До отхода поезда оставалось более двух часов. Незнакомые лица полностью раскрепощали. Они есть и в родном городе, но на всех них стоит клеймо. А в чужих городах хочется делать глупости. Вокзал слишком похож на мусорную свалку века .Кажется, что если распаковать все эти чемоданы, можно составить летопись эпохи. Везде мухи. В чужих городах они как-то по-особенному омерзительны. У кого-то капает мороженое – одна из самых неэстетичных картин человеческого существования. И еще одна – когда еда не умещается во рту. Но настроение хорошее. Странная афиша: «Поэтический вечер». Дешевые билеты – жесткие кресла и минимум человеческого присутствия. У поэта проблемы с деньгами и со вкусом. В зале 9 человек. Аккуратная старушка, молодая неопрятная пара, двое бездельников с вокзала, подросток с отвратительным мороженым, господин с потными ладонями, дама, явно имеющая отношение к искусству, и я. Нас девять.  

А поэт один. Нас могло быть и больше, а он все равно бы остался один. Первое стихотворение называлось «Весенний ужас». Я записываю. Весь ужас в том, что пришла весна и можно не стыдиться своих желаний. Но вся проблема в том, что желаний никаких нет. Второе стихотворение называлось «Рельсы». Рельсы, оказывается, никому не нужны. Поезда – тоже. А жизнь – тем более. Подросток доел мороженое и ушел. Третье стихотворение понять было особенно трудно. Там шла речь об обмороке во сне, но все закончилось благополучно, если не считать, что заскрипел стул под господином с потными ладонями. Он все время вытирал их платком. Четвертое стихотворение называлось «Физиологические деревья». Молодая пара оживилась и захлопала, но когда речь пошла о том, что в ближайшее время деревья вытеснят весь живой мир и утвердят свое господство, молодая пара обиделась. Нас осталось пятеро. Название следующего стихотворения сразу не понравилось аккуратной старушке, сидевшей за несколько кресел от меня, – «Подаяние». Его зачем-то дали девочке, которая просто стояла и плакала из-за своих собственных проблем. Старушка протиснулась мимо меня. Помада на верхней губе застряла маленьким комом, но в целом она выглядела просто отлично. Ее зонтик четко отсчитывал шаги. Идя к выходу, она шуршала, как завернутый подарок. Название следующего стихотворения выглядело интригующе: «Не ходите по краю стола». Поэт вытер лоб рукавом. Дело было в том, что слепо следовать намеченной цели не так безопасно. Двое бездельников согласились и сделали вид, что выходят покурить. Ко мне подсела дама, явно имеющая отношение к искусству. Она спросила, не очень ли будет неудобно, если она отлучится на минуту. И еще, заглянув в листок, спросила, почему я записываю названия. Названия ей очень понравились, и она почему-то решила, что я психолог. Я остался один. Потом поэт рассказал о бабочке, которая не сумела как следует прожить свой единственный день, но совершенно в этом не раскаивалась. Он спустился в зал и сел ко мне спиной. Потом повернулся и сказал, что я хуже всех тех, кто уже ушел. Что он терпеть не может лицемеров, мнимых сочувствующих и вообще таких типов, как я. В коридоре у выхода стало обидно. Но я вернулся и увидел, как поэт подбирает с пола окурки. В поезде было жарко. Что-то постоянно мелькало за окном. Это были деревья. Может, они и в самом деле физиологические, но от таких пустяков окончательно портится настроение и не хочется улыбаться.  

У первого же аттракциона «Счастливое детство» раздавали лотерейные билеты. Он сам не понял, как оказался на этом праздничном действе под названием «Жизнь» и хотел, было, пройти мимо, но ему насильно вложили в руки свернутую разрисованную бумажку. Все билеты были выигрышными, но достаться могло, что угодно. Он занял очередь и приготовился ждать. Какая-то девушка впереди него выиграла теннисный мяч, который был, как яблоко, и из него противно выползал искусственный червяк. Она отошла и сделала вид, что уронила его. Он протянул свой билет. Ему достался пустой тюбик из-под зубной пасты. Это была большая редкость, потому что обычно тюбик надо было измучить вдоль и поперек, чтобы выдавить из него последний грамм пасты, но он потом превращался во что-то невразумительное. А этот был цельный и очень красивый. Но пустой и даже с приятным запахом пасты, которая в нем была или могла быть. Он взял тюбик, осторожно положил его в карман и подобрал мяч-яблоко.  

Заметив в толпе девушку, он поспешил за ней, но тут его поймал за пуговицы какой-то коротышка:  

- Хотите испытать ярость? Плата умеренная! Хотите испытать ярость?  

Противный коротышка постоянно подпрыгивал и толкал в бок четверых человек. Они были очень разные. Он осмотрел всех и выбрал самого невзрачного, чтобы быстрее забыть этот идиотский аттракцион. Невзрачный подошел к нему вплотную и протянул за деньгами ладонь, остальные скрылись.  

- Спасибо, что выбрали меня… Мне так нужна работа.  

- И что дальш…- он не успел договорить, как согнулся в три погибели. Невзрачный, что есть силы, ударил его в живот и тут же скрылся. Отдышавшись, он ворвался в палатку, но там никого не было, только на полу лежали какие-то тюки. Он пнул их ногами, но тут же взвыл от боли. Тогда он начал крушить палатку, она нелепо рухнула на него, и он еле выбрался из-под вонючего старого брезента. Наконец, отдышавшись, он вышел и оглянулся вокруг. Впереди цинично замаячил довольный коротышка, который дружелюбно подмигнул ему и побежал куда-то вглубь толпы. Он бросился за ним, но тут увидел девушку, уронившую мяч-яблоко.  

Только сейчас он заметил, какие у нее волосы – светлые и длинные, какое у нее красивое лицо и стройная фигура. Она была точно такой же, как та женщина, из его снов. Но эта, реальная, сейчас выглядела совершенно растерянной среди аттракционов на празднике «Жизнь», и постоянно, почти автоматически, запахивала полы своего плаща. Он усиленно пробирался к ней, расталкивая людей, но внезапно споткнулся о стопку книг и удержался, лишь схватившись за чью-то руку.  

- «Книга Жизни», – чинно произнес какой-то человек с засаленной и прокуренной бородой.  

Он осмотрел стопку и увидел, что она состоит только из одной книги во множестве экземпляров.  

- В детстве я думал, что если прочту все 10 томов энциклопедии в отцовском кабинете, то мне не надо будет больше ничего читать, – зачем-то объяснил он. – А оказалось, есть еще и какая-то «Книга Жизни»…  

- Вы не поняли! – брови человека взлетели вверх. – Вы должны ее написать!  

- Прямо здесь и сейчас?  

- А Вы думаете, что кто-то оказывается на празднике «Жизнь» два раза? – усмехнулся бородач-интеллигент и протянул ему перо. – Конечно, сейчас!  

Он открыл книгу и увидел, что она вся исписана. Кто-то накатал две страницы, а кто-то просто поставил крестик вместо подписи. Он мучительно повертел в руках перо, потом склонился над книгой и старательно вывел: «Живу. Я.». Человек с бородой посмотрел на запись, потом поднял на него глаза, но на этот раз в них ничего нельзя было прочесть. Он неловко пошарил в карманах, зачем-то осторожно положил на книгу купюру и пошел прочь, не оглядываясь. «Жизнь» не продается!» – запоздало крикнул человек с бородой, но он уже шел дальше, лишь осторожно теребя в кармане тюбик и мяч-яблоко.  

Неожиданно его окружили какие-то люди в строгих костюмах и галстуках. Один подошел к нему и услужливо смахнул с его куртки воображаемую пыль. Другой подбежал с чашкой кофе, а третий начал подсовывать какие-то бумаги на подпись. Хозяин аттракциона оттянул занавес, и он увидел внутри роскошно оборудованный кабинет с телефонами и собственной секретаршей.  

- Это ваше прошлое будущее. Вы получили бы это, если бы в свое время послушались совета…  

Он осторожно заглянул внутрь. Вокруг все суетились, а секретарша лишь понимающе-призывно улыбалась. Он подошел к столу и увидел на нем фотографию. С нее беззаботно улыбался мальчик лет пяти, удивительно на него похожий. Сын? Наверняка, но фотографии возможной жены он не нашел, хотя прекрасно знал, кто мог ею оказаться в тот период его жизни. Он вздрогнул, потому что телефоны стали пронзительно и одновременно звонить. Секретарша подняла все трубки по очереди, ответив, что «его нет», и протянула ему лишь одну, заговорщически произнеся: «Это он…». На том конце провода кто-то быстро, но почтительно заговорил по-английски. Он испуганно положил трубку и посмотрел на секретаршу.  

- Ничего, я все исправлю, – суетливо успокоила она его и протянула что-то в конверте. – Это Ваш билет, правда, в Вене будет пересадка. Отель забронирован. До 15-го я отменила все встречи, вы вернетесь 14-го вечером. Вам вызвать сейчас машину?  

Он испуганно помотал головой и вскрыл конверт. Взяв паспорт, он долго смотрел на свою фотографию. Паспорт был весь заклеймен визами. «Всегда мечтал лишь об одном – путешествовать по миру», – неожиданно пронеслось у него в голове, но он тут же положил конверт с паспортом на стол и вышел. А это прошлое будущее, оказывается, не такое уж привлекательное… Ничего интересного… Ну, разве что Вена, даже с пересадкой… И сын… Хотя последние два часа он хочет только дочь… Такую же красивую, как девушка, потерявшая мяч-яблоко. Ее – свою жену – их дочь, и больше никого… А что касается прошлого будущего… Нет, не хочу! Может, и не зря он тогда отказался?.. Впервые за все время на празднике «Жизнь» он с удовольствием расплатился за то, что его лишили многолетних угрызений совести и доводящих до исступления сомнений. Интересно, есть ли тут еще аттракционы из серии «Прошлые соблазны?» Пара соблазнов, которым он так и не дал возможности осуществиться, периодически напоминали о себе (правда, чем дальше, тем реже) в варианте «А что было бы потом, если бы..?» Он многого бы не пожалел, чтобы увидеть их продолжение и особенно – их финал. А то, что был бы финал, – он не сомневался ни на минуту даже тогда, когда так отчаянно с ними боролся.  

