо! Говорят, раньше свекровь на ней высыпалась, как могла. А теперь, ишь, сидит – приушипилась, поступилась правами. Молодая гнёт, куда хочет, сама.  

- Может, он вернётся домой всё-таки? – спросила девочка, отрезая тоненький пластик желтоватого сала, – как ты думаешь?  

- Хотел, говорят. Не приняла. Гордая. А старикам как о внуках не болеть? Отписали ему, чтоб не приезжал, не бросал дочь свою дальневосточную. Здесь-то они сами присмотрят в случае чего. Справедливо?  

- Не знаю...  

Переночевали и пошли дальше – весело и нетерпеливо, не увеличишь скорость, а душа, душа изо всех сил рвётся вперед, к дому, который пусть медленно, но приближается с каждым шагом. Остался последний отрезок пути – на полдня, вот и орали эти полдня песни на всю степь, надо же как-то реализовать настроение. Сначала баловались переделками: «По военной дороге шёл татарин безногий...», а потом попросились с языка и настоящие. Так, неторопливо, маленьким певучим отрядом подошли к месту, где Настюру ждали.  

Село раскинулось подковой меж двумя речками на краю степи, прилепившись одним боком к необыкновенно спокойному, густому лесу необыкновенного синего цвета. Вблизи обычно зелены были ветви каждой отдельно исследованной сосны, но, отойдя шагов сто пятьдесят в сторону степи, видишь, как бор снова почему-то синеет.  

- Оптический обман! – догадался Калиныч. – Как профессиональный фотограф утверждаю!  

- Да точно – синий, никакого обмана, – улыбалась девочка.  

А у мостика через меньшую речку их выглядывала уже, приставив ладонь к повязанному платком лбу, маленькая худая женщина с острыми чертами широкого, скуластого лица.  

- Не подумай, что она тут целый месяц простояла, Калиныч, – сказала Настюра, – это мама моя. У неё чутьё! Всё насквозь видит.  

3  

Бабушка моя, стало быть. И, стало, быть, ни к чему гадать, откуда это у меня – насквозь видеть.  

Мама, рассказывая в очередной раз историю своего детства, предложила мне записать её, раз худо-бедно всё равно писанием балуюсь, хотя бы на память. Ну, я и записала. Приврала слегка, конечно, нельзя иначе. Меня же там не было полвека назад, и, как бы подробно потом ни рассказали – вживе побывать не получится. Впрочем, даже если получится...  

Вот за июль, и за жару, и за грозу – ручаюсь, потому что прошлым летом в это же время этот же путь мы с мужем проделали на автомобиле – для достоверности. (Дорога, я надеюсь, хотя бы во времена юности моей матери была получше: муж в течение всего пути не уставал намекать, до какой именно степени ему надоели мои литературные бзики – полно дорог не прямее, да глаже).  

И вот она – степь. Сильно изменилась. За степь, с её обожженной наготой, умытой ливнями и причёсанной ветрами, с её высушенными травами ("Смотри, сколько сена накопали!" – кричала я в детстве, изредка покидая самый дымный в стране город), за степь, за эту сегодняшнюю степь я совсем не поручусь. Только насекомые у неё в полном составе сохранили подлые привычки, несмотря на исключительно частую смену поколений. Отчего случилось нашествие посторонних растений? Не было там, даже я помню, что никогда не было болиголова в степи или, скажем, цикория в таких просто удручающих количествах. Я их вообще не помню. Чья ниша освободилась, которые из трав не искать сегодня?.. Я не знаток. Вот тысячелистник, знаю тебя, молодец, что остался. Белоголовник, донник, тоже здравствуйте навсегда. Иван-чай, дорогой, ты и на пепелище первым вырастаешь, не бояться за тебя, значит, кипрей-умница?..  

Да, я не знаток. Всех немногочисленных знакомых я в степи поприветствовала. Кто же ушел незаметно?.. Изменилась степь, и концов не найти.  

Останавливаться на ночлег в селе, которое я узнала скорее по названию, чем по рассказам, нет смысла. До ночлега еще – как до Китая... Утро почти, мы даже проголодаться не успели, так близка оказалась дорога. А ведь из города выехали, значит, плюс двести километров...  

Где-то здесь – в этом доме?.. в этом?.. а может быть, в этом?.. – живут дети приютившей мою мать женщины... Вполне вероятно, что и сама эта женщина живет здесь и здравствует...  

Есть смысл останавливаться! Есть! Есть! Но...  

- Не на корове же, – пробует шутить муж, – едешь...  

Разумом соглашаюсь, но все равно поварчиваю себе под нос, пока муж постанывает, одолевая ямы вместе с машиной – единым усилием.  

Так и уехали бы. Но сразу за селом видим мужчину лет тридцати, который недоверчиво приподнимается с рюкзака, на котором сидел, и глядит на нашу семейку, как баран на новые ворота... Видимо, за последние пятьдесят лет движение по этой дороге оживленнее не стало. Разве что чуть-чуть – благодаря нам.  

- Подберем его, ну давай, пожалуйста, подберем! – радостно захныкала я. – Вдруг он расскажет что-нибудь интересное про это...  

- Это против правил, – проворчал муж, но машину остановил, – первый и последний раз.  

Попутчик назвался Николаем. Одет по-городскому: сине-красно-жёлтые спортивные брюки – верёвочка на поясе и серая футболка с огромными буквами «АДАДИС». Я долго не верила своим глазам.  

- Почему не "Адидас"? – отважилась спросить.  

- А чтоб не как все! – молодцевато ответил он.  

