«...Певица продолжала петь, несмотря на возмущенные протесты зрителей. После того как публикой овладело отчаяние, исполнительница народного фольклора взяла самую высокую ноту, способную убить все живое в радиусе ста метров. Немного опоздав, в бой вступили двадцать балалаек, при поддержке двух баянов и литавров. Грязным желтым снегом посыпалась с потолка штукатурка, кружась, словно осенняя листва. Комары и мухи падали строго вертикально, добавляя общей картине дыхание смерти…».  

(А. Пушкинкс. «Вечерние зори».)  

… «Как могут от звука гармони упасть все люстры?.. – размышлял студент, вспоминая статью во вчерашней газете. – И причём здесь комары?»  

Он поднял глаза и сделал шаг вперёд. Равнодушная старушка преградила ему путь и протянула руку навстречу. Взяв у студента входной билет, она разорвала его пополам и, буркнув что-то про второй ряд, отдала обрывки назад. Он сделал ещё один шаг и оказался в фойе небольшого драматического театра, бывшего театра оперетты и комедии.  

Театр был старый и убогий. Его дряхлые стены уже давно не слышали ни шума оваций, ни восторженных выкриков «бра-во, бра-во» и, наверняка, могли обрушиться от громкого пения случайно залетевших ворон. Актеры, преданно служившие театру, разочаровались в искусстве и, кляня Мельпомену с ее маленькой зарплатой, подобно цирковым клоунам, разбежались по миру. Наивные восторженные музы, обычно витающие над головами местных драматургов, в ужасе покидали это помещение, едва заглянув внутрь. Следом за ними, бросив бесценные рукописи на произвол судьбы, вылетали и сами драматурги.  

А ведь когда-то на его сцене каждый вечер убивали по одному Ленскому, и благородные идальго за честь молоденькой статистки ломали макеты мельниц, каждый вечер старые дворецкие неустанно повторяли, что кушать, непременно, подано, а в это время хор взволнованных девиц в кожаных тужурках терзал сердца зрителей песней о платонической любви к кому-нибудь… неважно к кому. «Лизонька, расскажи еще раз тот анекдот.… Ха-ха-х… Боже, сердце!..» – картинно взмахнув руками, «умирал» от склероза заслуженный артист, падая прямо в Лизины руки. И ведь верили! А некоторые даже плакали!  

Но, сегодня!… Сегодня вечером в нём выступает какая-то заезжая оперная дива со своим ансамблем, а это для города целое событие. Может даже будет аншлаг.… Ну, хотя бы полпартера – человек, эдак, сорок.  

- Программку будете брать? – сухо осведомилась гардеробщица, принимая куртку студента. – Десять рублей. Я говорю, пять… Ты, что – глухой, что ли?! И взяв деньги, уже кричала следующему:  

– Биноклей нет. Не задерживаем!… У меня не восемь рук.  

А вот и третий звонок. Зрителей толпящихся в буфете просят пройти на свои места. Нехотя, они расходятся. Показав, как пройти на балкон двум молодоженам, билетёрша закрывает вишнёвую портьеру. Концерт начинается!  

Шум, суета, и приглушенный шепот. Публика нетерпеливо ёрзает на креслах. Из оркестровой ямы – топот ног и скрежет стульев об пол. Звякнула струна. Кто-то крепко выругался. Смущённое хихиканье. Звук открываемой банки пива. Еще одна. «Алеша! Не трогай тётину юбку!» Вот кто-то хлопнул в ладоши. Ага! Еще несколько. Шевельнулся старинный занавес (хорошо – не упал). Аплодируют все! Все сорок человек. Занавес открывается, освобождая маленькую сцену. В центре стоит блестящая, как новогодняя ёлка, певица – уже немолодая круглолицая женщина, и на её маске из грима нарисована отвратительная улыбка.  

«Кажется, пломба отваливается…» – не переставая улыбаться, думает она. Из оркестровой ямы раздаётся страшное балалаечное бренчание. Певица с силой набирает воздух в лёгкие, и…  

«Он меня укусил!» – «Алеша! Я тебя убью!..»  

Не знаю, есть ли смысл пересказывать статью, прочитанную ранее студентом, но концерт проходил не менее успешно. С небольшой разницей – комаров не было. Было всё; и штукатурка, и возгласы «Прекратите это хулиганство!», и жалкие попытки побега.… Но, была поздняя осень, и комаров всё-таки не было. Зато, где-то на пятой песне, под гармонистом сломался табурет, и он уронил ещё двоих. Никто не засмеялся. Было уже не до смеха – все нервозно поглядывали друг на друга, пытаясь поймать на себе чей-нибудь сочувствующий взгляд…  

И лишь один студент, стараясь выглядеть как можно интеллигентней, внимательно следил за движениями губ певицы, пытаясь отгадать хотя бы название произведения по некоторым фразам. Но вот беда! Её чувственные губы, прокуренным и сильнейшим грудным голосом, извергали нечто наподобие: «We will, we will rock you!» и т. д., и т.п.  

Студент снова перечитал коротенькую программку, где указывалось, что народная артистка (название республики было кем-то зачеркнуто), лауреат премии имени (зачеркнуто), г-жа З. Г. Голубева должна была исполнять (контральто) отрывки из известных произведений Россини и др. (зачеркнуто). На другом листе была представлена полная биография артистки с фотографией двадцатилетней давности и пожеланиями некоей Агрипины Дуб: петь дальше, громче, сильнее, здоровья, дальше... зачеркнуто.  

…Ну, и напоследок, соло первой балалайки В. Иванова. Он виртуозно играет, привстав левой ногой на стул, и его лицо, высунувшееся из оркестровой ямы, внимательно рассматривает зрительные ряды. Дирижер едва успевает за ним.  

И вот, леденящий душу вскрик и долгий выдох. Это наконец-то закончилось последнее известное произведение, согласно программке таящейся в нагрудном кармане одного студента. Музыка стихла чуть раньше, но этого никто не заметил – публика жаждала мести, и…  

А почему, вы думаете, они просто не ушли после первого куплета? Да кто их знает, этих любителей искусства! То им билеты еле всучишь, то уходить не хотят. Хорошо хоть, что за провальные концерты деньги не возвращают, а то разъяренные интеллигенты снесли бы кассу к чёртовой бабушке вместе с кассиршей тётей Машей, которая, и без того, всех раздражает.  

А ещё, пальто! Верхняя одежда, которую они по неосмотрительности сдали в гардероб. И хоть гардеробщица и обещала, что уйдёт ненадолго, но это вряд ли. Хорошо, если появится вообще. Вот и сиди в неудобном кресле битый час и плачь. Проклинай судьбу несчастный зритель. И никто тебе не поможет. Концерт будет продолжаться, даже если обрушится потолок и накроет половину оркестра или всех сразу. И тогда встанет из-под обломков единственный выживший оркестрант и, подняв с пола сломанную балалайку….  

Кажется, я увлёкся.  

…И отмщения! Но, видимо, З. Г. Голубева родилась под той же звездой, что и пророк И., которому везло всю жизнь, и после жизни, говорят, тоже очень.  

Публика, бывает, милосердна к народным артисткам, особенно, когда те перестают петь. В наступившей тишине зрители почувствовали истинную эйфорию счастья, которое бывает лишь, когда кем-то сброшенный с крыши кирпич убивает наповал соседа зануду и его злобную болонку, а рикошетом, его двоюродную сестру из Крематорска-на-Погосте.  

Аплодировали стоя, но без желания, не сводя глаз с выхода. Ровно через десять секунд «овации» резко прекратились. Еще Голубева не успела сделать первый поклон, еще не выскочил пулей на сцену дирижер оркестра (он никогда не успевал на аплодисменты), за ним прима-балалайка с инструментом, жена первой балалайки Вера Аскольдовна, как, сминая всё на своём пути, несчастные любители искусства исчезли за тяжелыми портьерами фойе. Когда вся славная четвёрка выстроилась на сцене и приготовилась фальшиво улыбаться, перед ними стоял лишь один молодой человек с тремя красными гладиолусами в левой руке, правой же он показывал какие-то знаки очень похожие на язык глухонемых. Не понимая, что происходит, в состоянии полной прострации, артисты поклонились студенту. Как очень культурный юноша, студент знаками показал, что он благодарен, бис, браво и, можно взять автограф у певицы?  