«Выпьем за соблазн…», – как-то во время дружеской вечеринки сказала она, пряча от него глаза и стараясь не оставаться с ним в комнате наедине. Он и сейчас помнит ее такой – влюбленной и какой-то неловкой, старательно обходящей его минимум на метр и отводящей взгляд. Единственное, что у них было, – это ежедневные разговоры по телефону ровно в 23.30, усиленно гримирующие эмоции, и несколько долгих нежных поцелуев, так ни во что и не перешедших. Почему? Ведь как-то она даже пришла к нему домой и была ко всему готова. Просто именно с ней он почему-то постоянно был настороже, ему все казалось подвохом, он даже отключал телефон! Ее чувство он никак не мог, или не хотел, интерпретировать адекватно – он почему-то был абсолютно уверен, что она не может быть в него влюблена, ну просто не может, это какая-то игра! Он сначала даже принципиально не покупал ей цветы, не дарил подарков и не ухаживал за ней. Хотя иногда, не дождавшись привычных позывных в 23.30, сам звонил ей по ночам, неся всякую околесицу. Чувствуя, что она стала отдаляться, он внезапно бросился вдогонку, но было уже поздно – она все решила за них обоих. Его, сбегающего и сдержанного, она любила. Догоняющего, открытого и с оголенными чувствами – не приняла…  

Думая об этом, он пошел дальше, но вдруг натолкнулся на какую-то развеселую компанию у соседней палатки.  

- Привет, старик! – Все радостно бросились его обнимать.  

- Вы кто? – Он сначала не понял.  

- Не узнаешь? Твои друзья… Ты растерял нас, но мы сами тебя нашли!  

Один из них подошел к нему и искренне улыбнулся:  

- Все совсем не так, как ты думаешь. Я о тебе помню, до сих пор. Зря мы порвали все связи друг с другом, ведь я понимал тебя, как никто. Как и ты меня. Хотя… мы славно провели время.  

Он всмотрелся в его лицо, и ему показалось, что он узнает знакомые черты.  

- Да, жаль … – он так давно ждал этого разговора. – Мы провели бок о бок столько лучших лет нашей жизни. Лет, не дней! Вслушайся в это. И сейчас мы оба виноваты – кто-то меньше, кто-то больше…. И я даже знаю, кто окончательно настроил нас друг против друга. Но уже ничего не изменишь, я все равно тебе больше не позвоню.  

Другой человек из компании тут же взял его под руку и отвел в сторону.  

- Слушай, да брось! Мы же, остальные, еще есть. Помнишь, ведь мы были целой нерушимой командой? Мы дышали одним воздухом, мы жили друг другом! Побудь с нами сейчас, столько лет не собирались все вместе….  

Внезапно какая-то острая тоска и ностальгия захлестнули его с головой. Как же он по ним соскучился! Соскучился по тому ненормальному времени, когда у всех у них еще светились лица, и была только одна забота – беситься и жить в свое удовольствие. Он смотрел на них – и видел других, из своего прошлого. Казалось, за минуту он вспомнил всю свою бесшабашную молодость. С ними – или с такими же, как они. Парни стояли и весело переговаривались друг с другом, как в старые добрые времена, подмигивали ему, рассказывали какие-то истории, которые тоже казались ему знакомы, и ему так захотелось снова к ним, хоть ненадолго. Он почувствовал, что роднее их у него в эту минуту никого нет. Тут он заметил, что кто-то трясет его за рукав.  

- Давай, скидываемся! Сейчас что-нибудь сообразим.  

- Он опять проскочит на халяву? – спросил он, абстрактно указав на одного из компании. Человек тут же его поддержал:  

- Естественно! В первый раз, что ли...  

Он от души рассмеялся и, автоматически вытащив из кармана деньги, не глядя, их отдал. Пара монет упала, и он нагнулся, чтобы их поднять. Когда он выпрямился, никого не было. У палатки с постным лицом стоял прежний хозяин, но на все расспросы только молчал или непонимающе разводил руками.  

Он побрел дальше – и вдруг увидел своих родителей. Они весело помахали ему, и остались стоять, переговариваясь друг с другом. На отце он не зациклился, но мама… У него абсолютно та же улыбка, что у нее: грустная, все понимающая и такая характерная – только для них двоих, больше ни для кого. Он побежал, изо всех сил крича: «Постой!» Неужели она все еще здесь, на этом празднике «Жизни», а он все это время ходит и не замечает ничего? Или маму сюда отпустили с другого праздника… просто посмотреть на него…на время? Но она как будто и не замечает его сейчас… Может, так надо? Может, нас нельзя смешивать? «Мама!» – это слово уже несколько лет он кричал во сне и наяву – но не слышал ответа, и знал, что уже никогда его не услышит. Он подумал, что если найдет ее сейчас, то скажет самое главное, сделает что-то такое… Он не знал, что конкретно, но готов был перевернуть ради нее весь этот набор аттракционов с ног на голову. Мама… Она не видела его на этом выдуманном празднике «Жизни» уже несколько лет… Стоит ли вообще показываться ей? «Я так поста… – он поправил себя – повзрослел. … Надо ли тебе видеть меня таким?» – сказал он вслух, вспомнив о своей седине и непонятно когда появившихся морщинах. Но особенно о взгляде. Им он мог обмануть всех, но не ее. Она все поймет. А если вдруг спросит о чем-то главном: «Счастлив ли ты? Все ли получилось так, как ты хотел?.. Что непоправимого ты успел натворить за время, пока не было меня?» Что он ответит ей на это? Способен ли он все объяснить так, чтобы ей не стало опять больно? Он мог бы отвлечь ее каким-нибудь аттракционом на празднике «Жизнь», над которыми они всегда потешались, но уверен ли он, что она действительно сейчас здесь? Он безнадежно улыбнулся – снова в точности ее улыбкой. Мама… Он снова ринулся за ней, расталкивая всех, но она исчезла. Кажется, мелькнул отец, но это была другая, совсем другая и уже давно неинтересная ему история. Он искал ее и знал, что если встретится сейчас с ней лицом к лицу, то ничего, кроме банального «прости за все... за тот последний день, когда ничего не смог сделать…» – сказать будет не в состоянии. Но он так хотел выкрикнуть что-то другое…не банальное… но не успел, он опять ничего не успел. И не успеет уже никогда… Ему показалось, что мама и отец скрылись за одной из палаток, на которой было написано «Исповедь». Он осмотрел палатку со всех сторон, но никого не нашел. Зато обнаружил что-то другое…  

Все дело было в том, что с одной стороны будки для исповеди садился человек, а с другой, где должен был сидеть пастор, мог сесть, кто угодно. «Подслушивающие» платили в два раза больше, но это их, казалось, совсем не смущало. Какие-то отвратительные мальчишки, зажимая друг другу рты, слушали взрослую уставшую женщину, долго что-то говорившую за занавеской. Он согнал мальчишек и сказал женщине, что аттракцион закрыт. Она покраснела и быстро засобиралась, почему-то обратив весь свой немой гнев на него. Тут к нему подбежал хозяин:  

- Ты что творишь?!  

Он хотел без слов ударить его в лоснящуюся морду, но тут увидел, как к палатке подошла девушка, потерявшая мяч-яблоко. Он сунул хозяину несколько купюр и, прижав палец к губам, сел на сторону пастора. Хозяин мерзко оскалился и отошел. Он чувствовал себя отвратительно, но решил, что пусть лучше девушку без мяча-яблока выслушает он, чем кто-либо другой. Она начала говорить, тихо и проникновенно. Через минуту он весь вспотел, но продолжал слушать. Она говорила обо всем, о самом сокровенном. Иногда в такие моменты он даже порывался встать и обнаружить свое присутствие, но это было бы еще хуже, чем подслушивать исподтишка. Наконец, она замолчала и ушла. Он отрешенно сидел еще несколько минут, пока хозяин палатки его не согнал.  

- Где тут выход? – с усилием выдохнул он из себя.  

- Где еще? В конце «Жизни», – хозяин неопределенно показал рукой и почти вытолкал его. – Только если сейчас уйдешь, обратно по тому же билету не пустят. Билеты рассчитаны строго на одного. Твой уже прокомпостирован, так что терпи, пока можешь.  

Он шел и ничего вокруг не видел. Была еще зима, но день выдался удивительно теплым и пронзительно напомнил о чем-то из прошлого.  

- Ты думал обо мне?  

Девушка в смешном шарфе и нелепой одежде топталась на талом снегу и тепло смотрела ему в глаза.  

- Нет… – Он остановился и с готовностью стал рассказывать. – Почему-то я всегда вспоминаю в такие дни время, когда мы были вместе. Помнишь, в тот, наш последний день посреди зимы вдруг начало все таять и засияло солнце? Я стоял и думал: как глупо расставаться в такой день. Неужели нельзя было расстаться днем раньше или позже? Я даже хотел вернуться, но побоялся, что ты все не так поймешь. Я просто хотел вернуться до очередного холодного дня, когда рвать все намного легче. Но я ушел, и конкретно тебя я с тех пор не вспоминаю. Я вспоминаю только себя – таким, каким был тогда с тобой. О чем думал тогда, что чувствовал, тот снег, который хрустел под моими ногами, и теплую-теплую комнату. Теплую уже не от нас, а саму по себе.  

Девушка не обиделась и только спрятала нос в воротник.  

- Не пытайся сейчас казаться хуже, чем ты есть. Тебе твои собственные чувства не были никогда важнее чувств других людей, просто с одной существенной поправкой… Их чувства значили для тебя что-то до тех пор, пока относились лично к тебе! Потом ты так же отметал их эмоции, уже неведомые и ненужные, как и самих людей. Они переставали тебя любить – и ты тоже переставал любить их, почти сразу, потому что гордость не позволяла тебе бежать за кем-то следом. Но это лишь в случае, когда тебе нужны были лишь чувства к себе, а не сами эти люди... Хотя, даже не любя, ты всегда переживал эти разрывы страшно, просто до самоуничтожения, чем расплачивался сполна… И меня ты, наверно, тоже никогда не любил, – спокойно улыбнулась девушка. – Даже в ту лучшую для нас зиму. Ты любил мое чувство к тебе – и все. Просто так получилось: ты был тогда потерян, одинок – и это обожание принял… Хотя даже в самые пиковые минуты тебялюбия ты был не подарок! Тебе казалось, что тебе простительно все, раз тебя боготворят… Но в тот раз просто нашла коса на камень. Ты встретил девушку, которая тоже любила лишь твое отношение, а не тебя. И поэтому скоро и благополучно к тебе охладела, когда начались все эти твои…  

Она не договорила, видимо, боясь сказанным невпопад все сейчас испортить. Но, даже несмотря на это, он был безумно благодарен ей за все, что она сказала, и ему жутко захотелось ее обнять. Но она взглядом остановила его и по-дружески похлопала по плечу рукой в несуразной варежке. Та, о ком он сейчас говорил, никогда не носила варежек, но и это его не смутило.  

- Надеюсь, сейчас у тебя все хорошо, – поспешно произнесла она, заметив его взгляд на своих укутанных руках.  

- Да… Я, кажется, нашел ту, которую искал… За воспоминания тоже надо платить? – он вдруг заметил хозяина палатки, решительно приближающегося к нему.  

- За воспоминания платят, порой, дороже всего. Но у нас – плата умеренная, – грустно рассмеялась девушка и скрылась в палатке.  

Он заплатил, развернулся, чтобы идти дальше, и чуть не столкнулся с девушкой, потерявшей мяч-яблоко.  