- Китай, – ухмыльнулся муж, – кто там читать умеет?.. А вот скажи-ка, тёзка, рыба у вас тут ловится?  

- Ого! – заверил попутчик. – Во! – он использовал рыбацкий жест. – А хочешь, можно на пруды заехать. Там карасей несчитано.  

- Здорово! – обрадовался муж. – Скажешь, когда повернуть.  

- Вас там, на месте, не потеряют? – озаботился тот, – Меня-то не ждут.  

- Нас еще меньше. – И каким же «любящим» взглядом муж меня одарил!  

- Слушайте, тёзки, – не обиделась я, – ехать нам долго, беседовать тоже. Как мне вас различать прикажете?  

- А просто! – не полез в карман попутчик, пока муж от моей наглости в затылке почёсывал. – Вы, – он тронул мужево плечо, – значица, Николай первый, а Мы... – тут он уложил длань на необъятных буквах, – Мы – Николай второй!..  

Карасей, действительно, оказалось много. Их жарили на мангале, как шашлык...  

Познакомились мы, оказывается, с новым русским (просьба в данном случае определение не обособлять кавычками). Платного туалета Николай второй в степи не открывал, но открыл зато кафе-мороженое с дорогими коньяками и, по его морфологии, «висками» да парочку киосков с «Кэмелом» и жвачками по соседним селениям. А степной народ и теперь предпочитает самосад под брагу всему заморскому великолепию. Капиталец, нажитый на жвачках, оказался, как и следовало ожидать, куда меньше начального, вырученного от продажи крупного и мелкого рогатого скота – вечной матушкиной заботы. После двухгодичных трудов остались грузовичок самого застойного года рождения, вставший на прикол еще при «живых родителях» (кафе, то есть, с киосками) и тачка благородного происхождения – «Ауди-100».  

- Ну, происхождение не вполне благородное, – смеюсь я, – это не «Мерседес-Бенц» и не «БМВ», а так себе, бастард... И где же ваша кобылка, а, Николай второй?  

- С девочками прокатал, – не смутился он, слегка, правда, поскучнев, – побился малость, а запчасти далеко, дорого. И потом: лишили же прав на двенадцать месяцев – пьяный был. Продал – чо год целый ржаветь будет? Металлолом, это ты правильно сказала.  

- Я этого не говорила.  

- Подумала, значит.  

- Допустим... И что же теперь, Николай второй?.. Вы деньги-то за металлолом в новое дело пустили или так пропили?  

- Вот погоди, – обещает он, – женюсь на тебе, тогда и отчитываться буду. Может быть.  

- Ах, никогда! Никогда мне не доведётся узнать о финансах Николая второго! Ах, как жаль! Как жаль! Но что ж! Надо смириться со своей судьбой!  

- Правда, что ли, хочешь? – удивляется тот, постепенно расцветая. – Да я не против. – И, покосившись в сторону храпа из неблагородного "Жигулёнка": – Слушай, что придумал. Я маслобойку решил строить. Уже договора имею на сдачу подсолнечника. Показать?.. Ты постное масло ешь?  

- Вы, Николай второй, постройтесь сначала. А еще даже лучше – бросьте вы это чёрное дело. Опять прогорите ведь. Шли бы обратно в трактористы, это больше, чем ничего.  

- Неинтересно. Лучше прогореть и опять всё сначала. Не люблю, когда скучно.  

- Я тоже, – соглашаюсь, – но еще меньше люблю начинать заведомо безнадёжные предприятия.  

Иду к машине за сигаретами. Муж спит, завернувшись в простыню с головой – комары одолели. Окна не закрыть – душно. Я в таких условиях спать не умею. Я лучше у костерка от дыма почихаю да рассказы послушаю. Наверное, пора приступить к главному...  

- Знаю я эту ведьму как облупленную, – заявил Николай второй, отвечая на мой вопрос, – знал, то есть.  

- За что вы её ведьмой называете? – ужаснулась я.  

- А умерла не как все люди.  

- Ой, как интересно...  

- Что интересно, то да, – неопределённо высказался он и слегка задумался. – Мужик к ней возвращался пару раз. Ох, она его и любила! Как-то гляжу: чешет за ним по деревне с вилами наперевес, как на медведя, хе-хе... А хоронить её он с дочерью прилетел, это лет десять, наверно. Она, баба эта, как, говоришь, её звать?..  

Я пожимаю плечами.  

- А, во, Евдоха она, вспомнил. Евдоха эта перед смертью болела с год, не меньше, и всё говорила: хочу, дескать, на падчерицу посмотреть, чем она моих детей лучше. А когда он дочку привез, старуха померла уже дня два как. – Николай второй помолчал, помялся, словно что-то припоминая, и вдруг загорелся: – А вот теперь слушай! Приходят муж с дочерью своей в церковь, где стоит гроб...  

- В какую церковь?! – изумилась я.  

- Да в Камне, в Камне ее хоронили!  

- Да в Камне – винзавод! Или рыбзавод – не помню! Какая там церковь?!  

- Была, была! Ты просто не знаешь! Слушай лучше! – закричал он, делая пассы руками.  

Ну, все. Загипнотизировал. Слушаю. Даже верю. С детства обожаю ужастики, а рассказы про всякую ожившую мертвечину меня вообще в транс вгоняют...  

После «чёрного-чёрного» рассказа купание в чёрном-чёрном пруду. При полной луне. Романтика с усугублением. Вода теплая. «Как щёлок» – вспомнилось издалека.  

А Николай второй, как бы споткнувшись, цепляется за случившуюся под рукой выпуклость...  

- Ну-у, – разочарованно протягиваю я, – так нечестно.  