Коротко, о прекрасном. Если у вас дома есть самобытные костюмы, набор новых балалаек и лицензия Музкомхоза, вы можете сколотить сводный ансамбль народных инструментов и стать артистом – пилигримом с темным прошлым и неясным будущим. После этого, вы сможете бороздить непроходимые дороги нашей родины и открыть для себя такие города и веси, такую глушь, такое болото…, где обязательно найдется подходящее строение, в котором можно самовыражаться в самых разнообразных ипостасях.  

И даже если сам Аполлон – покровитель народных песен и танцев вприсядку, одурманенный техно музыкой, не приведёт на ваш концерт хотя бы десяток преданных искусству слушателей.… То есть, никто не придет! А это нереально! То!.. Пусть громче грянет музыка! И пусть все инструменты оркестра взорвут провинциальную тишину допотопных городов, обрушив на их жителей яростный шквал народных мелодий! И неистовый (когда трезвый) дирижер Эдуард Тигель, совершенно неуправляемыми руками заставит оркестрантов играть слаженно, добиваясь максимальной громкости звучания. А потом, как всегда, опоздав на три такта, вступит певица Голубева и, разрывая воздух в клочки, запоёт самым неестественным образом.  

Да, это все, конечно, могло быть прекрасно, если бы не одно «но».  

Изначально предполагалось, что репертуар, который Тигель подписал, а кто-то утвердил, будет только развлекательным и, соответственно, финансово-выгодным.  

Увы. Весёлящие звуки, которые оркестранты мучительно рожали, ещё в утробе балалаек и двух баянов подвергались резкой мутации и, вылетев наружу, медленно оседали в ушах слушателей похоронным маршем.  

Кто знает, может баянисты не любили музыку, а балалаечники в детстве хотели стать известными гитаристами и тоска по несбывшемуся съедала их изнутри? Или гонорары мизерные? Учились на тройки?.. Ещё хуже?!  

Ну, хватит. Мы совсем забыли про студента! А он, между прочим, пытается что-то сказать.  

…Не прекращая «болтать» пальцами, студент быстро объяснил, что он учится в музыкальном училище по классу фортепиано, и мечтает повторить подвиг Бетховена – стать великим композитором и написать нечто великое и трогательное. А еще…  

– Ты что… глухой?!! – взвизгнул в ужасе Тигель. Вздрогнув, уронил свой инструмент первая балалайка. Закрыв лицо руками, жена балалайки бросилась за кулисы. Из оркестровой ямы показались удивлённые головы, суетливо смотрящие в разные стороны. Артистка Голубева тяжело выдохнула из легких скопившийся воздух, мельком посмотрела на гладиолусы, и собралась уходить.  

«… А еще, я написал музыкальную пьесу », – показал руками студент, и вынул из глубин пиджака измятые перепачканные ноты.  

- Ты посмотри, на что этот сопляк намекает!! – вдруг вскипел Тигель. – «Мы, говорит, даже не все ноты знаем! Мы…»  

-Ты сам попробуй! – перебил балалайка и, схватив с пола инструмент, показал его будущему композитору.  

«Нет, – мотнул головой студент. – Я не хочу учиться играть на балалайке. Я…»  

- А вот что я сейчас сыграл? – выкрикнул балалайка и ударил рукой по всем трём струнам. – Ну что? Что? А!!! Не знаешь!  

- Он песню написал, – первой догадалась Голубева. Осмотрев студента с ног до головы, она поморщилась. Студент ей не понравился. Тощий. Глаза какие-то бесцветные. На голове что-то непонятное. Нет, где-то в глубине подкорки она еще надеялась, что однажды явится молодой, талантливый.… Пусть некрасивый, пусть с кривыми ногами, но со слухом и с материалом, а не со справкой из поликлиники, и уж конечно не глухой, как тетерев.  

– Цветочки пусть Ивановой подарит, – обратилась она к Тигелю, – а ты пока позвони Вениаминычу, попроси заплатить. Я в гримерку. Надоели вы мне все.  

- Моей жене, – прошипел балалайка, – обглоданный букетик?!! Так? Мы вам не арлекины какие-нибудь!  

- Да к черту твой букет, Иванов! Вон, смотри, как тебе все завидуют.  

Тигель с силой ткнул костлявым пальцем в направлении оркестровой ямы. Испуганные головы музыкантов мгновенно скрылись из вида, создав при этом страшный треск, как будто кто-то раздавил несколько стульев наложенных друг на друга. Расстроенный студент прокричал что-то пальцами вслед уходящей Голубевой. Но, увы, безрезультатно. Она ушла. За ней гуськом потянулись несколько человек с балалайками в руках. Замыкали цепочку баяны. Все с интересом рассматривали студента и гадко хихикали. Студент сник и опустил руки.  

Теперь вряд ли получится поговорить об искусстве и о творческом пути, и о карьере, неблагодарной публике, завистниках, глупых детях завистников, и о многом, многом другом. Что ж, надо уходить, так и не познав в себе гения. А если случится чудо? Ну, нет! На чудеса денег не хватает. Тогда может, эти двое помогут? Вроде не злые…  

- Ну что? Что? Что ты всё руками машешь? Слышал, что она сказала? Не будет она твою оперу слушать, – нудно сообщил дирижер. «Иди, говорит, домой».  

«Но, это не опера. Это, скорее, лирическая драма».  

- Опера? Как «Жизнь за царя» Глинки? А там есть партия балалаек? – блеснул эрудицией обладатель аналогичного инструмента.  

Тигель медленно повернулся и окатил балалайку ледяным взглядом, заставив того содрогнуться. После чего, он мягко спросил студента – есть ли там партия для двадцати бестолковых, как их владельцы, балалаек? Иванова перекосило как заразного, но он сдержался.  

«Я не знал что у вас русские – народные инструменты… – попытался объяснить студент, задействуя мимику лица. – В программке написано…»  

- Значит, всё-таки есть? – выкрикнул балалайка.  

«Нет! Нет!» – Пальцы студента забились, изображая какие-то музыкальные инструменты.  

- Пианино? – первым догадался балалайка.  

«Нет, пианино – это как-то примитивно».  

- Баян? – хором переспросили оба.  

Студент обвёл безнадежным взглядом зал и с замиранием сердца протянул ноты вперёд.  

Первое, что увидели дирижер с балалайкой, взяв бесценный документ в руки, это жирная надпись: «Страстный мотылек». Чуть ниже, неуверенным и нервным карандашом был заявлен автор: Атлантов. С. Г., МузПТУИк, второй курс, фортепьяно.  

«Это необычное произведение…» – предупредил студент и вытянул вверх указательный палец.  

– Хорошо, хорошо. Мы сами разберёмся, – быстро пробормотали на сцене, и углубились в чтение. Студент перестал дышать и на какое-то время обратился в восковую фигурку мадам Тюссо. Но, не успело авторское сердце остановиться от нервного напряжения: экспертиза приостановилась и последовала первая непредвзятая рецензия.  

- Что это?!! – строго спросил Тигель студента. – Это панк-рок? А это чего? Гобой?! У нас нет гобоев! И контрабасов! У нас ничего нет!  

- Это бред какой-то! – испуганно зашептал балалайка. – Даже если тут листы не перепутаны. Такое даже панки играть не будут!  

«Панки?» – удивился студент.  