- Я Вас ищу весь… – он хотел сказать «день», но здесь то было неуместно. – Всю… «Жизнь».  

Посмотрев в ее широко распахнутые глаза, он подумал, что, наверно, сейчас не соврал. Хотя пожалел, что из привычного чувства самосохранения опять произнес это в кавычках.  

- Что происходит? – девушка посмотрела на него, у нее в глазах блеснули огоньки, но почему-то тут же погасли. – Только не говорите, какая я красивая и что Вы хотите… лишь то, что хотят от меня все! – не резко, а скорее обреченно произнесла она.  

- Я… хочу вернуть Вам мяч-яблоко. – Он даже растерялся: никогда не думал, что собственная красота способна так закомплексовать. Девушка серьезно посмотрела на свою потерю, но не взяла. От неловкости он тут же спрятал мяч-яблоко в карман.  

- У меня есть еще тюбик, хотите? Он красивый, из детства… Хотя я бы не сказал, что в моем детстве было что-то такое же яркое, как этот тюбик…- Он на миг замялся, но тут же выдохнул: – А если честно, я хочу, чтобы Вы всегда были со мной.  

- Я не могу… – ее взгляд потеплел. – Как бы этого не хотела… Вы же это знаете, как никто, – она спокойно, без укора, посмотрела на него, и он понял, что она все поняла еще там, на «Исповеди», и все говорила только ему.  

- Все можно изменить! Главное, хотите ли Вы это сами? – он начал нести типичный любовный бред и от собственного пафоса ему вдруг стало не по себе. О какой любви он говорит, ведь они знакомы один день. Но девушка слушала его очень серьезно, ничему не удивлялась и понимала его, понимала! Он упивался этим пониманием и вдруг услышал собственные слова:  

- Ты хочешь этого? Только скажи – и мы сделаем для этого все. Мы больше никогда не расстанемся. Мы будем жить вместе. У нас родится дочь… Она будет так похожа на тебя...  

- Хочу… я этого очень хочу! Ты даже не знаешь, насколько… Я заметила тебя еще у «Книге Жизни». Я даже подошла и уговорила мужчину-бородача показать мне твою запись… Я тоже ждала тебя.. Всю жизнь ждала… Знаешь, что такое мечта? Мечта для меня – это ты…  

Он задохнулся и сделал к ней шаг. Она посмотрела ему в глаза, и он понял, что она не лжет. Он неотрывно смотрел на нее, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он взял ее руку в свою – и почувствовал дикую волну желания, которое сейчас показалось ему совсем неуместным. Он побоялся, что она все поймет и оттолкнет его – «И ты такой же, как все!» Но она поняла – и ответила ему тем же. Он обнял ее и услышал сдавленный вздох: «Да…да…все так… я тоже» – почти бессознательно шептала она. Он наклонился к ее губам своими, она жадно впилась в них, но через минуту с усилием отстранилась:  

- Не своди меня с ума… Быть вместе… Это невозможно…  

Ему показалось, что прошла вечность, хотя они стояли так, наверно, всего несколько минут. Когда она тряхнула головой, пряча слезы, и повернулась, чтобы уйти, он решительно схватил ее за руку. В ту же минуту к нему откуда-то подбежал коротышка из первого аттракциона.  

- Она со мной, ты что, не понял ничего? Ты оказался самым серьезным ее увлечением, я все ждал, когда это пройдет. Но история затянулась… Она все равно от меня никуда не уйдет, так что смирись и не тревожь нас больше.  

Глаза коротышки сверкали, и он крепко держал его за воротник у горла. Он мог пнуть его ногой, выплюнуть на него всю свою ярость, вывернуться и ударить его, но он ничего не сделал, потому что она плакала, но стояла к нему спиной. Раскаявшейся, виноватой, любящей, так его желающей – но спиной. Коротышка отпустил его и подозвал невзрачного. Он инстинктивно прижал руки к животу, но тот только говорил. Говорил то, что он сам не решался сказать себе все эти долгие годы. Говорил обо всем. Он почувствовал, как его подбородок стал предательски подергиваться, и он сделал жест, чтобы все уходили. Все – коротышка, невзрачный, она… Не сразу, но они ушли – особенно пыталась задержаться она. Она искала самые смешные предлоги, чтобы остаться: что-то роняла, топталась на месте, бросала на него взгляды затравленного зверька. Улучшив момент, она четко произнесла одними губами: «Я буду любить тебя всегда… Помни это». Коротышка остановился, повернулся к ней, и она покорно побрела следом.  

Он полез в карман за сигаретами, и из него вывалился мятый искореженный тюбик. Он не смог сохранить даже его, хотя постоянно бережно сжимал в ладони. Он посмотрел на тюбик и провел пальцами по его углам – они оказались на редкость острыми. Он спокойно задрал рукав сорочки и пару раз остервенело провел краем тюбика по вене. На запястье остались красные уродливые дорожки. Он хотел провести еще сильнее, больнее, но впереди вдруг замаячили какие-то ворота с надписью «Выход». Через них грязные пьяные санитары периодически выносили каких-то людей на носилках. Они выносили их насильно, те пытались отбросить закрывающее лицо одеяло и отчаянно, хоть и беззвучно сопротивлялись. Только двое мужчин лет 35-ти и одна молоденькая студентка вышли по собственной воле. «Самоубийц сейчас хоронят так же, как всех. Хотя раньше…», – зачем-то подумал он вслед этой троице.  

Он просидел на земле еще какое-то время и вдруг очнулся с окровавленным тюбиком в руках и своим изуродованным, но уже не кровоточащим запястьем. Он выругался и спрятал руку глубоко в рукав. Заставив себя не смотреть на манящую надпись «Выход» и не замечать взглядов, которые бросали на него санитары, он с усилием встал и бесцельно побрел куда-то в глубь аттракционов. Санитары тут же потеряли к нему интерес, надпись на воротах погасла. «Значит, сейчас и правда не время…» – подумал он и обреченно вернулся в праздник под названием «Жизнь».  

Хотите испытать ярость? Плата умеренная.  

В седовласой древности, в пыльных каменных утробах пещер, человек грел свои кости в дыхании костров, и не знал ни богов, ни закона, а один лишь хаос, и хищные свои желания, и думал даже о том, что он человек. В звериные эти века он слушался лишь веления голода, да дикой страсти к продолжению и приумножению рода. И душа у него была животная, и перед смертью он был бессилен, как и всякое животное.  

Но вот блеснула в небесах молния, и человек поднялся с земли. Зажегся в его голове разум. Человек боялся грозы, и думал, что это какое-то небесное чудище гневается на него, грохочет, и изрыгает молнии.  

И он начал молиться этому небесному зверю, чтобы оно не тронуло его детей, и его самого. Так он стал язычником.  

Минули столетия со дня пробуждения человека. Люди стали собираться в большие стаи, вместе охотиться, и молиться небесным созданиям. Постепенно стало понятно, что люди непохожи друг на друга – одни сильнее, другие сообразительнее, третьи были грубы и заносчивы, четвертые храбры, пятые добры и щедры. Смутились люди, задумались: ужель, они такие разные уживутся друг с другом, ужель есть сила, связующая их в одну стаю?  

Долго думали, и, наконец додумавшись до легкого воспаления мозговой коры, люди побросали это дурацкое занятие, и отправились на охоту. Лишь некоторые остались на прежнем месте, усевшись в кружок, возле костра. Их в шутку называли «мудрецами», и другими обидными словами, а ко времени, когда изобрели серные бани и дарический стиль, придумали очень оскорбительное ругательство: «философ».  

А между тем мудрецы думали: Все мы стараемся поступать хорошо, и не поступать дурно… а что такое «хорошо»? Это, наверное, когда соплеменникам нет от тебя никакого вреда, а одна только польза, и уважают они тебя, как брата, а никак соседа, и ты не отбираешь у ближнего ни любви, ни хлеба, и мысли твои чисты… а что такое «дурно»? Наверное «дурно» мы поступаем, когда крадем, оскорбляем, убиваем…. Так почему мы люди? Неужто, есть какой-то высший закон, который делает нас людьми? Страх перед небесным зверем, или огнем делает человека человеком? Или что-то еще?  

И стали они искать эти законы, и облачать их в слова. В поиске этом выросло немало бород, и сгорбилось немало спин. Много патетических и пафосных слов прозвучало впустую, и лишь немногие из них навеки впечатывались в гранитные скрижали человеческой морали.  

Время шло. И вот однажды, человек, – не самый великий из мудрецов – оглянувшись назад, увидел того, прежнего человека, который прятался в каменном брюхе горы от грохочущего небесного зверя, которому он и имя-то еще не придумал, однако уже беспредельно боялся его. И были в его голове, и в сердце одни лишь хищные страсти и желания, и не знал он ни морали, ни богов. И увидев этого неразумного зверя, новый человек удивился: неужели я таким был? И я мог так жить? Но чем я стал теперь? Да я провел мост меж философией и жизнью, и теперь я живу в философии, и философия растворена в моей жизни. Я стою на вершине собственного могущества, но стоит мне шагнуть вправо, или влево, и этот зверь подберет мои кости раздробленные о камни, и будет глодать их, со скотским наслаждением…. Если я оступлюсь… если забуду….  

И тут человеку стало страшно. Что если кто-то уже оступился? И вправду… земля дрожит… под копытами ли гуннский аргамаков? Или это железные траки перемалывают землю в прах? Ох, где же ты небесный гром, которого так боятся зверолюди! Где ты?  

Эмиль знал, что его приглашают исключительно ради Тины. Тина никогда не повторялась и каждый раз была в центре внимания. Сначала он пытался с этим как-то бороться, потом устал. Эльза суетилась вокруг стола и болтала без умолку. Эти субботние посиделки под названием «гостиная мадам Эльзы» уже сидели у Эмиля в печенках, но не придти он не мог, потому что для Тины это было единственное общество, которое она еще могла себе позволить. За столом собралась та же компания: Герман, художник-студент, которого все называли Гоген, молодая племянница Эльзы, толстый лысый господин, кажется, бухгалтер, каждый раз с новой спутницей, он с Тиной и сама хозяйка дома. На другом конце стола сегодня сидел какой-то новый человек, но Эмилю всматриваться не хотелось. Очередной любовник Эльзы, кто это еще может быть… Как всегда, сначала заговорили о политике. Каждый выпалил очередную чушь, потом встала Тина. Еще до начала ужина она успела опрокинуть бокала три вина, но пока нормально держалась на ногах.  

- Единственная партия, заслуживающая внимания, – моя. Мы все – уроды, и достойны только ненависти. – Тина обвела всех уничтожающим взглядом. – И моя партия так и называется: «Партия презрения». Голосуем за победу на выборах!  

На Эмиля брызнуло вино из ее бокала, Эльза одобрительно засмеялась, призывая гостей сосредоточить все внимание на Тине.  