- Почему? – вопрос по-детски непосредственный.  

- А потому, что бросим вас здесь одного, если я мужу пожалуюсь. А потом меня совесть замучит – как вы отсюда выберетесь. – Выхожу из воды и направляюсь к машине.  

- Это уж точно нечестно! – пугается он.  

- Я и говорю! Зачем толкать меня на бесчеловечные поступки?  

- Конечно, ты городская, рассказы пишешь, на пианино, говоришь, играешь, а я никто и звать меня никак... – заканючил Николай второй.  

- Вот именно! – уже сердито соглашаюсь я, за последние двадцать лет выучив подобные манёвры наизусть. – На жалость я не играю, ставка не та.  

- Что не поделили? – раздался голос из машины.  

- Да вот, рассказывать отказывается, – жалуюсь я.  

- А ты налей сначала, – советует муж, – кто же тебе на сухую разговорится. И потише там, а то усну за рулём завтра.  

- Ишь, как правильно понял! – радуется Николай второй. – Наливай, если муж разрешил. Про эту, как её, Евдоху я тебе наврал половину. Слыхал, что было нечисто, а не запомнил, что конкретно. Зато по правде расскажу такое – пальчики оближешь. За точность – клык даю.  

- Сидел, что ли? – интересуюсь я.  

- Во выдумала! – обижается он. – Я и трактористом не был. В институте учился, не веришь?..  

- Да почему не верю...  

- Честно, в педе учился, на военрука. Пьянствовать надоело, ушел со второго курса...  

А цикады поют так звонко, так пронзительно, что не хочется слышать человеческий голос. Ритмичные звуки сами готовы сложиться в рассказ несказанный.  

- Давай помолчим, – прошу я, наливая-таки, – потом расскажешь.  

Он прямо встрепенулся весь, услышав долгожданное обращение «на ты», и замолчал спокойно и светло. А я думаю и думаю всё «про эту, как её, Евдоху».  

4  

Когда я особенно глубоко задумываюсь, себя временно теряю. И вот, я – это она, она – это я.  

Я лежу на широкой хозяйской кровати, мне, как всегда, слишком просторно. Так ведь и не попробовала на ней вдвоём – не пришлось, свекровка одна знала, каково это. Но думаю, что не тесно. Не та «я» думаю, которая лежит, а та «я», которая находится вверху, откуда-то с полатей или ещё выше бесстрастно рассматривая то, что ещё совсем недавно было родным и близким. Постоянно скрипит и хлопает дверь. Люди входят, выходят или сидят неподвижно.  

Появление ожидаемого чувствую. О-о-о! Я надеялась, что больно быть уже не может...  

Он близко!  

Он вошел. Но не ощущает моего присутствия, плачет об отсутствии. Мне невыносимо чувствовать его страдание. Той, которая лежит, тоже всю жизнь было невыносимо, и она со сладким трепетом узнавала о каждой посетившей его боли, единственно так становясь причастной – причиняя ее, потому что собственная боль сожгла сочувствие...  

Хочу его утешить, нашептав главные слова. Шепчу, а потом кричу изо всех сил, но душа в нём замкнулась...  

Седой, большая и всё ещё красивая голова дрожит, морщинистые, в коричневых пятнах руки то гладят, то теребят нечувствительное, мёртвое... Как он не понимает, что я здесь, вот она, как пять десятков или даже пять тысяч лет назад! Юная! Сильная! Ощути же! Не ощущает... А я никак не хочу улететь без прощения и не попрощавшись. Выход только один – вход. Только так он сможет почувствовать.  

Как тяжело это, как тяжело! Я почти бессильна внутри. Вот удалось шевельнуть ресницами. Не заметил. Сжимаюсь в пружину для резкого движения и – цап! – его рука в моей. Намертво! Свеча в изголовье падает и гаснет. Значит, обживаюсь?.. Слышу вопли. Зачем-то открываю глаза – видеть-то ими не могу, другим вижу, неплачущим... Нет, не выдерживают слёз веки, сами опускаются... Тело выталкивает меня! Сказать! Скорее сказать!  

Последнее усилие и... вместо тихого «прости» из уст вырывается хриплый вопрос: "Корову подоили?.."  

Ведь ты любила его всей душой! Ах, тело, тело...  

Я возвращаюсь. И снова оглушительный звон цикад, звёзды, костёр на берегу...  

- Эй, тёзка, что это с женой твоей творится? – слышу испуганную скороговорку.  

- Что?.. Где?.. А-а. Не обращай внимания. Я думал, машину угнали.  

- Да ты же в ней спишь! Просыпайся, говорю! Смотри, чего это она побледнела, оглохла?.. Я прямо за... это... со страха, а он спит!  

- Что?.. – ехидно переспрашиваю я. – Что это вы, Николай второй, сделали от страха?  

- Во зараза! Чего пугаешь? – он пытается рассмеяться, но у него не получается.  

- Это с ней бывает... – громогласно зевнул, потягиваясь, муж. – Говорю тебе, не обращай внимания. Рассказ очередной сочиняет.  

- Я бы запретил ей! Кому оно надо на фиг, с ума сойдет – и всё! – никак не успокоится Николай второй.  

- Запрети, попробуй, хочу посмотреть... Это ей вроде курева – легче мужа бросит... Я сегодня высплюсь или нет?!  

- Да спи на здоровье, кто тебе мешает! – негодую я. – Вот утону – будешь знать! Хотите ещё искупаться, а, Николай второй? Да не бойтесь вы, не защекочу.  