– Никто не будет!! – заверил его балалайка. – Как тебя вообще в музыкальное приняли? Ну ладно – глухой. Но ты ещё и…  

- А мне нравится, – вдруг тихо проговорил Тигель, не отрываясь от партитуры. – Вот с этого момента. Ну, да! Прямо просится под Некрасова «Кому на Руси…». И вообще…  

- Вы шутите, Эдуард Абрамович?! – подавился балалайка, переходя на официальный тон. Его глаза сузились до щёлок. Встав в боевую стойку, он вдруг стал похож на обрусевшего Брюса Ли в русском национальном костюме.  

– Что значит – кому на Руси?… А кто за рояль, по-вашему, сядет? – кривляясь, спросил он. – Может несравненный Андрюша Тишкин? Он в детстве себе все пальцы об мамино пианино сломал. «Вот поэтому, говорит, он так хреново теперь играет».  

«Что он сказал? Что?» – умоляюще глядя на балалайку, морзировал студент.  

- Он сказал, что тебе на Руси жить хорошо! Потому что ты своей… не услышишь!  

- Да, рояль не помешает… – в задумчивости бормотал Тигель, не обращая внимания на неистовство взбешенного балалаечника. – Хотя!.. Надо попробовать своими силами, нашими непобедимыми и смертоносными… ба-ла-лайками.  

Услышав последнюю фразу, балалайка окаменел.  

«Сволочь! Завтра же, как деньги получу…»  

«Зачем переделывать? – занервничали пальцы студента, – ну не подходит, так я в другое место отнесу.… Да и наверно не получится с вашими…»  

- Да не переживай ты так. Мы тебя прославим! Правда, Иванов? – повеселел вдруг Тигель, и глубоко, всей грудью, вдохнул терпкий воздух сцены. Ему вдруг пригрезился запах лаврушки – запах славы, запах который вкушают истинные гении, полулюди – полубоги, облачённые в белые туники с золотой пряжкой на груди. Между ними носится, как заяц, Пегас, не зная кому отдать предпочтение, и больно бьёт всех крыльями по головам. Вдохновение никем не овладевает. Все нервничают и пишут друг на друга фельетоны в еженедельники…  

«А как же рояль?! – вопрошали пальцы, подражая движениям пианиста, – там же специально написано…»  

- Сам играть хочешь?!! – изумился Тигель, и на всякий случай спросил: – А ты умеешь играть-то?..  

Для большей весомости своих слов он тоже изобразил пианиста, но более опытного и одержимого.  

- Пусть на моём инструменте играет, – равнодушно изрёк балалайка. – Я возвращаюсь на большую эстраду.  

Горько сожалея о порванном контракте с рестораном «Валенки-валенки» ради мнимого искусства, сейчас, он был готов стоять хоть на коленях перед бывшим боссом, лишь бы снова очутиться в задымлённом сигаретами зале и, задыхаясь от собственного смертоносного перегара, исполнять очередную заказанную ахинею.  

Почти торжественно он протянул студенту свой инструмент, на котором зелёной краской было написано «ИНВ.113». Тот замахал руками, но подарок принял и в ответ показал гладиолусы. Балалайка по-звериному оскалился, и букет исчез за спиной студента.  

После официального прощания, балалайка удалился, пообещав за деньгами придти завтра. Тигель и студент остались одни.  

- Сейчас мы пойдём в буфет, знакомиться с коллективом, – заторопился Тигель, – расскажешь, то есть я расскажу о своем творчестве.  

«Я наверно домой пойду, – отрёкся от славы студент и показал, что партитуру забирает с собой, – мне просто хотелось ваше мнение услышать»  

- Я говорю, в буфет!!! – прокричал ему на ухо Тигель и замахал рукой куда-то в сторону. – Там! Там все!  

Сопротивление было бессмысленным, и студент молча покорился судьбе в лице дирижера Тигеля с его неуёмной страстью ко всему грандиозному.  

Буфет как буфет – ничего особенного. Восемь изрезанных вилками столиков, четыре зеленые колонны по периметру, ободранный местами линолеум, бурый от пятен потолок с лепниной, люстра «прости господи». Сердце сжимается, когда входишь сюда, и на глаза наворачиваются слёзы от резкого запаха прогорклого масла и чего-то пережаренного. Рыже-блондинко-брюнетковая буфетчица Нина тоже плачет вместе с вами, и каждый раз недоливает вам пива в нестандартный стаканчик. Несчастные тараканы, собрав последние остатки неотравленной еды, ещё лет десять назад эмигрировали в другие столовые, и до сих пор не решаются возвратиться на родину. Тощих мышей разобрали по своим домам юные защитники животных. Их родители с удивлением отмечали, что при такой вымирающей фауне буфетчица Нина, питаясь той же пищей, становится шире дверного проёма и, не дай бог, заденет колонну.  

Мрачная картина, скажете вы. Не совсем! Насчет тараканов я соврал – их отравил завхоз.  

Итак, делайте заказы дамы и господа! Как это – ничего не нравится?! Ладно, тогда давайте посмотрим, как другие отдыхают после концерта.  

…После концерта пойти в буфет согласились лишь самые смелые: Короедов, Кормежкин и Пыжов – балалаечники, Тишкин, и Ежов – баянисты. Остальная часть прославившегося ансамбля решила не рисковать и поужинать в гостиничном ресторане. Когда Тигель протолкнул в дверь буфета упирающегося студента, отважный квинтет приступил к третьему графину и сейчас дружно закусывал сельдем в горчичной заливке. Все горячо обсуждали сегодняшнее выступление и отвратительную игру отсутствующих коллег. Буфетчица Нина, лицо которой напоминало некую жидкую субстанцию, не отрываясь, следила за музыкантами из-за прилавка и как будто чего-то ждала. По ее подсчетам, клиенты уже десять минут назад должны были столпиться у запертого туалета, но почему-то этого пока не происходило.  

Вошедший Тигель определил состояние музыкантов как «еще теплые», и поэтому, не теряя времени, громко объявил:  

- Значит так!.. С завтрашнего дня мы бросаем заниматься самодеятельностью, и приступаем к серьёзной работе!  

Наступила тишина, и все, включая буфетчицу, с ужасом уставились на Тигеля.  

- Я хочу представить… – продолжал тот, – нашего нового композитора… Атлантова Сэ Гэ…  

Тигель повернулся к студенту и, показав пальцем себе на рот, громко и членораздельно спросил:  

- Как тебя зовут-то, а?..  

Студент выразительно прошевелил губами свое имя. Тигель заметно погрустнел.  

– Самуил?.. – с надеждой спросил он. Студент закачал головой.  

– Саша? Нет?.. Са… Са… Святослав?.. А!!! Сергей!  

Студент радостно затряс подбородком, и Тигель облегченно и тяжело вздохнул.  

- Его зовут Сергей! – воодушевленно продолжил дирижер, не замечая, что не все преисполнены его энтузиазмом. Музыканты молча смотрели на студента и пытались здраво соображать. Студент покраснел и спрятал за спину подарочную балалайку.  

- Вот его первая большая работа. Называется… Страшный, то есть страстный…  

И снова тишина, потом протяжное зевание Нины, и тихо: «Абрамыч-то совсем уж того…»  

- Будет называться…э-э… м-м-м-м-м…, ну, что-то в этом роде.  

- В этом роде – что-то? – запинаясь об собственный язык, переспросил виртуоз маминого пианино Тишкин.  

- Да!.. Так и будет называться, – уточнил Тигель и, максимально сдвинув брови, громко объявил:  

- Завтра первая репетиция! Довести до сведенья каждого. В любом случае, нам на этой сцене еще два дня «гастролировать», так что здание – наше, со всеми вытекающими…. Кто понял?.. То есть, кто против?! Я так и знал.  

На следующее утро, к удивлению Тигеля, на прославленной сцене собрался весь без исключения коллектив. Безумно счастливый дирижер был готов на радостях обнять каждого, и каждому сказать что-нибудь лестное, и приятн…  

- Где наши деньги?! – угрожающе оборвали его эйфорию балалаечники.  

- Да – вступили в бой баяны. – Где?  

- А вы читали местную прессу? – потрясая мятой газетой, перекричала всех Вера Аскольдовна. – Там такое про нас…. Я даже вслух не могу процитировать! Безобразие!  