- Рыба! Попробуйте рыбу! – заворковала она, обведя стол выверенным жеманным жестом.  

- Фу, рыба! Ненавижу рыбу, – Тина оперлась на Эмиля и потянулась к блюду вилкой. – Эмми бывает такой же скользкий после страсти. Скользкий и неуловимый. Как этот рыбий глаз.  

Наконец, все расхохотались и стали греметь тарелками. Эмиль помог Тине сесть рядом и постарался посмотреть всем в глаза одновременно. Герман дружелюбно подмигнул ему, остальные ели.  

Герман был единственным человеком, которого Эмиль считал своим другом, но тот, похоже, об этом и не догадывался. Эмиль был потрясен, как-то увидев собственными глазами, как в спальне Герман повалил Эльзу на пол и начал выворачивать ей руки. Это был просто невиданный поступок, особенно со стороны Германа, – но Эмиль ни на минуту не усомнился в его правильности. Значит, поделом было этой старой шлюхе. Поговаривали, что Эльза обозлилась на Германа еще с тех пор, как всеми силами пыталась затащить его в постель. Герман не поддался, и она стала распускать сплетни, что Герман спит с Гогеном. На это Герман упорно не реагировал, хотя Эльза показывала Тине свои руки в жутких синяках и говорила, что после того, как все расходятся, Герман остается и мучает ее. Потом последовало обвинение в краже. Какое-то чертово ожерелье пропало из ее комода после очередной вечеринки, и она заявила, что видела, как последним из ее спальни, куда все сваливают свои пальто, выходил Герман. После этого Герман месяц не появлялся на их дурацких сборищах, пока Эмиль их не помирил.  

Гоген, как всегда, заговорил о живописи, нервно теребя вилку и бросая быстрые взгляды на Германа, явно боясь сказать что-то не то. Когда-то Гоген был оборванцем в неизменной желтой футболке, запачканной то ли красками, то ли кетчупом. Потом у него неведомым образом появилась маленькая мастерская и один, но приличный костюм. Вряд ли ожерелье – его рук дело: он никогда не заходит в спальню к Эльзе. Может, эта мегера не так уж и не права в отношении его и Германа, подумал Эмиль, хотя Герман точно не стал бы содержать его, даже если они… От мыслей его оторвала Тина, которая бросила в толстого лысого господина пучок зелени. Она уже основательно шаталась, и приходилось ее держать. Когда он снова посадил ее на место, его взгляд наткнулся на человека, сидящего напротив. Он смотрел на Эмиля, не мигая, но Эмиля поразило другое… Ему показалось, что он сидит напротив зеркала. Человек был удивительно на него похож. Эмиль подозвал Эльзу:  

- Слушай, кто это? Твоя новая жертва?  

Эльза посмотрела по направлению его кивка, сделав круглые глаза:  

- Где?  

Между ними вклинилась Тина.  

- Ах ты, мерзавец. Соблазняешь мою лучшую подругу! Я же видела, как ты лез ей под юбку! Все, танцы! Танцы и разврат!  

Эльза тут же забыла об Эмиле и бросилась ставить музыку. Бедняжка Тина. Что-то быстро она стала переходить к финалу своего спектакля. Стареет. Тина вышла на середину комнаты и начала танцевать. Это у нее получалось великолепно. В танце она не делала ни одного неверного движения, и каждый раз, когда Тина танцевала для них после ужина, Эмилю казалось, что она только притворяется, что пьяна. Наконец, все захлопали, Тина неловко качнулась, но выпрямилась, скрестила на груди руки и затянула:  

- Было восемь печалей у нас.. Было восемь надежд на разврат… Я любила тебя восемь раз… Хотя ты одному был бы рад…  

Откуда она брала эти ужасные песни, Эмиль не имел понятия, но каждый раз они становились шлягером до следующей субботы. Тина пила, не переставая, и уже еле стояла на ногах. Эмиль понял, что скоро все кончится, и они поедут домой. Толстый лысый господин сразу бросил свою излишне чопорную даму и уселся на ковер. Тина шатнулась и села на его широкие колени. Из-за стола вышел Гоген, но Тина схватила его за руку и выкрикнула:  

- Крепись, малыш! Тебя ждет смерть на заплеванной лестнице!  

Эмиль встал и подошел к Тине. Эльза попыталась остановить его, но он посмотрел на нее страшными глазами, и она, дернув плечом, отступила.  

- Пойдем домой, – Эмиль подхватил Тину и стащил ее с колен лысого господина.  

- Эмми… Жизнь – это мрак… А мы созданы для света… – плакала она ему в плечо.  

Он отвел ее в спальню и велел не ложиться, пока он не вытащит из этого вороха их пальто. Тина кивнула, присела на кровать – и мертво опрокинулась на подушку. Опять не успел. Придется ждать час, пока она проспится. В спальне было темно, он на ощупь стал пробираться к выходу, но запутался в чем-то и чуть не упал. Он поднял с пола плащ Тины и со злости хотел искромсать его на куски, но обернулся на нее, и его захватила какая-то сладкая волна безысходности. Он подошел и накрыл Тину плащом.  

После спальни в гостиной было нестерпимо светло и душно. Перед ним возникло размалеванное лицо Эльзы. После выпитого вина у нее почему-то всегда текла тушь, а помада оставалась только по краям губ.  

- Как она? – спросила Эльза, и ему захотелось затушить об нее сигарету.  

К ним подошел Герман, и Эльза, фыркнув на обоих, тут же ретировалась.  

Герман проводил ее взглядом и улыбнулся:  

- Наша мегера опять к тебе пристает? Знаешь, еще когда она была содержательницей борделя, то нередко…  

Эмиль впервые за вечер рассмеялся. Он испытывал к Герману невыразимую теплоту. Герман всегда восхищал его. Всем. Эмилю хотелось по-человечески сблизиться с ним, даже просто иметь право похлопать его по плечу, но Герман всегда и всех держал на почтительном расстоянии. Кроме, пожалуй, Гогена, – мрачно подумал про себя Эмиль, но тут же одернул себя за такой, даже мысленный, тон по отношению к нему. Эмилю так хотелось посидеть с ним в баре, рассказать о себе, объяснить, что он – единственное, что есть у Тины, что он не может ее бросить, и она совсем не такая, когда они наедине… что ему все равно, что у них там было с Гогеном… Эмиль инстинктивно поискал его глазами. Гоген тоже бросил на него быстрый взгляд и закурил.  

«Когда она явилась ко мне и стала сбивчиво рассказывать о каких-то неистраченных эмоциях, я сначала ничего не понял. Только спустя несколько минут я, наконец, осознал, что это признание в любви. Я постарался ее успокоить, начал нести какую-то чушь, но вдруг увидел, что она раздевается. Она осталась в одном белье и призывно легла на постель, на которой я разложил свою новые эскизы. Я собрал их и, отойдя к мольберту, начал перебирать кисти. Я не ел вторые сутки, и мне совершенно не было дело до вышедшей из ума озабоченной дамочки. Потом я увидел, как она подпрыгнула на постели, как пантера, подошла и прошипела мне в лицо: «Ах так, щенок… Тогда я покупаю тебя». Я повернулся и увидел какое-то ожерелье, которое она бросила на мое убогое кресло. Ожерелье было старинное, с огромными камнями и наверняка стоило громадные деньги. «Оно твое! Несколько ночей со мной – и ты обеспечен». Увидев мою реакцию, она с видом победительницы, смеясь, повалилась на постель. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ней… Когда мы еще лежали, щелкнул ключ в замке и на пороге появился Герман. Мне показалось, что он не очень удивился, застав нас в постели. Но когда он увидел ожерелье, его глаза застыли и похолодели. С тех пор она еще несколько раз заходила ко мне, пока я не отработал деньги. После нее всегда приходил Герман и мстил».  

Эмиль перевел взгляд с Гогена, о чем-то отрешенно думавшем за столом. И снова наткнулся на человека-зеркало.  

- Герман, ты не знаешь, кто это?  

- Где?  

- Да тот тип, на том конце стола…  

Внезапно на них сильно пахнуло духами с примесью алкогольных паров. Это могла бы только Эльза.  

- Может, разбудить Тину к кофе?  

- Тебе было мало? Отойди, пока я…  

Эмиль выдохнул на нее дым, она резко отшатнулась и пошла к столу зажечь канделябры. Это было еще одной церемонией «гостиной у Эльзы» – выключать свет «для интима», как она говорила, и зажигать свечи. Толстый лысый господин засуетился и придвинулся к своей даме в надежде хоть немного лишить ее чопорности, совсем не соответствующей обстановке. Эмиль выбрал самое дальнее кресло и без сил опустился в него. До него доносился мерзкий смех Эльзы, отрывистые голоса Германа и Гогена, громкое дыхание толстого господина…  

- Я набрала его номер. Я набирала его снова и снова. Но были только гудки… Длинные протяжные нескончаемые гудки…  

Эмиль подскочил и чуть не сбил молодую племянницу Эльзы, которая устроилась на подлокотнике его кресла и качалась в такт словам. Почему она всегда жертвовала своим молодым окружением ради их больного общества, он не мог понять.  

- Гудки были бесконечны. Они били в ухо…Равномерно… Убивая… Наслушавшись гудков, я подставила телефонную трубку к глазам – они стали биться в мои веки. Потом приложила их к губам – они резали их вдоль и поперек. Те губы, которые он когда-то целовал. Я разжала губы и заглотнула несколько гудков… Они утонули где-то во мне… Потом приложила трубку к сердцу – и оно стало биться им в такт. И мне казалось, что если я уберу трубку, сердце остановится…  

Девушка затихла. Эмиль даже не знал, как ее зовут: все ее звали просто «племянница». В прошлый раз была та же история: она опять наглоталась гудков и качалась на подлокотнике его кресла. Эмиль осторожно встал и громко позвал:  

- Гоген!  

Тот о чем-то возбужденно говорил с Германом, который, казалось, даже не желал его слушать. Тряхнув своими кудрями, Гоген бросил на Эмиля ненавидящий взгляд, но подошел. Эмилю показалось, что Герман победно улыбнулся.  

- Что Вам? – Гоген всегда говорил всем «Вы».  

- Потанцуй с девушкой, – Эмиль подвел к нему племянницу. – По-моему, вам обоим будет, о чем поговорить.  

Гоген стиснул зубы и нервно притянул девушку за талию. Вообще, он очень воспитан, этот Гоген, подумал Эмиль. Я бы на его месте послал меня к черту с этой племянницей. Эмиль подошел к Герману, стоящему у двери в спальню.  

- Пойду ее разбужу... Пора… – Эмиль устало улыбнулся и вошел.  