- Ну, ты наглая... – бурчит муж, устраиваясь поудобнее. На зыбкой воде дрожат искры от звёзд. Круглая луна просвечивает сквозь тонкое облако. Ныряю в мерцание. Хочется особой тишины и медлительности, но вода стала холоднее, и тело требует более резких движений. Плыву. Каждый всплеск – как выстрел. Николай второй блюдет меня у берега. Нет, невозможно холодно. Скорее к костру за полотенцем и – рассказ слушать обещанный.  

- Что быстро наплавалась? – интересуется будущий рассказчик.  

- Холодно невыносимо.  

- Во даёт – холодно! Водичка – как щёлок!  

Эти его слова рождают во мне радостное предчувствие скорого попадания в нужную, давно искомую струю. Я изумлённо вздрагиваю.  

- Конечно, – смеётся он, – шелудивому поросёнку и в Петровки мороз.  

Смейся, смейся. Я напрягаюсь, как струна, готовясь не упустить ни словечка, ни жеста, ни умолчания, ни самой короткой ноты в сложноритмических мелодиях цикад.  

Усаживаюсь. Наливаю. Требую:  

- Говори.  

- В нашем селе, – незамедлительно начал Николай второй, – у бабки Катерины жила когда-то приезжая квартирантка из города, красоты она была неописуемой. Одевалась только в шёлк и в шерсть, а шуба у неё была длинная, белая с черными пятнами. На посиделки, где матерные частушки поют, она никогда не ходила. И стало ей скучно. Тут случился в клубе весенний бал. У нас его до сих пор каждый год устраивают. Сейчас хоть рассчитывают, чтоб после Пасхи, а тогда удумали танцевать в страшную ночь – с пятницы на субботу. Да ещё... Клуб-то наш старый видела, помнишь? Где кинотеатр теперь. Опять будешь спорить, что не церковь?  

- Не буду, не буду, – успокаиваю Николая второго я.  

- Вот там этот бал и устроили. Нарядилась она и пошла в клуб. Народу набилось – тьма. И все нарядные, да только колхоз, он и в Африке – колхоз. Она возьми и скажи: «Фи, одни свинопасы собрались!» И ушла. Да обидела, видать, кого-то. Идёт она из клуба через парк... Там теперь парка нет, но он был, я помню, видел.  

- Я тоже, – киваю.  

- Идет мимо радиоузла, мимо прокуратуры... И вдруг навстречу ей бегут люди и кричат: «Свинья! Свинья! Беги!» Та не испугалась, не побежала, стоит и думает, чего это, дескать, мне свиней бояться? Тут она свинью увидела: огромная, ухо чёрное, глаза зелёными фонарями!.. Как вчистила красавица по улице от неё, по Зелёной, значит, я покажу потом, где, а свинья не спеша бежит, похрюкивает, но догоняет, все ближе, все ближе... Девка – к брёвнам, из которых больницу нашу старую потом построили, махом наверх вскарабкалась, а высоко ведь! Что ты думаешь, свинья за ней по брёвнам незакреплённым скачет! Где это видано – свинья-верхолаз! Тут девица смекнула, какая свинья за ней увязалась. Хочет перекреститься, а креста нет на шее, рука не поднимается. Тогда соскочила с брёвен и чесанула обратно к прокуратуре. Глядит, свинья уже обогнала и дорогу ей перекрывает. «Чего тебе, свинья, от меня нужно?» – сроду гордая была, а тут заплакала от страха даже. «Замуж выходи», – говорит свинья. «За кого?» – «За пастуха нашего», – захрюкала, как засмеялась, и пропала с глаз. Пришла красавица домой к бабке ни жива, ни мертва, рассказывает про всё это, а сама пятнами покрывается. К утру у ней все лицо стало в угрях и нарывах, страх божий. Ну, бабка Катерина быстро вылечила ее сучком на ухвате...  

- Как это?  

- Да запросто. Одну молитву надо выучить специальную, у матери моей есть переписанная. Потом найти сучок на мёртвом дереве и под молитву переводи каждую болячку на него – делов куча... Я так все бородавки свёл себе. По листочку читал. Мать говорила, что по листочку не получится, а вот – получилось. Последние когда сводил, уже и читать лень стало, так напевал под нос белиберду всякую, какая с языка пошла, и всё равно получилось.  

- Так ты экстрасенс, что ли?  

- А как же! – загордился Николай второй. – Брательник мой еще хлеще: тот свои бородавки вообще сдумал.  

- Если молитва не нужна, то, наверное, и сучок упразднить можно... Ну ладно, давай к свинье поближе.  

- Ага. Вот. Замуж за чёртова свинопаса она, ясно, не хотела. Плачет! Боится! Из дома не выходит, да разве спрячешься от нечистой силы? Сидит, Богу молится. И снится ей сон. Свиньи лежат в лыве и разговаривают. Одна спрашивает: «Когда свадьба?», а другая отвечает: «Когда сало нарастет». Первая опять: «Умирать неохота», а вторая: «Куда деваться?», третья и говорит: «Погодите ещё, вдруг в невестин портрет принц влюбится...» Все-все свиньи как завизжат, как захрюкают! Испугались, повскакивали!.. Девушка проснулась и думает: "Сон в руку, надо портрет свой в газету напечатать..."  

Тут я, сообразив, что к чему, сама захохотала до визга и хрюканья. То-то эта свинская история показалась мне смутно знакомой. А уж принц-то суженый мне знаком досконально, о нём я самостоятельно могу наврать с три короба.  