- Деньги будут! – успокоил всех Тигель. – Я вчера позвонил кое-кому, и мне обещали!..  

«Урааааааааааа!» – закричали лица собравшихся музыкантов.  

- Но, при одном условии…  

Условие было простое, но трудновыполнимое: деньги нужно заработать!!! Здесь могла бы помочь смена репертуара на более понятный и близкий народным массам, например: блатная и общетюремная тематика, хулиганско – замогильно – любовная лирика и т.д. Или грандиозная постановка классического произведения, адаптированного под местные условия проживания. Или… и то и другое, в равных частях.  

- Как нельзя кстати, – продолжал Тигель, – я встретил на своем творческом пути знаменитого автора… э-э… Сергея Атлантова. Кстати, где он? Ну, неважно.  

Далее, после нудного рассказа о том, как произошла встреча, о бессонной ночи, проведенной в работе над произведением, Тигель, уже на правах соавтора, предложил присутствующим ознакомиться с партитурой, особо подчеркнув, что любая критика будет вычтена из предполагаемых гонораров.  

- А вот и наша знаменитость, – приветствовал Тигель опоздавшего композитора.  

«Я здесь. Здравствуйте», – показал пальцами студент.  

Передать выражение лиц еще неосведомленных музыкантов можно было одним словом – паралич. Уже знакомые с композитором члены коллектива лишь горько переглядывались и тяжело вздыхали.  

- Итак! – взревел Тигель, перебивая возможные неприятные вопросы. – Помимо всего прочего мы имеем, как минимум, трех главных действующих лиц: купчиху Зуеву, купца Буева, и молодую гувернантку Зуевой, Гуеву. Понятно, что роль молодой гувернантки может взять на себя наша несравненная Зинаида Геннадьевна. Но вот кто возьмет на себя смелость сыграть оставшиеся роли? Добровольцы есть? Нет! Значит так!.. По тембру голосов, и по фактуре на роли мошенников купцов здесь подходят супруги Ивановы. Возражения?!  

- А почему мы? – раздался истошный вопль.  

- Нет возражений! – резюмировал Тигель. – Итак, все по местам! Коротко поясняю фабулу произведения. Действие происходит в доме купчихи Зуевой. Купчиха приходит к себе домой и видит, как ее муж, купец Буев, прелюбодействует с гувернанткой Гуевой. Это, так сказать, завязка интриги…  

- Здесь написано: «…и читают газету»! – возмутилась купчиха Зуева – Иванова.  

- Они ее уже прочитали! – парировал Тигель. – И теперь смело прелюбодействуют прямо на сцене... то есть в гостиной.  

Над оркестровой ямой стали приподниматься любопытные головы, ища глазами предполагаемое ложе любви. Главная героиня и непосредственная участница будущих событий лишь хмыкнула и окатила композитора пронзительным взглядом.  

Прельщенный таким вниманием, Атлантов смутился. Он еще не знал, что на его партитуре, чуть выше перечеркнутого страстного мотылька, рука Тигеля вывела следующее: ««Страстный купец». Автор оригинального либретто: Тигель. Э. А.»  

«Речь идет о чистой и неразделенной любви юноши – пастушка к трем нимфам…» – попробовал объяснить студент на пальцах свое виденье пьесы.  

- Вот! – сказал Тигель, по-дружески положив руку на плечо студенту. – Композитор подчеркивает, что без этого, дальнейшее действие не имеет смысла.  

- А мне что делать в это время? – вдруг подал голос непонятливый Иванов.  

- Ничего! Я сама все сделаю, – томно прохрипела Голубева и подмигнула оркестровой яме. Раздавшийся после этого гогот и треск стульев чуть не обрушил потолок театра.  

- Речь идет о больших деньгах! Серьезнее, пожалуйста! – оборвал смех Тигель. – Значит, далее…  

Далее, для услаждения народных пристрастий, по ходу пьесы предполагалось: признания в любви, воровство, неверность, финка за спиной, купца Буева сажают в тюрягу за «ни за что», долгая разлука.  

- А почему меня? – запротестовал Иванов.  

- А кого же еще? – удивился Тигель. – Ты же воровал! Ладно, на суде будешь оправдываться! Далее… Голубева, тьфу ты, гувернантка будет тебя ждать… якобы. А ты в это время исполняешь вот эту арию… Сережа, передай ноты Буеву, то есть Иванову.  

От вида обложки, на которой красовался новый автор оригинального либретто, Атлантов на миг прозрел. В его простодушную светлую душу закралось справедливое подозрение.  

«Вы что – как-то мой текст исказили?» – решился спросить студент. В ответ прозвучала отговорка, смысл которой дирижер мягко завуалировал ласковым выражением лица.  

- Послушай, мальчик, опытного дядю. Твой вариант ну никуда не годится. Идея – чушь! Диалоги – бред! Зрители уснут уже на первой минуте, и будут громко храпеть, даже если твой дебил – пастушок вдруг превратится в обкурившуюся макаку и вместо того чтобы гнусавым голосом петь о любви к природе, начнет вышибать из своих подружек мозги. А если те будут звать на помощь, их забросают далеко не цветами. Ты меня понял? Ну что ты делаешь?! Отдай ноты!  

Но упрямый композитор продолжал трясти над головой партитуру, делая вид, что рвет ее на части.  

- Ладно! – наконец не выдержал Тигель. – Хочешь роль? Маленькую, но очень ответственную?  

«Аполлона?» – оскорбленный композитор изобразил античную скульптурку.  

- Голого мужика? – попытался определить Тигель. – Нет? Сталина? У нас нет Сталина. Будешь играть городового со свистком. Зачем тебе текст? Нет, там говорить не надо – главное, свистеть громче!..  

- А мы? – осведомились в оркестровой яме.  

- Ах, да! – вдруг вспомнил Тигель. – Внимание! Злыми сокамерниками Буева, по ходу действия будут Тишкин и Ежов. Остальные музыканты общей массовкой играют других заключенных; участвуют в потасовках с «политическими», дерутся на балалайках. В других сценах, они же играют за жандармов и, одновременно, за купеческий люд с Марьиной Рощи. Всем понятно?  

Понятно было всем, кроме автора замысловатой музыки. Но, как говорили древние композиторы: «Незнание нот лишь прибавляет уверенности».  

- А долго он сидеть будет? – заливаясь слезами, обреченно спросила купчиха Иванова.  

- Кто будет сидеть?! Иванов? – изумился Тигель, едва сдерживая предынфарктное состояние. – Вера Аскольдовна! Текст читайте внимательно! Десять лет строгача ему дали! Все, хватит! Начинаем репетицию! Приготовились? С первой цифры, пожалуйста!  

Ииииииии, раз!..  

День прошел. И вот, долгожданный вечер премьеры. Легкий мандраж. Анонсы, изобилующие привлекательными фразами, как: «Скандально известная постановка!» и «Успех в Париже!», расклеивали на столбах всем коллективом, так что в зале ожидалось нечто напоминающее Вавилонское столпотворение.  

- Кого увижу в буфете – убью! – не переставал шипеть Тигель на музыкантов. Композитор лишь делал «страшное лицо» и грозил кулаком.  

- Само собой! – отмахивались оркестранты, пытаясь на слух настроить свои инструменты. После того, как Пыжов сломал гриф своей балалайки, а у Кормежкина лопнула пятая струна, они угомонились.  

«А где рояль?» – дергал Тигеля за рукав студент всякий раз, когда они оказывались на пустой сцене.  

- Ах ты, черт! – всякий раз сокрушался дирижер. – Забыл!  

Где-то за час до начала спектакля его вдруг озарило.  

- Забыл тебе сказать, что рояль мы заменили… Тишкин на своей гармони... Вот увидишь – любого пианиста за пояс заткнет!  