Тина спала. Он сел радом с ней на кровать и погладил ее по плечу. Она шевельнулась, но не проснулась. Эмиль пусто посмотрел на ночное небо и не нашел там звезд. Его глаза уже стали привыкать к темноте, и он в сотый раз стал осматривать спальню Эльзы. Прямо рядом с кроватью стоял этот злосчастный комод, в котором лежало пропавшее ожерелье – видимо, жутко дорогое, иначе Эльза бы так не переполошилась. Несмотря на все свои недостатки, она была очень щедра, вечно всех кормила и давала деньги. Ожерелье взял явно кто-то из их компании – тут Эльза была права. Но кто?.. Эмиль провел пальцами по ящикам комода. Пальцы нащупали старинные железные ручки и поверхность дерева. Интересно, где оно лежало?.. Здесь? Эмиль похолодел, но какое-то детское любопытство взяло вверх, и он решился посмотреть. Не отрывая взгляда от полоски света под дверью, он осторожно выдвинул ящик и просунул в него руку. Он нащупал какие-то кружева, белье – в общем, все атрибуты «содержательницы борделя», как называл ее Герман. Точно, наверное, здесь и лежало. Эмиль глупо хихикнул – и дверь внезапно открылась. Он лихорадочно толкнул ящик комода. Тот тяжело и со скрипом вошел обратно. Человек, вошедший в комнату, наверняка все видел и слышал. Эмиль покрылся испариной.  

- Я просто хотел попрощаться, – Эмиль впервые слышал голос Германа таким глухим.  

- Герман!  

Человек остановился в дверях, но не обернулся.  

- Это не я… Слышишь, это не я! Я просто по-дурацки открыл этот ящик, я не брал его!  

От его крика проснулась Тина. Она села на кровати, минуту посидела, смотря перед собой, потом со стоном упала на подушку.  

- Эмиль, я знаю… Знаю… Мне пора.  

Дверь открылась и закрылась. Эмиль зарычал и бросился на кровать с кулаками. Он бил по матрасу и сползал на пол… Что он сейчас подумает… Что подумает! Тина заворочалась и стала спросонья натягивать плащ на голову.  

Герман шел по ночной улице, смутно улыбаясь. "Бедняга Эмиль… Когда же он повзрослеет… и когда же, наконец, поймет, что я не могу дружить с ним, потому что только дружить я с мужчинами не умею… А эта стерва Тина… Вбила ему в голову, что у нее психозы, неврозы и неуправляемая тяга к алкоголю, а сама бегает по мужикам и ворует у лучшей подруги… Когда я увидел ее с Гогеном в постели, то чуть не рассмеялся… Но когда я понял, что она взяла ожерелье Эльзы, чтобы купить его ночи… Если бы Гоген сказал, что просто хочет стать таким, как все, я бы его отпустил… Даже к ней… Но я не прощу ему того, что он дал себя купить…"  

Эмилю показалось, что прошла вечность, хотя на самом деле прошло не больше минуты, как дверь открылась, и кто-то вошел снова. Герман, слава богу!  

- Герман! Как хорошо, что ты вернулся! Дай мне сказать… Я не брал это ожерелье! Но это сейчас не важно, важно то, что я всегда хотел…  

Эмиль согнулся от удара в живот и повалился на пол. Он поднял глаза и увидел чьи-то ботинки.  

- Я презираю вас. Я презираю вас за ваше отношение к жене. Я презираю вас за все то мерзкое, что сейчас вижу перед собой…  

«Человек-зеркало» приподнял его за подбородок и ударил в лицо. Когда Эмиль пришел в себя, в комнате никого не было. Тина спала. Он подошел к двери и с усилием открыл ее. Когда он вышел, Тина резко выпрямилась на кровати. Какая удача! Мысли ее понеслись стремительно и четко выстроились в цепочку. В кармане своего плаща она нашла перчатки и надела их. Потом открыла ящик комода, который только что задвинул Эмиль, и просунула руку как можно дальше. Эта дурочка Эльза даже не потрудилась перепрятать свои сокровища, потому что, как она объясняла ей с умным видом, «дважды в одном месте искать не будут». Тина сгребла все, что нашла под бельем. На этот раз Эльза точно вызовет полицию, но на ручке шкафа останутся только одни отпечатки – того, кто выдвигал ящик несколько минут назад… Зато Гоген теперь ее! Только ее! Она выставит этого сноба Германа из его дома навсегда". Тина беззвучно расхохоталась и стала распихивать все по глубоким карманам плаща. Сейчас она выйдет отсюда, даст пару коротких номеров от все еще пьяной дамочки и уведет Эмиля домой. Она надела плащ нарочито небрежно. Карманы предательски оттопырились, но она засунула в них руки, решив ни при каких обстоятельствах их не вынимать, и пошла к двери.  

Эмиль, согнувшись, вышел из спальни, вытирая ладонью лицо. Он был уверен, что это кровь, но когда посмотрел на свои пальцы, то ничего не смог разглядеть. В гостиной было почти темно – тускло горел только один канделябр на том конце стола. Эмиль заметил, что Гоген и племянница стояли посреди комнаты и сосредоточенно слушали друг друга, а Эльза меланхолично курила у окна. «Человека-зеркала» он не видел. Германа тоже. Толстый лысый господин уже почти вскарабкался на свою даму, окончательно лишившуюся своей чопорности. Эмиль подошел к столу и дрожащей рукой зажег основной канделябр, чтобы рассмотреть комнату и присутствующих. Толстый лысый господин сверкнул на него глазами и с силой задул его. Эмиль зажег его снова, но даже не успел отойти от стола, как все снова погрузилось во мрак. Эмиль взял канделябр, окликнул толстого лысого господина и с размаху ударил его по голове. Эльза истошно закричала. Полиция приехала почти сразу. Когда Эмиль в наручниках последний раз повернулся к Тине, из ее карманов доставали какой-то браслет.  

Можно ли применять к нашим чувствам какие-то точные науки или, например, математические термины? Все говорят, что нельзя, но мне кажется, что порой это срабатывает.  

Например, «действие равно противодействию». Если человек влюблен, молод и – как следствия всего вышесказанного – непомерно настойчив, то действие равно противодействию, то есть чем больше вас отталкивает объект вашего обожания, тем больше вы тянетесь и стремитесь к нему.  

Или «минус на минус дает плюс». Я бы не сказала, что, например, антипатия и антипатия дают в результате идиллию взаимоотношений, но, в конце концов, любое (даже минусовое) отношение, если оно взаимно, это гораздо лучше, чем безответная симпатия-плюс. А все эти заумные математические уравнения с тремя неизвестными… Как все «просто» в этом смысле в любви, ведь это уравнение с тремя известными неизвестными – не что иное, как любовный треугольник.  

Думаю, мало найдется людей, которые хотя бы раз в жизни не оказывались той или иной стороной этого треугольника. Бывало, что мы, как вальяжная гордая гипотенуза, принимали знаки внимания двух противоборствующих катетов; или же, наоборот, выяснялось, что у нашего объекта любви есть еще какой-то катет. Многие одинокие люди порой согласны даже «снять угол в любовном треугольнике», желая урвать хотя бы часть ласки и тепла. Но во всех случаях, долго пребывать в этой геометрической фигуре очень сложно, а порой и невозможно.  

Более легкий, на первый взгляд, вариант уравнения, когда вы, заранее зная о наличии гипотенузы и ее (его) катета, становитесь третьим (третьей). Казалось бы, Вы изначально знаете, на что идете, и бунтовать спустя время по поводу уже существующего до вас предшественника (предшественницы) глупо. Но даже в этом случае вас хватает ненадолго, особенно, если Вы влюбились. И все увещевания, что «убрать» второго (вторую) невозможно хотя бы потому, что это, например, семья, не действуют. Поэтому в большинстве случаев, остается только искать выход. А лучший выход из любовного треугольника – это идти на все четыре стороны.  

Может показаться, что легче всего в любовном треугольнике «гипотенузе» – лежит себе между «катетами» в двойной любви и ласке. Но это обманчиво. Если честно, мужчин-«гипотенуз» встречается во много раз больше, чем женщин – но не потому, естественно, что женщинам оказывается меньше внимания и вокруг них крутится меньше претендентов на место «катета». А потому, что мужчине-«гипотенузе» гораздо проще существовать в любовном треугольнике, тем более, если один (одна) из «катетов» – это уже просто привычка или законная жена, с которой все равно не разведешься. Конечно, есть и много случаев, когда мужчины беспощадно рушат этот замкнутый круг, но надолго ли?  

Намного сложнее женщинам – в силу своей эмоциональности и моногамности. Принимать ухаживания огромного количества кавалеров и флиртовать – это нормально, но если женщина дала кому-то весомый статус «катета» – для нее это уже серьезно. Предвижу споры или несогласия по поводу данного абзаца – но это лишь мое субъективное мнение.  

Конечно, и от смен ориентаций, и прочих (ставших почти нормой) атрибутов любовно-интимных отношений уже никто в обморок не падает, хотя мне всегда было интересно, что же нарисовано на флаге сексуальной революции? Но все сказанное логично отразилось и на составляющих нашего старого знакомого – любовного треугольника.  

Ситуации «он-она-он» или «она-он-она» еще, на счастье, преобладают (иначе программа президента по повышению рождаемости провалилась бы изначально), но зато появились новые составляющие любовных треугольников, например: «он любит ее, она любит ее». Один молодой парень чуть не наложил на себя руки, узнав, что его девушка ушла… к девушке. Он все повторял, что если бы она ушла к другому мужчине, он перенес бы это во много раз легче. Не знаю, как потом сложилась его личная жизнь, но на момент нашего с ним знакомства он ненавидел всех женщин планеты. Печально будет, если и он когда-нибудь окажется в другом треугольнике, где уже будут одни только мужчины.  

И даже после всех этих (на самом деле, нешуточных) страстей кому-то даже в рамках любовного треугольника становится тесно. Знаю еще одну реальную историю с любовным… квадратом: «она – ее муж – ее любовник – ее любовница». Самым «тупым углом» в этом любовной фигуре высшего пилотажа был муж, ибо он ни о чем так и не узнал. Ее любовница и ее любовник о существовании друг друга знали – потому что, когда она была с ним, ей звонила та, когда она была с той, ей звонил он. Не запутались еще? Вот-вот. К счастью, любовник и любовница так и не встретились друг с другом, но заочно устраивали сцены ревности, причем любовник приходил в неописуемую ярость или впадал в плаксиво-умоляющее отчаяние от наличия соперницы. Соперница же более снисходительно и даже лояльно относилась к сопернику, не считая, как она говорила, его особым уж конкурентом – по крайней мере, в аспекте чувств к себе.  

Да нет, она просто по-своему любила всех... троих. Этот черный от всеобщей безысходности квадрат «Малевича» должна была разрешить именно она, но никак не находила в себе сил – хотя приводить ее в себя после очередного нервного срыва приходилось нам, ее друзьям. В результате, после 3-4 месячного существования квадрат превратился в треугольник – любовница ушла. После этого «гипотенуза» сразу же дала от ворот поворот любовнику – и совершенно разбитая вернулась «в семью, в коллектив, в работу», клятвенно и вроде навсегда отказавшись от своего права на «лево».  