5  

Поглядев со стороны, мальчика никак нельзя было назвать «пацаном». Мешало все: гладко причёсанные тёмные волосы, нежный румянец бледного лица, на котором застыло ожидание события прекрасного, скрытно и неотвратимо надвигающегося. Его синяя вельветовая куртка застёгнута до самого ворота, а в руках настоящая взрослая папка с золотыми длинными шнурочками. Видно, никогда не били ею сверстников по голове и никогда не прикасались к ней немытые руки. Там аккуратно хранились нотные листки, заполненные мелкими карандашными значками, и узенький деревянный пенал. На свои четырнадцать лет мальчик не выглядел – тоненький, хрупкий – и взрослости добирал манерой поведения. Потому и походка мальчика не была торопливой, с достоинством шествовал. К тому же, он был чистюлей, а вся Никитинская после веселого майского дождя покрылась ручьями, переливающими грязь из одной лужи в другую. И потом: свежий запах липкой листвы, мокрые, раскрывшиеся навстречу солнышку и брызгам из-под ног прохожих цветки одуванчика, – всё это насыщало настроение мальчика, но не способствовало скорости... (Вот оно, первое противоречие! Впрочем, это я к слову...)  

А где-то недалеко уже шумел оживлённый Красноармейский проспект, и вплетались в этот шум звуки городской музыкальной школы, куда направлялся мальчик, и куда он не дошел за последние несколько месяцев ни разу. Вот почему он, по-прежнему неторопливо шагая, время от времени морщился, сердито сопел и шептал самому себе: «Эх ты, пацан...», но, тем не менее, опять остановился у входа в «Фотографию» и завороженно уставился на витрину.  

Фотограф, выглянувший в свободную от рекламного щита полоску окна, мальчика давно приметил, трижды в неделю наблюдая его безмолвную, неподвижную выстойку, и с самокритикой мальчика не согласился.  

- Мужает поколение, – сказал он сослуживцам, – каких-нибудь полгода назад был обыкновенный пацанёнок, а теперь – юноша! – И всегда недосуг было фотографу поинтересоваться, что заставляет юношу неизменно застывать перед витриной.  

А это был портрет. Тот самый, случайно испорченный мной при ремонте квартиры, после чего мои родители сразу же благополучно развелись, промучившись друг с другом, как в сказке, тридцать три года. Видно он, этот портрет, и держал их цепкими лапами Сбывшегося...  

Надо же было обожаемому мной Афанасию Калиновичу проводить когда-то мамину корову! И – надо же! – карточка в доме нашлась. На этой карточке маме лет шесть. Кстати, бабушка тоже в кадре присутствует. Но фотограф сделал, как обещал, мамин портрет, настоящий сольный, где поместилось только мамино лицо и разметавшиеся белоснежным венчиком волосы. Он был настоящим мастером, обожавший меня Афанасий Калинович! Но... Ни один из кипы моих превосходно сделанных портретов не стал шедевром. А мамин портрет – стал!  

Если присмотреться, на огромной фотографии будут видны следы ретуши, особенно там, где глаза и губы – они очерчены почти выпукло, подобная резкость при таком сильном увеличении просто невозможна. А волосы! Волосы струятся несколько живописнее, чем на оригинале, хотя ни одна прядь не потеряла естественного движения. А настроение! Да это ангел, запечатлённый в полете!  

И повреждённый портрет, и старая карточка оригинала навсегда улеглись на моих антресолях... Отец хотел взять портрет себе, но мать воспротивилась. Я предложила компромисс... Вот о каком портрете поведал мне наш случайный попутчик. Правда, его фольклорная история изрядно обросла нелепостями, вроде Евдохиной. Например, мать моя в рассказе так приукрашена, что невозможно понять, кто она такая. Принцесса инкогнито. А где были её родители, шестеро сестёр и единственный младший брат? Где корова Зорька, как ключевая действующая морда?.. Шуба из горностая, ага. Из овчины не хотели ли, да чтоб одна на всех?.. Еще более непонятно, когда действие происходило. Николай второй клыками клялся, что сразу после революции...  

А ведь он прав! Прав Николай второй! Ну кому она интересна, шуба из овчины, да еще и одна на всех?! Будни. Надо, эх, надо бы научиться достоверно излагать нелепости! Чтоб – праздник! Но в своем доме. Похоже, народу нравится именно это. Отчего так?..  

- Ты на себя посмотри... – улыбнулась вопросу мама.  

- А ну-ка, покажи, где я соврала? – недоумеваю я.  

- У тебя правдоподобно получается, – утешила она, – мне нравится. Только один кусочек переделала бы. Про райком.  

- Зачем? Неправда, что ли? Сама же рассказывала.  

- Правда-то правда... Теперь, конечно, все рассказать можно. И написать тоже. Вот нужно ли? Не так поймут.  

- А как же?! Чтоб ребенку сто грамм хлеба пожалеть! Даже не своего! Мрак.  

- Видишь ли... Было другое время... Это сейчас... – она мимолетно погладила меня по голове, а у нас в семье сантименты не приняты, и я насторожилась. – Это сейчас дети до седых волос – дети. А тогда в двенадцать лет ребенок считался взрослым и мог отвечать за себя... Все сейчас коммунистов ругают, и ты туда же. Всё равно, что лежачих бить.  

- Ого, нашла лежачих. Нам бы на их слоновье лежбище, да куда! Растопчут.  

- Тем более, не роняй себя. Моська ты, что ли?  

- Ну, хорошо... Я подумаю.  

А подумала почему-то о Знаках. Тех, что обрушиваются сверху, иногда – булыжником будто, иногда – незаметной капелькой дождя... Жизнь на бедных моих родителей столько обрушила – едва не пришибало Знаками, и всё не впрок. А из этих подарков – внезапных прозрений, удивительных случайностей, странных на первый взгляд взаимосвязей – можно создать большой роман в духе Жорж Санд...  