А вот и первые зрители, проникли в фойе. Они чинно прохаживаются перед огромным зеркалом и рассматривают стены украшенные фотографиями малоизвестных артистов. В буфете, как всегда, свободных уже мест нет. Публика громко аплодирует буфетчице Нине, которая, не смотря на тяжелейшую степень опьянения, еще стоит на ногах, и как-то умудряется работать. Водка льется рекой, но, как в сказке, в стакан почти не попадает.  

За кулисами – последние приготовления. Старые декорации найденные во дворе театра в спешном порядке расставляются по периметру сцены. Суть и форма здесь не важна, главное – заполнить свободное пространство.  

Звучит третий звонок, и Тигель осторожно заглядывает в зрительный зал.  

- Матерь божья!!! – с надрывом выдыхает он.  

- Что там? Что? – шумят сзади столпившиеся оркестранты.  

- Ничего! Полный зал! – шепотом орет на них Тигель. – Все по местам! Где Голубева? Почему никто не переоделся в костюмы?  

- Какие костюмы?!! Вот же на нас!  

Музыканты действительно неотразимы. Из всего хлама найденного ими в костюмерной, артисты выбрали самые оригинальные наряды. «Плюшевые» туалеты из разных эпох частично украшенные рыцарской амуницией, должны были вызвать у зрителей уж если не уважение, то уж во всяком случае, живой интерес. Успех и признание публики гарантировала лично тетя Вера – старейшая уборщица театра.  

- Зверинец! Где вы их нашли? Это же из «Гамлета»! Вы кого играть собрались?! Гамлеты с балалайками! Всех убью, всех! Потом – себя! Аааа, к черту вас! По местам!  

Музыканты, как безумные, бегут к своим стульям, рассаживаясь в три ряда. «Прямо как стая ворон на поле», – скорбно отмечает Тигель и делает отмашку. Старый занавес со скрипом расходится в стороны, и зрительный зал просто взрывается от смеха.  

«Господи, спаси!» – мысленно вопит Тигель, и негнущимися ногами выдвигается в центр сцены. Слышны аплодисменты. Дирижер степенно кланяется публике и проходит к своему оркестру.  

- Клоуны доморощенные! Видеть вас не смогу!! – шипит он им, и поднимает руки. – Приготовились?!  

Звучит увертюра. На сцену «выплывает» гувернантка и, прижимая руки к огромной груди, набирает в легкие воздух, оглядывается на оркестр и…  

- Твою мать!! – не сдерживается она.  

За эту фразу благодарная публика дарит ей дикий гогот и бурные овации. Но не прошло и трех секунд как, стискивая зубы, Тигель делает угрожающий рывок вперед, и сцену заполняет страшное балалаечное безумие. Стараясь перекричать эту какофонию, Голубева напрягает все силы. Стены театра начинают мелко вибрировать, и тяжелая волна ревом взлетающего бомбардировщика накрывает с головой всех зрителей.  

- Сволочи, я же на девятом месяце! – доносится из зрительного зала.  

Неожиданно музыка стихает и, практически в полной тишине, Голубева ревет:  

– Где милый мой? Где ты? Устаааааааааааала ждать я!  

- Я здееесь! – слышится из-за кулис и на сцене, эдаким бодрячком, появляется рыжеволосый купец Буев. Он подходит к возлюбленной и, взяв ее за руку, поворачивается к публике. Потом, словно вспомнив что-то важное, он резко крутит головой в направлении оркестра и в растерянности опускает руки.  

- А чего случилось-то? – ошарашено спрашивает он у Голубевой.  

- Ничего! Пой, давай! – кричит на него какая-то старушка с первого ряда, и Иванов, опомнившись, снова входит в купеческий образ.  

- Я здееесь, – повторяется он, после чего сильным тенором сообщает любовнице, что жаждал встречи, ночь темна, и у него масса нерастраченной энергии.  

- Прелюбодейство – совсем не греееех! – вторит ему пылкая гувернантка, и оркестр за ее спиной всей своей инструментальной мощью соглашается с ней.  

- А вдруууг твоя хозяйка вернется раааано? – пугается Буев и нервно оглядывается на своих коллег – музыкантов.  

- Нееет! – успокаивает его гувернантка. – Она на плооощади торгует пирожками! Скореее! Возьми меееня!!! – и шепотом добавляет: – Испортишь мне прическу – тебе не жить!  

- Выпить бы, – облизывается Иванов и громко поет: – Навеееки нас соединит вон та постееель!  

Любовники следуют к французскому диванчику эпохи Людовика – XV, и осторожно присаживаются. Музыка сама собой стихает, и влекомые любопытством музыканты осторожно привстают со своих мест, чтобы ни пропустить ни одной подробности.  

- На место! – шипит на них Тигель, и музыкальное сопровождение быстро возобновляется. Любвеобильный купец в это время растерянно смотрит по сторонам, ища укрытия.  

- Я все равно люблю-ууу ее – мою женууу! – заранее предупреждает Буев зрительный зал, лихорадочно расчесывая себе грудь.  

- Ты чего, Иванов! Забыл, как это делается? – цедит сквозь зубы гувернантка и с надрывом стонет: – О, мииилый Буев!  

- Меня Верка убьет! – шепчет милый Буев.  

- Давай, обнимай меня, а то я тебя убью! – шепчет гувернантка.  

- Давай! Чего ты ждешь? – раздаются крики из зала. – Мы за это деньги платили!  

- Да пропадииии все пропадом! – в сердцах объявляет Буев на весь зал, и с какой-то необычайной злостью начинает снимать с гувернантки белый школьный фартучек.  

- Иванов, ты с ума сошел? – кричит гувернантка. – Потише! Ты мне платье порвешь!  

И тут, откуда-то из глубин сцены, раздается визгливое: «Я не позволю!»  

Зал гудит как улей, но Тигель взмахивает руками, и оркестр всей силой звучания подавляет зрительский восторг.  

- Вера, это ты? – с облегчением поет Буев, пытаясь вырваться из цепких гувернантских объятий. – Вера, здрааааавствуй!  

- Как не вовремя! – с досадой замечает гувернантка, глядя на хозяйку с нескрываемым раздражением.  

Тему «накала страстей», оркестр обыгрывает литаврами и скрежетом пары балалаек.  

- Я не паааазволю! – ворвавшись в «гостиную» поёт, внезапно пришедшая с работы, купчиха Зуева. Ее глаза горят, а кулаки чешутся.  

- Вася! – кричит она купцу Буеву. Ее состояние близко к истерике.  

- Он – Коля! – развернувшись к купчихе, громко шепчет Тигель. Музыка немедленно прекращается и дирижер, быстро повернувшись к своим подопечным, грозным взглядом заставляет музыкантов продолжить игру.  

- Коооля! – еще громче кричит купчиха, заламывая руки. – В моей гостиииной! Как вы посмееели?  

Здесь, между главными героями происходит диалог, подтверждающий пословицу о том, что кормить волков, в общем-то, бессмысленно. Аморальный муж купчихи, Буев, забыв о супружеском обете, совершенно не поддается ни уговорам, ни здравому смыслу. Ко всему прочему, оказывается, что купец нечист на руку: играет на бирже, ворует пирожки с капустой, и живет не по средствам. Все это он нагло выкладывает обеим женщинам, стоя на краю сцены и глядя почему-то не на них, а в зрительный зал. Купчиха зовет на помощь, призывая в свидетели святых угодников.  

- Паааалиция! Пааалиция! Хватайте жууулика! – в унисон поют купчиха и гувернантка.  

В ответ – тишина. Женщины повторяют свой призыв, взглядом разрезая спину дирижера на мелкие части.  

- Вон он стоит! За вами! – подсказывает им шепотом Буев. Купчиха с гувернанткой оборачиваются.  

И действительно, позади себя они обнаруживают юное дарование, Атлантова Сэ Гэ, голое тело которого украшают короткая накидка и лавровый венец. Оказалось, что античный герой уже давно томится в засаде и пытается знаками привлечь внимание потерпевших. Наконец, он догадывается, – зачем ему дали свисток, дует в него и с достоинством выходит на передний план.  