Видите, что с людьми делает любвеобильность? И именно любвеобильность в прямом смысле этого слова, а не сексуальная разнузданность. Потому что почти все известные мне случаи с любовными треугольниками и даже квадратами были замешаны именно на кратковременной влюбленности или большой любви, но никак не на сексе. Поэтому в любовном треугольнике обычно нет ни победителей, ни явно проигравших (даже если это «катет», от которого ушли к другому «катету»). Потому что вообще в любви не бывает проигравших – бывают только пострадавшие. А пострадавшие в любовных треугольниках, на мой, взгляд, все. Даже «гипотенузы». Вы скажете: ничего себе «гипотенуза»!  

Он легко нашел здание вокзала и вошел. Было гладко и пусто, но кое-где на мраморном полу зияли мусорные язвочки. Он вышел на перрон и огляделся. На рельсах лежала заржавевшая тишина. Он вернулся в здание вокзала и поискал глазами привычные ряды сидений. На одном и том же месте, но на расстоянии в 5-6 рядов друг от друга, сидело три человека. Первой ему попалась на глаза женщина, укачивающая ребенка. Следом сидел инвалид, чистящий яблоко. Самой последней оказалась хорошо одетая девочка лет восьми. Он сел к ним спиной, но левее, чтобы нарушить этот несокрушимый ряд. Неожиданно раздался громкий голос, исходящий откуда-то сверху.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он подивился такой точности и удовлетворенно улыбнулся, пытаясь, однако, рассмотреть, откуда исходил голос. 6 минут. Это было ничтожно мало, но достаточно, чтобы отдаться своим мыслям. Он так любил эти острые пред-событийные ожидания. Это предвкушение, которое всегда будоражило его больше, чем все, происходящее потом. Он на минуту закрыл глаза, опять почувствовав этот сладкий озноб. Он испытывал от ожидания почти сексуальное удовольствие. Он устроился удобнее и даже дружелюбно оглянулся на остальных присутствующих. Те даже не ответили на его взгляд. Это его совершенно не задело, и он принялся разглядывать помещение. Затем перевел взгляд себе на руки и принялся их изучать. Когда ждать оставалось минуты 2, он вздрогнул от неестественно громкого голоса:  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он устремил взгляд туда, откуда исходил голос, но ничего не понял. Его соседи спокойно занимались своими делами. Он попытался вернуть себе хотя бы невозмутимость, убедив себя, что старое объявление просто повторили по ошибке. Но когда прошло несколько минут, он невольно напрягся.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он хлопнул ладонью по подлокотнику и встал. Женщина на миг перестала укачивать ребенка и бросила на него подозрительный взгляд. Он всмотрелся в сверток, который она держала, и ему показалось, что ребенок слишком мал и странно спокоен. Впрочем, он в этом ничего не понимает.  

- Простите, Вы…  

Женщина сделала страшные глаза и быстро приставила палец к губам, показывая на ребенка. Он принес свои немые извинения и сел на свое место. Медленно и невозмутимо вползала жара. Когда снова раздался голос, он вскочил и чуть не налетел на человека в форменной фуражке. Тот улыбнулся и протянул руку.  

- Я Кондуктор. Поезд, к сожалению, задерживается, приносим свои извинения.  

Он с опозданием подал руку и почувствовал себя значительно увереннее.  

- Надолго?  

Взгляд Кондуктора застыл, но скоро снова обрел осмысленность.  

- На 6 минут. Мы объявили. Здесь ведь слышно?  

Кондуктор говорил очень громко, но женщина со спящим ребенком даже не отреагировала. Из-за инвалида выглянула девочка. Кондуктор прошелся по рядам и вышел в противоположную дверь.  

Возвращаться в свое сидение не хотелось. Он вышел на перрон, чтобы хоть здесь не слышать объявление через каждые 6 минут, но здесь голос звучал еще громче. Когда он вернулся в здание вокзала, Кондуктор радостно бросился к нему:  

- А мы беспокоились, что Вы ушли!  

Он неопределенно пожал плечами и только сейчас заметил, что на груди у каждого из присутствующих были прикреплены значки со странными аббревиатурами. На Кондукторе он увидел буквы ПЖ. Заметив его взгляд, Кондуктор откашлялся, готовясь, видимо, к долгой речи.  

- Это мое изобретение. Каждому выдается соответствующий значок…  

Он замолчал, пережидая, пока закончится очередное объявление о 6-минутном опоздании поезда, и продолжил:  

- …чтобы каждому было отведено полагающееся ему место в жизни.  

- В жизни?  

Кондуктор проигнорировал его вопрос, взял за рукав и подвел к женщине с ребенком.  

- УН. Эта категория Уезжающие Навсегда. Все их сторонятся, потому что Уезжающие Навсегда, даже незнакомые, заражают грустью, от которой существует только одно лекарство – самому перейти в их категорию.  

Женщина попыталась заговорить, но Кондуктор шарахнулся от нее и прижал руки к ушам. Она покорно опустила глаза, но не обиделась.  

Инвалид медленно ел яблоко, смачно пережевывая его. Кондуктор приветственно поднял руку и сильно хлопнул по плечу.  

- ВП – самая уважаемая категория. Большие умницы!  

Кондуктор закашлялся и успокоился только к следующему объявлению об опоздании поезда.  

- ВП – Всегда Провожающий. Они рады всем, кто уезжает, потому что им на всех наплевать. Они всегда здесь и провожают все поезда. Они терпеть не могут этих прощальных слез, потому что о горе они знают намного больше всех нас. Они мудры, несгибаемы и стойки. Учитесь!  

Кондуктор потоптался и заставил себя отойти от инвалида, не обращавшего на них никакого внимания.  

Девочка прилежно выпятила грудь со значком.  

- МЖ. Самая почитаемая категория. Жены Машинистов.  

Он безмолвно осмотрел ее и наклонился к Кондуктору.  

- Жены?!  

- Да.  

- Но ведь она еще маленькая…  

Кондуктор серьезно посмотрел на него и укоризненно покачал головой.  

- А Вы? – спросил он Кондуктора, пытаясь переменить тему.  

Кондуктор любовно погладил свой значок.  

- Я здесь хозяин. Полноправный хозяин. Потому что я – ВП, Всегда Приезжающий.  

- Откуда?  

Кондуктор обвел вокруг себя рукой.  

- Отовсюду. Отовсюду…  

Ему надоело. Он кивнул и хотел, было, пройти мимо.  

- А кто Вы?  

Взгляд Кондуктора мгновенно утратил мягкость. Какое-то безумие.  

- Никто. Я просто встречаю поезд.  

Кондуктор ахнул и бросился к сидевшим.  

- ВВ! ВВ!  

- Что это за..?  

Его последнее слово утонуло в объявлении об опоздании поезда. Он начал терять терпение.  

Девочка встала и прошла мимо него, снисходительно улыбнувшись:  

- Всегда Встречающий.  

Инвалид противно выплюнул непрожеванную кожуру от яблока. Девочка пошла обратно и дерзко посмотрела на него. Тут он впервые подумал, что Кондуктор прав – так могут смотреть только взрослые женщины, которые знают о мужчинах все. Кондуктор военным шагом подошел к нему и раскрыл ладонь.  

- Берите значок. Таких значков всегда не хватает. Этот на сегодня последний.  

- Да не нужно мне! Сумасшедший дом...  

Кондуктор преградил ему путь и ловко зацепил значок. Он резко развернулся и ударился коленом о сидение.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он выбежал на перрон и нервно всмотрелся вдаль. И только тут он заметил, что где-то вдалеке шпалы упираются в какую-то стену. Он спрыгнул на рельсы, присел и приложил руку к железу. Оно не дрогнуло. Ржавые шпалы были мертвы.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он встал и наткнулся на взгляд.  

- Посторонним руками не трогать!  

Глаза Кондуктора стали такими же холодными и ржавыми, как рельсы.  

На перрон вышла девочка и, спокойно посмотрев вдаль, ушла в здание вокзала. Кондуктор вздохнул, но тут же деланно нахмурился.  

- Кого Вы встречаете?  

Он, подтянувшись на руках, вскарабкался на платформу, зачем-то заправил сорочку в брюки и по привычке оставил руки на поясе.  

- Это поза агрессии. Она всегда у ВВ…. Так кого Вы ждете?  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут.  

Он подошел к Кондуктору и посмотрел на него.  

- Что тут происходит?  

Кондуктор недоуменно обернулся, как бы призывая в свидетели еще кого-то.  

- Вот Жена Машиниста. Она уже 5 лет ждет своего мужа, и поэтому я перевел ее из разряда Всегда Встречающих.  

- А не лучше было бы наоборот?  

Кондуктор замолчал, пропуская объявление об опоздании поезда на 6 минут.  

- Нет! Вот она знает, кого конкретно ждет. И ждет уже 5 лет.  

- А женщина с ребенком?  

- С ребенком?  

Кондуктор посмотрел на него осуждающе и стыдно.  

- Какой ребенок? Это же кукла. Она тоже ждет его. Ребенка своего. Которого никогда у нее не будет. Уже 20 лет. И поэтому она Уезжающая Навсегда. Всякому ожиданию рано или поздно приходит конец.  

- Ждет 20 ребенка? Здесь?!  

- Отдайте значок!  

Он инстинктивно дернулся, когда Кондуктор потянулся к нему. Протянутая рука Кондуктора застыла на миг и опустилась.  

- А инвалид?  

- Тсс…  

Кондуктор замер в благоговейном почтении перед объявлением об опоздании поезда и продолжил.  

- А инвалид ждет, что все вернется назад. Всего лишь на 10 лет назад, когда он был таким же, как все. Все конкретно. Он с легкостью провожает всех из своей жизни, потому что такой она ему теперь не нужна. А кого ждете Вы?  

Кондуктор подошел и отряхнул с его рубашки пылинки собственного недоверия.  

- Девушку… свою.  

Он сам не понял, зачем это сказал.  

- Единственную конкретную девушку, которую Вы любите, или кого-то, кто сможет прогнать уже удручающее Вас одиночество, придать Вашей жизни временный смысл и удовлетворить Вашу…  

Кондуктор замялся.  

- Ваши застарелые желания? Она заполнит Вас, спасет от самого себя на время – и исчезнет, когда Вы пресытитесь и обретете давно забытую внутреннюю гармонию и самоуверенность. Исчезнет спокойно и навсегда, сохранив о Вас только самые лучшие воспоминания и лестные отзывы и именно тогда, когда этого захотите Вы.  

- Пошел вон!  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он вернулся в здание вокзала. Жена Машиниста посмотрела на него совершенно безучастно. Женщина с ребенком прижала к себе сверток и сама стала для него, как сверток. Инвалид порылся в сумке и достал холодную мерзкую курицу.  