Плохо слушались Знаков мои родители. Ладно, что не пытались торопить события, но вот убегать от них зачем к событиям ненужным и даже вредным?.. Тем более что не уведут они от судьбы далеко, а вот омрачить суждённое могут...  

Моего отца женщины всегда чрезвычайно любили. Он их, конечно же, тоже – всю основную массу. Особенно блондинок перманентных, а таких тогда было множество. Прямо выискивал ангелоподобных. К моменту встречи с моей матерью он был уже женат, но кобелировать продолжал потихоньку. Очередная его пассия проживала в самом бандитском районе города, но, как истинный джентльмен, он всё же частенько провожал её через виадук, и определённый холодок, появившийся в их отношениях, в такие минуты подползал уже к самому сердцу. Впрочем, он объяснял не риском, а элементарной ленью свое охлаждение к сбитой накрепко белобрысой «Осипухе», как мысленно уже наименовал тайную пассию по названию места её жительства. И, покидая вечерами железнодорожный сад, всегда ловил себя на одной и той же мысли: ну почему бы не жить этой дурёхе поближе, например, в этом доме?.. Не говорил себе: или в этом, или вон в том. Вожделенный дом был всегда один, и это был Знак. Если бы мой отец посмотрел сквозь стену, за которой в то время не было троллейбусной диспетчерской, и если бы его взгляд проник во двор, где сейчас асфальтированная площадка с коммерцией, он мог бы увидеть, как моя молодая и ещё далеко не мамочка срывает огурец с высокой грядки. Жила она в этом доме. И вся ее многочисленная родня тоже. Деда всю жизнь гоняли с места на место...  

Именно моей матери пришлось подобрать своего будущего мужа и моего отца в луже, куда он приполз с разбитой-таки осипенковскими ревнивцами головой. А от посёлка Осипенко даже через виадук до мемориала, где раньше был железнодорожный сад, ногами идти устанете. Далеко полз. Хватило сил ровнёхонько до вожделенного дома. Мама с трудом подняла его бесчувственное тело по лестнице. Он пришел в сознание лишь однажды и сразу же снова оттуда ушел, потому что увидел на стене портрет, выученный с детства, а под портретом – ангела, с портрета слетевшего: расчёсанные на ночь и ещё не прибранные в косу белоснежные волосы, зыбкое, но живое лицо, глаза, одухотворённые тревогой, – словом, мама моя... Отключившегося и увезли его в больницу.  

Мама выловленный из лужи Знак, конечно же, ухватила, но действовать, то есть наводить какие-то справки начала не сразу. С опозданием узнала, что история кобелирования за виадук получила слишком большой резонанс среди близкой отцу публики, поэтому он расстался с женой и переехал. Куда – узнавать постеснялась. А ведь послушайся она Знака, посети его в больнице – и ни к чему самый дымный город нашей страны, где молодых, перспективных и, тем более, одиноких инженеров женщины тоже чрезвычайно любят.  

Что может быть хуже накопления несуждённого, дурных привычек, приобретенных вопреки?.. Только нерешительность и бездействие. Беды всеобщие. И почему людям никогда не дано знать свое предназначение?.. Слепыми котятами блуждают, то проваливаясь в ямы, то оставляя куски тела на остриях...  

Мама поплакала чуток. Как же, как же. Не успела выловить своего принца из воды, что было когда-то бабками деревенскими предсказано (ведь свиньи ей снились, не совсем так, но сон действительно оказался "в руку"), а принц взял и уехал. Неизвестно куда... Ну, уехал и уехал. Отработанный материал, казалось бы. Плюнуть и забыть. Так нет ведь. Видно, абсолютно необходимо миру поиметь такое недоразумение, как я.  

Мама через год окончила свой заочный институт и решила начать самостоятельную жизнь. Уехать, куда глаза глядят. Сёстры стали невестами, тесновато жили. И никуда мамины глаза не глядели. Пришлось ткнуть пальцем в карту Алтайского края, чтоб недалече от родни все-таки. Мимо края попала. В соседнюю область...  

Самый дымный город нашей страны встретил ее утром и понёс вместе с фанерным чемоданом по проспекту Металлургов...  

Отца город вынес навстречу. Он еще на службу не опаздывал, одна из блондинок его рановато выпроводила.  

Так они, наконец, поженились. Понадеялись, что смогут сочинить сюжет со счастливым концом.  

Так они, наконец, развелись. Запутались в происходящих действиях.  

И вся любовь. И вся жизнь.  

Скупо?.. Я бы не сказала.  

Ведь были же: Зорька, Евдоха, Калиныч, был даже виадук.  

А теперь есть я. И попутчика Бог послал.  

Но это уже другой рассказ будет. Ожидайте! Все лучшее во время ожидания и случается. 

Митра склонил чело над горизонтом, по узеньким мощенным улочкам поползли тени. Маленькие, кособокие домики из глины и серого кирпича прикрыли свои незрячие окна ставнями, и дружно выдохнули струи сизого очажного дыма.  

Холодный, пропахший дымом воздух бодрил тело и дух, словно бы говоря: еще один день прожит, а значит, быть может, завтра мы проснемся, прогоним прочь злую Бушьясту-лень, и снова примемся за работу…. Будем жить….  

Однако жители города и не думали отходить ко сну. После обычной вечери взрослые мужи, уложив жен и детей спать тайком выбирались из дома и, прячась в сумеречной мгле, торопились на главную площадь. Заезжий путник удивился бы, увидев, как закутанные в серые полотнища, горожане спешат куда-то, несмотря на поздний час. Такому странному поведению непременно должно быть какое-то объяснение….  