- Он обокрааал меня! – звонко стучит купчиха на мужа, но городовой смотрит совсем в другую сторону, и поэтому на ее слова никак не реагирует.  

- Назад посмотри! – подсказывают ему зрители, но, похоже, служитель закона их тоже не видит и не слышит.  

Тогда Буеву приходится насильно разворачивать лицо героя в нужном направлении, и купчиха быстро повторяет свою жалобу. Городовой Атлантов кивает головой и дает знаками понять, что понимает суть просьбы, и если никто не возражает, он заберет Буева в тюрьму на допрос.  

- Почему так тихо? Чего он сказал? Пусть повторит! – слышатся выкрики из зала.  

- Ну-ка, дунь в свой свисток еще раз! – приказывает опытная гувернантка Атлантову. Раздавшаяся трель свистка перекрывает баянный стон и немного успокаивает зрителей.  

- Любооовь моя! – тут же взвывает Буев, требует от гувернантки слова «что будет ждать», носить высококалорийные передачи и писать письма.  

Гувернантка соглашается. Звучат слова о вечной любви до гроба, поездках в Сибирь, на каторгу вслед за любимым. Оркестр плавно переходит к теме «прощания».  

- Прооощай навеки! – берет самую высокую ноту купец Буев. Его голос дрожит, резонируя с декорациями. Девица Гуева и купчиха подпевают ему и, держась за руки, терзаются мыслями.  

- Возьмииии его себе! – предлагает Зуева гувернантке. – Его я ненавииижу!  

- А как же вы?.. А дети – десять штук?.. – недоумевает прислуга.  

- Черт с ними! – в сердцах бросает отчаявшаяся купчиха.  

Столь драматический эпизод мог бы даже вызвать ручейки слез на лицах зрителей, если бы не античный композитор, который время от времени дул в свой свисток и что-то показывал пальцами.  

- Чего ему надо? – отчаянно шепчет гувернантка Тигелю.  

- Чего ты хочешь-то, сынок? Скажи уж! – не выдерживают сердобольные пенсионерки во втором ряду. – Да что ж ты так убиваешься-то!  

«Сынок», тем временем, увлеченно объясняет непонятливым зрителям, что именно он написал столь гениальную музыку, а к этому отвратительному либретто не имеет никакого отношения.  

- Забирай его, и уматывайте со сцены! – в бешенстве шепчет Тигель Буеву. Коррумпированному купцу приходится брать ситуацию в свои руки.  

- Сейчааааас, меня упрячут за решетку! – поясняет он публике и пытается затащить представителя правопорядка за декорации. Атлантов сопротивляется как бык, и тогда находчивый Тигель подключает к «зачистке» спецгруппу жандармов.  

Жандармы, вооруженные балалайками, встают со своих мест и, бренча доспехами 16 века, плотно окружают «коллегу». Предчувствуя недоброе, Атлантов сам хватает купца за руку и ведет его за кулисы. Статус-кво восстанавливается.  

- Мать старуууушка будет его ждать, – обнявшись, поют жандармы.  

- Да, будет ждаааать! – доносится голос Буева из-за кулис.  

Свет гаснет.  

Воспользовавшись темнотой, жандармы с жутким грохотом пробираются на свои места. Звучит странная нечеловеческая интерлюдия, отдаленно напоминающая творчество Кати Огонек. Самая догадливая публика узнает мелодию и благодарит музыкантов редкими аплодисментами.  

Смена декораций ограничивается заталкиванием на сцену письменного стола, вокруг которого рассаживаются: подсудимый Буев, следователь (балалаечник Пыжов, преобразившийся из отца Гамлета в брандмейстера) и мальчик на побегушках (балалаечник Короедов, одетый скромнее: гусарские лосины и белая атласная рубашка). Свет включается.  

- Ты у меня сортиры будешь чииистить! – обещает следователь Буеву.  

- Не буууду! – противится купец.  

- …Бу-ду! – по слогам повторяет мальчик на побегушках, делая вид, что записывает показания.  

- Да, буду чистить!.. – уже соглашается Буев, воспринимая слова мальчика как подсказку. И тут же, он тихо обещает мальчику, что почистит и его рожу, но позже.  

Вообще, этот диалог, по замыслу Тигеля, дает понять зрителю, что допрос в самом разгаре. И зритель это понимает. Но не более того!  

- Отвечаааай шельмец! Где кольцо? – продолжает настаивать следователь. – Где акции купчихины?  

Где пирожки, где акции, и где обручальное кольцо гражданки Зуевой, следователь и мальчик так и не узнают. Купец, заливаясь соловьем, божится, что не виновен, целует распятие, – в общем, не колется.  

- Вот, мерзааавец! – делает вывод следователь. – В кандалы его! В острог!  

Все трое встают и, отвернувшись друг от друга, поют:  

- Какооое разочарованье! Кругом обмааан! Кругом обман!..  

Не прекращая петь о превратностях судьбы, Буев, сложив руки за спиной, направляется к правой части сцены, где на уже знакомом диванчике, как на нарах, расположились злые сокамерники. Купец располагается в центре мизансцены, гордо отвернув подбородок от криминальной шелупони, разодетой к тому же, как на бал-маскарад.  

- К нам пополненье прибыло! Ужо повеселимся мы! – в голос радуются сокамерники, под собственный аккомпанемент.  

- Вы бы еще в костюмы зайчиков нарядились! – ехидно шепчет им новичок.  

- Это все уборщица… стерва! – глухо отвечает Тишкин и до предела растягивает меха своей гармони.  

- Даавно мы дома небыли… – взвывают старожилы темниц и острогов.  

- Как будто в скааазке побыли, – подтягивает Буев.  

И все вместе: – За тридевять земель!  

Вдоволь напечалившись, сокамерники приглашают Буева вступить в их шайку. Буев вежливо отказывается. Тогда, рецидивисты предлагают ему совершить групповой побег, и купец, как дурак, соглашается. Начинаются суетливые приготовления.  

В то время как на противоположной стороне сцены следователь и мальчик изводятся нехорошими мыслями, зеки полны решимости и громко заявляют о своих намерениях.  

- Я приишью охраааанника! И гдееееееее моя заточка? – с ошеломляющей наглостью обращается к зрителям Тишкин. Его голос звучит на редкость зловеще.  

На столь щекотливый вопрос незамедлительно реагирует простодушная интеллигенция.  

- Вон, за спиной прячет! – кричат с балкона, и треть партера уверенно показывает на растерявшегося Ежова.  

- На! Обыщи! – грубо заявляет Ежов в зрительный зал, выставляя напоказ свой королевский наряд.  

- Да что ж это!.. – в сердцах бросает Тигель. – Кто-нибудь в этом зале будет придерживаться текста?!!  

Зрители и артисты успокаиваются, и действие идет ровнее. Нечаянно сломав две декорации, заключенные все же совершают побег, на глазах у следователя и мальчика на побегушках; причем мальчик еще и пособлял преступникам, помогая вытаскивать со сцены письменный стол.  

Одновременно, действие переносится в жуткие переулки Марьиной Рощи, в одном из которых купчиха Зуева с гувернанткой промышляют пирожками методом «торговли с лотка». Пока зрители недоумевают, почему богатая купчиха и, фактически, воспитательница детей, занимаются столь необычным для них бизнесом, оркестр пытается изобразить метель и жуткий холод. Получается даже лучше – смерч и ураганы. Купчиха и гувернантка, облаченные в кошачьи горжетки, жмутся друг к дружке, согревая себя громким пением.  

- Тосклииииво на душе без милого! – перекрикивает «метель» гувернантка, протягивая пирожок вымышленному покупателю.  

- Забууудь его! Он не достоин! Твоееей… – убеждает ее купчиха, пересчитывая вымышленную выручку. – …Любви!!!  