Он вышел на улицу.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Он поднял руку на придвигающийся к нему огонек такси. Огонек подмигнул ему и исчез. Он развернулся и столкнулся с Кондуктором.  

- Пройдет 6 минут после Вашей с ней встречи – и Вы уже заскучаете. И снова станете чего-то ждать. Даже порой искусственно, потому что не ждать Вы уже не можете. Сначала от нее же. А потом, когда она иссякнет и уже не сможет Вас наполнять, – от кого-то еще. Но тоже всего 6 минут – не больше.  

Кондуктор сжал его плечо и неожиданно улыбнулся.  

- Не далее, как через 6 минут после ее приезда Вы оставите ее и вернетесь сюда. Пресыщенный, но пока довольный. Сначала вернетесь мысленно. Потом сам. Потому что по настоящему Вы живете только эти 6 минут, когда чего-то ждете. Все остальное время – это так, заполнение и ублажение себя. Пожалуй, я переведу Вас в разряд НЦ.  

- Кого?  

Он подошел вплотную и сжал кулак.  

- Неугомонных Циников. Всегда неудовлетворенны и агрессивны на жизнь, потому что она дает им только возможность чего-то от себя ждать. Все остальное им дается с огромным трудом и их самые главные желания никогда не исполняются. А они все ждут и воюют с жизнью в надежде, что хоть раз ее победят. Они никогда не бывают довольны чем-то до конца, и раз за разом впадают в отчаянное или депрессивное ожидание другого, пока это ожидание не превращается в их суть. Они нервны, потому что их мысли и чувства всегда опережают текущую под их ногами жизнь. От настоящего они бегут, будущее – никак не догонят. Как поезд, который ушел 6 минут назад.  

Он разжал кулак, обошел Кондуктора и сел на свое место. Потом встал и пошел к буфету. Там никого не было. Он перешел за стойку и взял первое попавшееся. Когда он подошел к женщине с ребенком, она не удивилась. Он протянул ее свертку какую-то черствую шоколадку. Женщина стала похлопывать сверток и просить его поблагодарить. Сверток не шелохнулся. Он подошел к Жене Машиниста, но в последний момент не решился сесть рядом. Она все поняла – и не удивилась. Ему стало стыдно за все, что он думал о ней последние 6 минут. Вдобавок ко всему, еще и любитель малолеток, – с удивлением констатировал он сам про себя. Заполнение и ублажение себя. Инвалид с зависшей на губе холодной кожицей от курицы долго смотрел на поставленную рядом бутылку пыльного портвейна, а потом гордо задвинул ее под скамью. Он громко выдохнул и сосредоточился.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

- Довольно!..  

Все молчали. Только девочка устало встала.  

- А поезд уже ушел.  

- Как ушел? Когда? И из него никто не вышел?!  

- 6 минут назад… Нет, никто...  

Он выбежал на перрон, но все было, как прежде.  

- Прибытие поезда задерживается на 6 минут…  

Инвалид доел курицу и мерзко расхохотался, вытирая жирные пальцы о скамейку.  

Он вышел и пошел пешком. Он шел среди ночи, шарахаясь от ее незнакомых обликов. Ночь страшна. Он заставлял себя идти и не оглядываться. Его взгляд вдруг зацепил значок у себя на груди. Он развернул его к свету. ВО. Временно Отсутствующий.  

- Прибытие поезда задерживается… 

- Лучший выход из любовного треугольника – это идти на все четыре стороны.  

- Наконец он начал подавать первые признаки половой жизни.  

- Если мужчина пришел в помаде – может, это всего лишь поцелуй судьбы?  

- Он никогда не был одинок, потому что всегда жил с грехом пополам.  

- Жаль тех мужчин, которые разгоряченных женщин видели только в сауне.  

- Он все принимал на Веру, пока Вера не потеряла терпения.  

- Голой мужчины только правду не любят.  

- В классической борьбе и в борьбе полов та же суть- кто кого уложит на лопатки.  

- Он рассказал друзьям, как был на гражданке, хотя имени гражданки не назвал.  

- Как же все изменится, если в описании «мужчине сорок с небольшим...» поставить запятую.  

- Иногда на пути к сердцу мужчины можно столкнуться с какой-нибудь язвой.  

- Он оказался пустым местом и его место, тут же стало вакантным.  

- Иногда взаимоотношения становятся не только нездоровыми, но и уже неоперабельными.  

- В любовном треугольнике он был тупым углом.  

- Мужчина всегда приглашает женщину на ужин с надеждой продержать ее до завтрака.  

- По своей натуре мужчин больше интересует вопрос «Что делать?», а женщин – "Кто виноват?"  

- Для мужчин наличие женщины в жизни и ее постоянное присутствие – это почему-то разные вещи.  

- Не нужен мне путь к Вашему сердцу – лучше покажите мне дорогу к Вашему разуму.  

- У этой пары не было ничего общего: он был мужчиной, она – женщиной.  

- Самой эрогенной у него оказалась точка зрения.  

- А что имеет в виду мужчина, говоря женщине "Я в вас ошибался"?  

- Женская интуиция позволяет предугадать то, чего еще не случилось, но мешает видеть то, что уже произошло.  

- От нее можно было ждать, чего угодно. А угодно от нее было только одно.  

- Если обозвать женщину «полной дурой», она больше обидится на прилагательное.  

- Железные леди коррозии не поддаются.  

- Природа наградила ее внешностью в надежде, что поумнеет она сама.  

- Женщина может часами говорить о том, что у нее просто нет слов.  

- Самая большая неучтивость – наносить дамам только визиты вежливости.  

- Только женщина может быть абсолютно уверена в своих сомнениях.  

- Женщины инстинктивно сопротивляются, даже когда ими овладевают мысли.  

- Утонченные женщины, как и тонкая материя, очень часто мнутся.  

- Она была как закрытая книга, но уже с чьими-то закладками.  

- Женщина может не говорить о том, что она любит, но всегда оповестит, если она любима.  

- Даже падать духом она предпочитала на мягкое.  

- Любящие женщины готовы на все, разлюбившие – на все остальное.  

- Счет «сколько было мужчин» исчисляется лишь количеством затраченных на них эмоций.  

- У женщин с идеальной фигурой даже любовные треугольники – равнобедренные.  

- Твердокаменность женщины – это, порой, всего лишь реакция на мягкотелость мужчины.  

- Большинство женщин, которые не верят мужчинам вообще, всегда верят им в частности.  

Прядаю в поисках расслабленных я, ловец человеческих душ. Вонзаюсь в сердца кривым взглядом, глазом, одичавшим от долгого сумрака, постоянно начеку, сканирую пространство в двух взаимно перпендикулярных плоскостях, вверх-вниз, вправо-влево. Вижу перья и червоточины, радость и ужас, цветы и камни. Цветы на камнях вижу я. В этих руках невозможно удержать кисть, эти пальцы не знали музыки, земля – радость им. Не нужно глядеть в душу, чтобы увидеть судьбу, здесь – не нужно. Судьба синими стрелами на не чувствующих холода руках говорит сама. Двенадцать лет строгого режима, как один день и как бесконечный сон, нужно только проснуться. И был его первый рейс, первый настолько, что щемило в яйцах, и он стоял под красно-желтым кленом посреди заваленного павшей листвой осеннего парка и ждал кого-то, и думал, как завтра сядет на корабль и сойдет с него только весной. Последний раз глаза его пробегут по длинным загорелым ногам, последний раз вдохнет он аромат ее волос, последний раз услышит он ее голос. Не важно, кто она и откуда, и куда, важно, что в последний раз. А потом… Потом шесть месяцев от погрузки до разгрузки, морская болезнь, когда выворачивает наизнанку уже вывернутого наизнанку, гнилая капуста и червивый лук, пьянство, беспробудное, дикое, чтобы только отвлечься, неописуемый морской мат и капитализм на траверзе, за кормой, по носу, не в руках, грязь, жара, драки в салоне, бром в чае и компот с привкусом соли, и вода, вода… Там научится он пить стаканами спирт, бить ногой в пах, лечить марганцовкой триппер, жрать дерьмо и спать по два часа в сутки. Там пропитается он вонью южных портов и ароматом горюче-смазочных материалов. Там будет он мечтать о земле, о женщинах, о доме. Он сядет на корабль восторженным юношей и сойдет на берег угрюмым мужчиной с тусклым взглядом и тугим кошельком. И каждый день будет лучше, чем предыдущий и хуже, чем следующий. Весь мир упадет к его ногам, а он, обогнувший Землю и ни черта не увидевший, пнет этот мир юхтевым ботинком под самый копчик и пошлет этот мир на три веселые буквы… 

пьеса  

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА  

Д о к т о р Б и ш о п, радиоведущий.  

Б а б а д ж а н я н, современный поэт.  

С т е п а н М е р з л я к о в, несовременный поэт.  

Действие происходит в наши дни где-то в радиоэфире.  

Д о к т о р Б и ш о п. Добрый вечер, господа радиолюбители. Сегодня тех из вас, кому повезло настроиться на нашу волну, а сделать это совсем не просто, так как мы ее постоянно меняем, так вот... вас приветствует радиостанция «Поймай волну».  

С т е п а н М е р з л я к о в (нараспев). Да, конечно же, конечно, здравствуйте, дорогие друзья! Ну, раз уж мы тут собрались, я вам для разгону зачитаю одно свое стихотворение. Надо сказать, что оно родилось не так уж давно. Не так уж давно. И...  

Д о к т о р Б и ш о п (отключая микрофон Мерзлякова). Сегодняшний вечер испорчу вам я, маг и волшебник Доктор Бишоп, злой мастер радиоразъемов и паяльных схем. А делать я это буду в формате своей программы «Операционная». В своем формате. Его устанавливаю я. Начинаем.  

Играет мрачная музыка. Доски чердака, где находится студия, поскрипывают от резких порывов ветра снаружи.  

Д о к т о р Б и ш о п. Сегодня, в этот ненастный промозглый день мы вытащили... на свет божий, то есть, вытащили из теплых домов, сюда, в нашу студию детского творчества двух персонажей от искусства. Итак, сегодня нам будут прочищать мозги господин Бабаджанян и господин Степан Захарович Тепляков.  

Б а б а д ж а н я н. Добрый вечер. Ха-ха... Ударим свежей кровью искусства по гнилым венам пролетариата!  

С т е п а н М е р з л я к о в. Ну хэ-э-э, что ж, товарищ Бишоп, х-э-э, или, если хотите, Доктор. В этот сумеречный час, как говорится, унылая пора, очей, так сказать, очарованье, я хотел бы напомнить нашим землякам, что касается моей фамилии...  

Д о к т о р Б и ш о п (глядя в свои бумаги). Д-да, Степан Захарович, простите, наши редакторы все перепутали, я хотел бы поправить, у нас в гостях Степан Мерзляков. Тот самый. Настоящий поэтический бронтозавр.  