И оно, конечно же было – утром в город привезли пленного Йиму.  

Много чужеземцев пришло вслед за Дахаком. Были среди них и туры, и хаониты, и даже хитрые, изворотливые мунды. Войско Варны было столь велико, что по ночам на земле, казалось отражалось звездное небо – так много было на ней костров. Дэвоны привели с собой столь диковинных зверей: горбатых уштов, столь редких в полуночных краях, и невиданных прежде чудовищ, – огромных словно горы, клыкастых индриков, названных потому, что на крупнейшем из них разъезжает дэв Индра.  

Посреди площади, на том месте, где раньше стояло святилище Мирты, теперь воздвигли деревянный помост. Его окружали три кольца воинов-девонов, облаченных в кожаные панцири, обшитые бронзовыми и костяными чешуями. Лица дэвонов скрывали черные полотнища, прижатые к голове бронзовыми шлемами-колпаками.  

Посреди помоста стоял золоченный престол, украшенный причудливым завитушками и змеиными головами – его установили еще днем, с тех пор он пустовал.  

Горожане ждали, что вот-вот появится кавай, но князь, похоже, решил не высовываться из дворца – казнили, конечно, Йиму, но кто знает кого дэвоны решат казнить следом?  

Когда вывели Йиму – нагого, грязного, безумного – толпа тяжело охнула – люди отводили глаза, не в силах смотреть на того, кого еще недавно звали Величайшим из Людей.  

Бессмертный Владыка таращил глаза и плевался, размахивал руками, пытаясь оборвать свои путы, но дэвоны-палачи хорошо знали свое дело – путы не ослабевали ни на миг, и время от времени на спину Йимы со свистом опускалась плеть. На коже оставался длинный багряный след, который тут же, чудесным образом заживал, не оставляя следа.  

Наконец несчастного взвели на помост и прижали палками к дощатому настилу.  

Затем мостовая задрожала, и по главной улице, сбивая зазевавшихся горожан, пронеслись колесницы, запряженные злыми турскими жеребцами. На передней колеснице ехал Саам Дахака, принявший облик бледнолицего черноволосого юноши. Царь Варны был облачен в бронзовый панцирь и черную свиту, которая развевалась за его спиной. Смеясь, дэв хлестал плетью возницу-тура и горожан, не успевших убраться подальше.  

Следом на такой же колеснице мчался брат Йимы – Спитур, правивший ныне Парадизом. Владыка был бледен и испуган. Он не кричал и не смеялся, как Дахака, и вздрагивал при каждом щелчке дэвовской плети.  

Дахака взошел на помост, с довольным возгласам пнул бессильное тело Йимы, и уселся на престоле, окинув толпу довольным и наглым взглядом. Справа от него застыла бледная, тощая фигура царя Спитура.  

- Люди Арианам-Вейджи! – Дахака не кричал, однако его голос слышали даже те, кто стоял на дальнем конце площади – сегодня вы увидите смерть своего Пастыря! Шесть веков он правил вами, как скотом, и теперь вы наконец обретете свободу!  

Люди молчали.  

Дахака хмыкнул, обводя взглядом толпу. Что видел он? Ненависть, не скрытую ничем ненависть…. Сейчас эти люди или, дышали этой ненавистью – будь у них смелость, они бы раздавили Дахаку, и не спас бы его ни тройной кордон, ни его страшная дэвовская суть. Да, конечно, многие бы погибли в схватке с ним, но… в мире смертных сила дэвов имела свои пределы. Пока еще имела.  

Но люди не смели тронуться с места. У них и в мыслях не было напасть на Дахаку – такова была сила страха.  

И поэтому Владыка Варны продолжил:  

- Молчите? Не радуетесь? Вы что жалеете этого – Дахака кивнул на Йиму – конечно, вы же обязаны ему жизнью…. Это он спас ваш род от Великой зимы…. Так вы считаете? Откуда же вам знать, вам, чьи праотцы еще жили в Парадизе, что без Йимы никакой Великой Зимы не было бы!  

Народ вздохнул во второй раз. Зашелестела первая волна вопросов и оговорок….  

Дахака наслаждался эти шелестом какое-то время, затем продолжил:  

- Если бы Йима не осквернил ваш род, если бы не вступил в отвратную связь с паирикой, если бы не вкусил плоти священного животного, разве боги послали бы на вас такую кару? Не было бы Зимы, не было бы Парадиза…. Ничего! Этого! Не было бы! – последние слова Дахака прокричал, вернее, прорычал, да так, что глиняная чешуя на стенах дворца, задрожала и посыпалась.  

- По вине этого человека погиб старый мир! Разве вы не видите следы безумия на его лице?  

Йима застонал и потерял сознание. Слюна текла по его бороде, глаза закатились, остались только пустые белки.  

- И! Потому! Сегодня! Мы! Судим! Его! Судом! Бессмертных! – выкрикнул Дахак – И! Потому! Его! Казнит! Родной! Брат!  

Спитур задрожал всем телом, закрыл глаза и пробормотал что-то себе под нос – должно быть какое-то заклинание. В руках у него появился бронзовый клинок-пила. В этот момент Йима очнулся и закричал:  

- Не надо! Брат!  

- Заткнись! – сквозь зубы прошипел Спитур – я сказал тебе: заткнись!  