А вот и настоящие покупатели! На сцене появляются три незаурядно одетых личности. Оркестр исполняет подъездно-хулиганскую мелодию, намекая публике, что скоро будет поножовщина, кто-нибудь сильно пострадает и, вполне возможно, главную героиню все-таки зарежут. А пока…  

- Где ты, мииилый? – взывает гувернантка к потолку с прожекторами.  

- Я здеееесь! – блеет сзади купец.  

Влюбленный и туго соображающий после долгой разлуки, Буев бросается навстречу своей судьбе.  

- Стой, Буев! Век воли не видаааать! Это засада! – взволнованно поют Тишкин и Ежов. – Забууудь ее!! Забууудь!  

Угрожая купцу баянами, сокамерники требуют к себе уважения. В процессе деликатного разговора, Буев, без объяснения причин, переходит к оскорблениям. Завязывается схватка. Купец, влекомый амурной страстью, убивает своей балалайкой обоих дружков. Публика вздрагивает. Подняв над головой орудие убийства, вмиг одичавший Буев, подражая бурому медведю, ревет на зрителей.  

- Вызовите «скорую»! Моей маме плохо! – звучит детский голос из зала.  

Буев перестает реветь и сконфуженно перебегает поближе к даме своего сердца.  

- Я так ждала тебя! – упиваясь силой своего голоса, гаркает на Буева гувернантка.  

- Вооооот как? – мямлит купец. Свои сомнения он изливает в заунывно-лирической форме. Гувернантка плачет навзрыд и… признается!  

Да – гуляла на сторону! Да – усатые гвардейцы! Трое…. Ну, может, четверо. Какая разница?! Но, любила-то одного тебя, милый Буев! И ведь ждала! Как могла, так и ждала! И письмо пробовала написать, и вообще…  

- Ой, ты деееевичья доля моя! – поддерживая руками грудь, голосит гувернантка.  

- Нееесчастная! – рыдают навзрыд Буев с купчихой.  

Ситуация патовая. Буев в растерянности: вроде бы и надо кого-то зарезать, но… жалко обоих. А себя-то как жалко – не передать словами! Хор балалаечников с надрывом изображает волчий вой, вызывая у зрителей ощущение наступившего конца света.  

- Ты выыйдешь за меня? – потерянно делает предложение Буев, защищаясь от хора ладонью.  

- Я рада бы! Но!..  

Но, оказывается, купца ждет еще одна новость: благочестивая гувернантка уже успела выйти замуж за помещика Дуева – барыгу и супостата.  

- Он моего ребеночка пообещал усыновииить! – объясняет гувернантка свой поступок и, как бы вскользь, намекает на непорочное зачатие от молодого человека по имени Альфред.  

Буев, проглотив комок в горле, застывает с вытянутой рукой. Слышны возгласы: «Перезвони позже…»  

- Неверная! – восклицает купец и ощупывает свои карманы в поисках ножа. – Нож! – громко шепчет он убитым сокамерникам.  

- У тебя! Ищи! – отмахиваются трупы дружков.  

Окинув взглядом зрительный зал, купец нерешительно поднимает над головой балалайку. Увы, насладиться своей чрезмерной брутальностью он не успевает.  

- Жандаааармы! – вопит купчиха и, сорвавшись с места, начинает метаться по сцене, словно застигнутый врасплох на кухне таракан. Своей репликой купчиха опережает действие на целых 10 минут. Оркестр начинает играть с удвоенной скоростью, пытаясь угнаться за текстом.  

- Рано же! – отчаянно шепчет Буев купчихе. – Я не успею арию допеть!  

- Я роль забыла! Прости, Вася! – страстно рыдает Иванова и пытается схватить Буева за руки.  

- Теоретически, я – Коля! – напоминает ей купец.  

- Жандармы, на выход! – задыхаясь, сипит Тигель и в бессилии опускает руки. Балалаечники срываются с места, круша казенную мебель как стадо коров, и рассредоточиваются по всей сцене. Музыкальная пауза длится недолго – на смену балалаечникам, толкая перед собой свои инструменты, быстро ползут «ожившие» сокамерники Буева. Вскоре, тишину разрезают душераздирающие звуки сразу двух баянов.  

- Бей быстрей! – цедит неверная гувернантка купцу и быстро подставляет голову под удар.  

- Как хотите! – пожав плечами, равнодушно изрекает Буев и, забывшись, со всей силы опускает балалайку на голову бывшей возлюбленной. На, тебе!..  

Как и ожидалось, инструмент сломался сразу в двух местах. Гувернантка не успела даже пискнуть. Мгновенно потеряв сознание, она рухнула на подмостки. Характерные звуки сломанной об голову балалайки и упавшего на пол тела заставляют замереть всю труппу. Такого молниеносного «апофеозо» никто не ожидал. Зрительный зал в недоумении и ждет объяснений.  

Увы, главный злодей в ступоре и молчит как партизан. Ко всему прочему, его начинает тошнить.  

- Пой! Заметят ведь! – наперебой шепчут жандармы и обступают место преступления плотным кружком. Наивно полагая, что вот сейчас кто-нибудь объяснит к чему такая жестокость, зрители начинают несмело аплодировать. Изнутри порочного круга доносится звук громкой пощечины, потом второй, и сразу – негромкое пение:  

– Я потерял любимую навееееки…  

В этот момент, совсем некстати, на сцене снова появляется любимчик Аполлона и юное дарование Атлантов Сэ Гэ. Не переставая дудеть в свой свисток, радостный юноша вприпрыжку приближается к группе жандармов и, что-то разглядев промеж доспехов, от ужаса падает на пол. Резко вскочив, Атлантов бросается к краю сцены и пытается красноречивыми жестами «рассказать» об увиденном, и чем больше смеется над ним публика, тем яростнее его движения.  

- Идиот, она живая! – пытаются остановить его жандармы, но композитор безутешен и, к тому же, неуловим.  

И вновь быстрый на расправу купец Буев спасает представление. Не переставая исполнять свою финальную арию, он незаметно толкает в спину дикого композитора, и тот исчезает в глубине оркестровой ямы. Атлантов затихает сразу после приземления на спинку стула животом.  

Публика восторженно рукоплещет смелым артистам решившим оживить, таким образом, ход спектакля. Купец вынужден повысить тембр до недосягаемых высот. Он пробует объяснить зрителям, что расстроен произошедшим, раскаивается, и больше так не будет. Через пять минут от Буевского бельканто в зале становится совсем уж тошно. Наконец, когда озон в воздухе почти закончился, а Буев полностью выдохся, зрители поняли, что, возможно, скоро их опустят по домам.  

И вот он – финал! Но… сначала, общий сбор всех персонажей на сцене, перекличка, хор. Артисты выстраиваются в ряд у рампы и почти сразу начинают нестройное пение, помпезно завершая третий акт. Пара жандармов, удерживая тело Голубевой подмышки, подтаскивают солистку поближе к зрителям. Поверженный гений МузПТУ, влача непослушные ноги, забирается на сцену и осторожно пристраивается к хору сбоку. Публика не торопится убегать и вальяжно аплодирует. Недопев свои партии, возбужденные жандармы и купцы – мошенники уже радостно поздравляют сами себя с успехом и торопливо невпопад кланяются. Верными присяге и искусству остаются лишь брошенные Тигелем на произвол судьбы сокамерники Буева, упрямо продолжая музицировать вплоть до последней ноты. Публика медленно встает со своих мест.  

«Боже, какой успех! Первый раз!» – всхлипывают артисты и жмут друг другу горячие ладони. Такой миг! Редкие секунды счастья – кто еще их оценит? Еще мгновенье, и несчастные любители искусства.… Нет, просто уходят! И даже не бегут! Останьтесь, черт бы вас побрал! Да повернитесь же! Ну, ничем вас не проймешь!  

Два шага вперед – поклон – шаг назад. Лишь Тигель стоит, как вкопанный, не в силах пошевелиться. «Наяда!» – шепчет он, любуясь безвольно повисшей на крепких жандармских руках своей лучшей солисткой, лауреатом премии имени (зачеркнуто) З. Г. Голубевой.  