Б а б а д ж а н я н. Пользуясь неловкой паузой, повисшей в воздухе словно, ха-ха, оренбургский пуховый платок, я хотел сказать нашим радиолюбителям и тем, кто вынужден, скрипя зубами, слушать бредни Доктора Бишопа, что, поскольку речь зашла о современной культуре, то я вообще-то не понимаю, что тут делают такие мафусаилы, как вот этот Степан Заходерович… э-э-э… Сусляков, по идее давно канувшие в лету вместе с серпасто-молоткастыми ребятами из худсоветов, набивавшими нам свои идеологические оскомины и не имеющие отношения к поэзии вооб...  

Д о к т о р Б и ш о п. Итак, я еще раз прошу Степана Захаровича меня извинить...  

С т е п а н М е р з л я к о в (нараспев). Что же, что же, товарищ Бишоп, это, так сказать, бумага стерпит. Простим товарищу Бабаджаняну его молодой горячий темперамент. Ведь поэзия, она не создается одним или двумя поколениями, это ратный труд, достойный сталеваров, мы, поэты, куем его, и советская эпоха в этом смысле является не только олицетворением того, что... э-э… хм... ведь на самом-то деле... мы за конструктивные подходы в деле стихотворчества. Вот. А по поводу моей фамилии... Ну, сейчас я обращаюсь к слушателям старшего поколения... Действительно, кто помнит, в 1958 году я печатался в журнале «Степные огни» под фамилией Тепляков. Вообще-то, сразу после выдвижения Хрущева я был Оттепляков … (Продолжает рассказывать.)  

Д о к т о р Б и ш о п (на фоне медленного и скрипучего голоса Мерзлякова). После довольно тухлого представления нашего первого гостя (надеюсь, он вам про себя напоет много интересного), мы в лице меня, Доктора Бишопа, тех, кто к нам, по воле рока так случилось, иль это нрав у нас таков, хе-хе, присоединился и программы «Операционная», обращаемся теперь к представителю новой поэтической э-э... струи, культовому персонажу городских и сельских подвалов нашей области, концептуалисту-авангардисту господину Бабаджаняну.  

Б а б а д ж а н я н (одет в грязный свитер).. Ну, Док, нет нужды снова приветствовать людей, которые слушают наш эфир, поэтому я прямо перейду к делу. Свой боевой путь я, кто не знает, начинал простым нонконформистом в средней школе в Люблино, там, где закопченные стены полуразвалившихся заводов таращат в небо свои ржавые арматуры, а в общежитиях давно обосновались Адвентисты Седьмого Дня.  

Пауза. Ведущий паяет микросхему с сигаретой во рту. Мерзляков сидит и потягивает чай.  

Чего там, давай, без прикрас, мама. Меня неоднократно топили в сортире местные школьные отморозки, я пользовался довольно сомнительной славой токсикомана, а мои длинные сальные волосы были ответом грязному миру – вот так я жил тогда. Но еле видную искру, которую зажгло во мне искусство, я, смею надеяться, не задул перегаром обыденности и шаг за шагом, стих за стихом продвигался к своей мечте – доказать всем, что меня так просто не запинаешь.  

Д о к т о р Б и ш о п. И это здорово, действительно, здорово. (Сбивчиво, глядя в бумаги.) Сегодня я, как ни странно, готовился к своей передаче… не то, чтобы как обычно, разгонялся с помощью амфетаминов… впервые, в общем-то, взял в руки твое творчество и хочу тебе сказать, Бабаджанян, что являюсь давним твоим поклонником. Особенно мне понравилось вот (Показывает пальцем Бабаджаняну место на его рукописи.), тут неразборчиво, и вот. И я хотел бы, чтобы ты их нам продекламировал. Да... А пока наш поэт готовится, у нас есть звоночек. И мы, куда деваться, его выслушаем. Алло, здравствуйте, кто дал вам наш номер?  

Г о л о с. Алло, привет собратьям по перу и стакану!  

Д о к т о р Б и ш о п. Отлично сказано! (Разливает.)  

Г о л о с. Я звоню с радиорубки тонущего крейсера «Лионелла Пырьева». Я пытался отправить сигнал SOS, и вот крутил тут всякие ручки, пока не наткнулся на какую-то гнусь. Оказалось, что это вы.  

Д о к т о р Б и ш о п. Очень вдохновляет, давай дальше.  

Под потолком светится абажур. Окно приоткрыто.  

Г о л о с. Так дальше, дальше, я попробую в тему... Типа, задать свой вопрос в стихотворной форме. Так.  

Вот хотел бы я узнать,  

Вот хотел бы я понять,  

Ведь непросто их писать,  

Ведь стихи-то ведь писать,  

Э-мэ...  

Д о к т о р Б и ш о п. Да вы матерый поэт. Просто прожженный концептуальщик.  

Г о л о с. Вы полагаете? А я иногда думаю, что моим стихам недостает жизненной правды.  

С т е п а н М е р з л я к о в (нараспев). Я вот тут слушал, как это вы интересно рассуждаете. Ну, думаю, не буду лезть, пускай, значит, молодежь говорит. Слово, так сказать, комсомолу...  

Б а б а д ж а н я н (берет листы, закуривает папиросу). Товарищ с тонущего эсминца, приготовьтесь, я сейчас буду читать свои стихи. Поэзия глубокого подполья моей души.  

Унылое уныние по кругу,  

Как будто притяжение друг к другу.  

Стоическое-грустное во взгляде;  

А сердце прыгает в груди, как на параде...  

Нашествие бровей сердитых  

Сергеев, Александров и Антипов  

Нас только укрепит моральным духом,  

Хотя и зля обеспокоенное ухо...  

С т е п а н М е р з л я к о в. ...по поводу жизненной правды. С правдой ведь как? Она у каждого своя. А правда должна одна быть. Вот у нас, у молодых поэтов, тогда еще, в шестидесятых, ведь у нас она одна на всех была. А иначе, что было бы? Один туда тянет, один сюда, прямо лебедь, щука и рак, ей-богу. А без правды и свободы нет...  

Д о к т о р Б и ш о п (откашливается). Тут я откашливаюсь и хочу внести некий порядок в наш поэтический раздрай. Тонущий господин, вы закончили свои излияния?  

Г о л о с. Ах, господа! Поэзия, она бесконечна и глубока, словно океан... и к ней не применима семантика быта...  

Д о к т о р Б и ш о п. Итак...  

Г о л о с (говорит быстрее). Ну, пожалуй, чтобы не искушать вас своим творчеством слишком долго (Слышно, как бежит вода.), я спрошу просто. Поэзия – как живой организм. Как по-вашему, какие процессы будут в нем бурлить через месяц, завтра, а то и через час? Ведь все может драматически измениться... (Булькание, короткие гудки.)  

Д о к т о р Б и ш о п. Все меняется прямо на глазах, или, скорее, на ушах. (Выпивает.) Итак, будущее современной поэзии. Выход из тупика. А есть ли он, этот самый тупик? Вопросы остаются вскрытыми и кровоточащими...  

С т е п а н М е р з л я к о в (еще распевнее). А я утверждаю, друзья, что будущее опять-таки за старой школой.  

Б а б а д ж а н я н (грызет ногти. Длинные волосы патлами нависают над ленноновскими очками.) Ты мне про школу не напоминай.  

С т е п а н М е р з л я к о в. Ну, это в фигуральном смысле. Наш брат поэт, так сказать, старой закваски...  

Б а б а д ж а н я н. Вашего брата уже пора в утиль сдавать, мама.  

С т е п а н М е р з л я к о в. А что взамен? Я вас спрашиваю. Подражание бездарности Запада, эмигранты-перерожденцы, верлибры всякие? Вольнодумия, а где сюжет, где ритм, где общественная полезность, где смысловой накал? Где, в конце концов, правда? Где свобода?  

Б а б а д ж а н я н. Я тебе покажу правду. Вот ты, падре, что можешь по существу-то предложить? Да у тебя уже плесень из ушей топорщится. Не-е, такое (Показывает на рукопись Мерзлякова.) в трезвом уме не читают. Проехали, отец. Вали в провинцию, там таких любят. А молодых – давят. Такие же старые резонеры, как ты.  

Д о к т о р Б и ш о п (весело). Ну что, господа, пройдемся по язве синей волной во имя радости бытия?!  

С т е п а н М е р з л я к о в (посмеиваясь). И именно абстрагируясь, дорогой Доктор и с вашего позволения, уважаемый товарищ Бабаян, от пресловутой семантики быта, я сейчас прочитаю некоторые свои вещи. А молодежь, она ведь на то и молодежь. Кровь-то еще ого-го, булькает. Понимают мало, разумеют еще меньше. А мы, старая гвардия, на переднем, так сказать крае. Воспитывать будем, куда деваться. (Прочищает горло.)  

Весенние поля,  

Рождается земля,  

Лугов чуть талый снег,  

Ручьев журчащий бег...  

(читает дальше)  

Д о к т о р Б и ш о п. Эй, радиолюбитель! Если ты думаешь, что наша программа настолько культурна, как ты думаешь... (Зависает.)  

Б а б а д ж а н я н. Будем считать, что добрый Доктор предоставил слово мне. На мой взгляд, поэтическое пространство сегодня не может вместить всех. Кого-то реально придется вытолкать с поля боя, а то самим им еще долго кувыркаться, наивно полагая себя последними воинами художественной эпопеи...  

С т е п а н М е р з л я к о в.  

...Над полями туман,  

Над долами туман,  

Он похож на обман...  

Б а б а д ж а н я н. ...под названием «Современная поэзия». И они, являясь злостными закостеневшими борцами с неформатом, то есть, такими подонками, как я и мне подобные кореша-однополчане, в конце концов сломают вставные зубы о жесткое тело нового рассвета... (Декламирует.)  

Непонимающе-согбенный хохот –  

По мозгу галлюциногенов топот.  

«Вы ищете осуществления иллюзий?  

Пусть корчит вас в коллизиях контузий!»  

Так-то вот, друзья-антифашисты.  

С т е п а н М е р з л я к о в.  

...По луже растревоженной  

Расходятся круги,  

А в почве унавоженной  

Так вязнут сапоги...  

Ну, для вас, дорогие друзья, я мог бы читать еще. Вот приближается День Победы, а к этому у меня приурочен мой традиционный военный цикл, который вы все знаете и любите, но не сегодня, не сегодня.  

Д о к т о р Б и ш о п. Да, вот такая плодотворная дискуссия у нас сегодня вышла с нашими гекатонхейрами современной поэзии. А тем, кто еще не заснул и не перерезал себе глотку тупым ножиком безысходности, я говорю «Aufwiedersehen»! Ищите нас в пучинах радиоэфира завтра с программой Толи Мясницкого «Разделочная». Речь пойдет о современной живописи.