- Народ, выращенный в раю…. Знаете как спасались от холода те, кого Йима не взял в свой Парадиз? Они забирались высоко в горы, прятались в утлых лачугах, убивая друг друга, чтобы прокормиться…. А когда начался потоп, они благодарили меня, – меня! – за то, что я впустил их в свое горное царство! Нет! Никакого! Парадиза! – орал Дахака.  

Пила вошла в плоть Иймы немного пониже ребер.  

- Он лгал вам всем…. Он не вашего племени…. Беглец из далеких миров, мнящий себя богом…. Это его, а не вас прокляли боги…. Никакого! Пастыря!  

Спитур пилил неуверенно, однако его закаленные в боях руки знали свое дело. Ийма извивался и захлебывался кровью, но сильная рука Спитура плотно прижимала его к помосту.  

- А разве он боролся со мной, когда я привел войско под стены Парадиза? Нет, он как трус бежал, забыв про людей и богов…. Никакого! Иймы!  

Плоть Йимы не успевала затянуться, пила уродовало его, некогда прекрасное и сильное тело, не знавшее ни болезней ни старости.  

Пила с хрустом врезалась в позвоночник, оказавшись как раз между позвонками, и в мгновение разрезало хрящ. Ийма широко открыл черный от крови рот, и обмяк. Рядом повалился бесчувственный Спитур.  

- Никакого Иймы… – довольно прошипел Дахака.  

Эти события не случились тому назад в один из обычных, на первый взгляд, дней. Сегодня мы, наконец, вправе отведать, при каких обстоятельствах и что конкретно не произошло. Могло, но… Кто-то опоздал, или, наоборот, раньше времени. То ли погоды стояли пасмурные, то ли пекло чересчур. Ветер хорохорился, или штиль убаюкивал. В общем, не срослось, не состыковалось. И переговоры пошли не по тому руслу, у киллера нос зачесался, муж вернулся вовремя. Это редко, но бывает.  

Вместо протокольного мордобития оппоненты обменялись визитками и приглашениями сходить на днях по пиву, а то и водочки…  

Проезжавший мимо наряд милиции не обнаружил привычных в это время суток трупов, не проявил чудеса смекалки и скакалки и не поднял на новую высоту кривую преступности по раскрываемости глухарей.  

Утомленные повседневным героизмом пожарные, жмурясь от лучей славы, не дождались сигнала тревоги и продолжали забивать бессмертного козла отпущения.  

Вагоновожатая Аннушка не выступила перед видеокамерой спецкора «Вечернего криминала» с подробностями несостоявшейся по взаимной неявке бандитской разборки на трамвайных путях, и жизнь ее не изменилась круто. Потому что главный редактор одного из телеканалов не заметил ее в теленовостях и не пригласил на роль ведущей в ток-шоу «И это ты сама?». Впрочем, он вообще не смотрел телевизоров – это чисто профессиональное.  

В тот день ничего не происходило и не произошло. Множество потенциально насыщенных сюжетов на бытовой почве не развернулись в полновесные драмы с битьем посуды, выбиванием зубов и патетическими восклицаниями  

- Я деньги для семьи зарабатываю, а ты сук (кобелей) в супружескую постель таскать вздумал(а)? А в морду хошь?!  

Слесарь Петров, надев на шею шнур пеньковый, внезапно вспомнил о заначенной чекушке и вешаться передумал. Так и пьет по сей день, не просыхая.  

Старый медвежатник Мавр в последнюю минуту поленился вставать с подружки и отправляться на дело, хотя и был в молодости летчиком. Банк остался невредимым и лопнул только утром, потому что кредитов не дали, а вкладчики будут знать, как свои яйца совать в одну корзину.  

Жванецкий не обогатил эстраду очередным шедевриком по причине дружеского фуршета на веранде дачи подруги приятеля жены друга, не помню, как зовут, – она еще на бильярде такое вытворяла!  

Публичный поэт Вишневский взял да и дал маху, не написав дежурного одностишия: 

- Когда я стану классиком, то много… 

Актриса N не дала кинорежиссеру M и не получила главной роли в сериале о буднях потаскух с Охотного – не на подоконнике же, хрен старый!  

Каспаров не сделал очередного политического заявления, а Черномырдин сделал, но не угадал ни одного склонения.  

Сборная России по футболу не проиграла официального матча, потому что играла на кипрской базе в кегли в поддавки. 

Народный чудило Вовочка не подсыпал пургена в молоко своей 90-летней бабушке, не пустившей на порог одноклассницу позаниматься языком, на которой, мол, пробы негде ставить с седьмого класса.  

Старик Потапыч не попал тапком по таракану, утащившему из холодильника последний ливер, а до пенсии оставалось целых два дня.  

Кот Николаич не откусил головку пойманной мышке, а долго беседовал с ней, как еще лучше стало жить, хотя хуже некуда было вчера. И лишь потом откусил ей головку.  

Украина не отсасывала российский газ, потому что насосы засорились.  

Чеченские террористы не устроили ни одной пакости, по причине нехватки боеприпасов. 

Офицеры ПВО не держали пари, кто быстрее приведет ракетную установку в полную боеготовность без всяких там кодов и красных кнопок, так и не сумев доползти до командного бункера.  

Члены правительства, думы и конституционного суда разбрелись по русским баням, финским саунам и VIP-апартаментам, не приняв ни одного судьбоносного решения.  

Пожалуй, такого дня в нашей новейшей истории не было. Историки, социологи, синоптики и психиатры пытаются выяснить, явился ли он статистической флюктуацией или первой ласточкой неизвестной тенденции. 

Хотелось бы обратиться к читателю, тыча прокуренным пальцем с плаката в буденовке:  

- А что ты не сделал для Родины?