И… никого! SIC TRANSIT GLORIA MUNDI. «Наконец-то!» – вздыхают стены и облезлые колонны. «Пора и спать ложиться», – ворчит паркет – зануда. Свет гаснет, и в абсолютной темноте только маленькая сцена, еще не остывшая от пылких артистических эмоций, бурлит и содрогается подобно кастрюльке с кипятком, мешая уснуть уставшему за день старому театру.  

Женщина рыдала, сидя в ванне, наполовину наполненной исходящей паром водой. Плечи ее вздрагивали. Сквозь судорожные всхлипывания вырывалось невнятное, точно горячечное: «За что? Ну за что мне такое? Ненавижу... Не хочу... Ничего не хочу...»  

Машинально, не глядя, налив геля на мочалку, начала тереть себя, с яростью, до красных полос на совсем светлом, с нежной кожей, теле, с городским загаром, коснувшимся лишь шеи и рук. Она не замечала боли – так старалась смыть, содрать с себя вместе с кожей видимую только ей грязь, скверну...  

«Я грязная, падшая женщина. Как мне жить теперь?» – спрашивала она непонятно кого и остервенело терла пенящейся губкой свои небольшие грудки, потом чуть выделяющийся животик и ниже, ниже – везде, где прикасались его руки, куда проникал он похотливо, по извечному праву силы.  

И была она в своей девственной почти наготе, исполосованной нещадно грубой мочалкой, в этих безудержных рыданиях, туши, размазанной по лицу с покрасневшими, в слезах, глазами жалкой и беззащитной. Как падший ангел...  

Ополоснувшись и едва обтерев распаренное тело полотенцем, закуталась в махровый халат и, забыв надеть тапочки со смешными собачьими ушами, двинулась в спальню. Не включая света, не раздеваясь, легла, подтянула к подбородку покрывало. Она все еще всхлипывала, вытирая ладонями слезы с горячих щек. Потом, будто вспомнив что-то, решительно взяла с тумбочки рядом мобильник и стала нажимать на кнопки. «Все вы одинаковы! Всем вам надо только одного – тела, тела, тела...» – и она удалила очередное мужское имя в телефонном списке. «Вы все просто пользователи. Ну конечно, вы – пользователи. Вам нет дела до души. До наших переживаний. Как же я вас ненавижу! Всех! Всех!» – и Алексей последовал вслед за Сашиком в небытие.  

Некоторые имена женщине, похоже, не были так ненавистны, и она плакала, удаляя их, сильнее обычного. Но остановиться и как-то дифференцировать свой выбор была уже не в состоянии – и список в итоге уменьшился человек на пять.  

Когда с чисткой рядов мужского пола было покончено, она успокоилась. Слезы высохли, хотя щеки все еще пылали, и вместо рыданий раздавались только громкие прерывистые вздохи. Она попробовала закрыть глаза, но снова и снова видела его, мужчину, который привез ее домой несколько часов назад.  

Она встретила этого мужчину в кафе, куда пошла с подругой в воскресный вечер. У подруги был день рождения. Дата не круглая, да еще и проблемы семейные, с мужем поссорились, и она решила отметить ее скромно. Посидеть тихонько, за бокалом-другим вина, поговорить о своем, о бабьем. Они и правда заказали себе вина, салатов, любимых ими маслин – обе старательно худели. Вспоминали молодость, как познакомились лет двадцать назад, как бегали когда-то вместе на танцы. Здесь, в кафе, тоже звучала музыка, и несколько пар топтались в переливчатом мелькании светомузыки.  

Женщина давно заметила на себе пристальный взгляд мужчины в белом пуловере, который красиво оттенял его загорелую шею и лицо. Его можно было бы назвать даже интересным, если бы не боксерский, сломанный когда-то нос. Впрочем, недостаток этот не слишком портил общей картины.  

Когда зазвучала очередная медленная композиция, обладатель белого пуловера и крутых мускулистых плеч под ним пригласил женщину на танец. Она подспудно ждала этого. Среди всех мужчин в зале она сразу выделила именно этого, он показался ей симпатичным. Он взял ее за талию сильной рукой, привыкшей подчинять. Расстояние, их разделявшее, было неприлично мало, и она чувствовала всем телом его накачанную, спортивную стать и очень приятный, волнующий аромат. «Это ведь только танец», – успокаивала она себя. Ей было приятно в его почти объятьях. Выпитое вино, близость мужчины, сильного, обаятельного, кружили ей голову, будоражили. Она пожалела, что мелодия так быстро закончилась.  

Мужчина поблагодарил ее вежливо, отвел обратно к столику. Щеки женщины пылали от возбуждения, она даже смутилась своей столь бурной реакции на просто танец. Подруга, кажется, ничего не заметила. Они выпили еще по бокалу. Незнакомец вновь пригласил женщину. Она согласилась, волнуясь. Теперь он уже держал ее напряженную спину привычно, совсем по-хозяйски, чувствуя силу своего мужского магнетизма, осознавая, что нравится партнерше. Он представился. Она – тоже. Они говорили – так, в общем, ни о чем. Она сбивалась, говорила невпопад, когда ощущала его желание, которого партнер по танцу и не пытался скрыть. Ее бросило в жар. Она хотела отодвинуться от него, но отталкивать прилюдно стало неловко. Он понял ее, ухмыльнулся и ослабил дозволенное танцем объятие.  

Сразу после этого танца женщина засобиралась домой, оставаться здесь ей уже не хотелось. Уговаривать подругу не пришлось. Той только что позвонил на мобильный ее опомнившийся муж, который молил о прощении и звал скорее возвращаться домой, где ее ждал, по словам благоверного, романтический ужин. Сердце женское не камень, растаяло быстро, и подруги решили отправиться домой.  

Новый знакомый женщины, попрощавшийся со своими спутниками за столиком, неожиданно предложил дамам подвезти их, неважно, по пути ли ему с ними. Счастливая подруга так торопилась к своему вновь обретенному супругу, что быстро согласилась за обеих. По дороге они болтали о том о сем, но паузы, неловкие, натянутые, повисали все чаще. Наконец доехали до дома подруги, и она бодро выскочила из машины, весело попрощавшись. Женщина жила несколькими остановками дальше. Теперь повисшее молчание становилось просто угнетающим, и женщина, пересилив себя, попыталась как-то поддержать беседу. Получалось не очень.  

К счастью, до ее дома доехали быстро и мучения ее с моно-диалогами закончились. Мужчина попросил у нее телефон. Она зачем-то дала его, выскочила из машины и поднялась к себе. Быстро разделась, смыла макияж и нырнула в постель. Ей было жарко. Лишь холод атласной простыни немного остудил ее пыл, и женщина уснула. Ей снился танец, тот мужчина, объятия которого становились все настойчивее, он уже раздевал ее, и у нее не было сил сопротивляться...  

На следующий день он позвонил. Спросил, когда сможет снова увидеть ее, настаивал на встрече. Вчерашнее смятение улеглось. Женщина подумала, что не следует впредь пить больше двух бокалов вина на голодный желудок. Иначе начинает мерещиться всякая ерунда – «типа сексуальных маньяков симпатичной наружности» – смогла она пошутить про себя. И она согласилась на свидание легко, в общем, без опасений.  

Он встретил ее на машине после работы, был вежлив и более разговорчив. Предложил заехать к нему, якобы переодеться, а потом – куда пожелает женщина. Ладно, подумала она, – в конце концов, что он ей сделает. Она ему явно симпатична, да и он ей понравился.  

Квартира, в которую они вошли, была красивой, с интересным интерьером и дизайном, но со следами долгой неухоженности. Женской руки там не ощущалось, она сразу это отметила. Он стал на ходу прибирать разбросанные кругом вещи, полотенца. Спросил, что она выпьет. Она очень поспешно сказала, что чай. «А как насчет капельки коньяка, совсем по чуточке», – и заглянул ей в глаза. «Ну разве самую малость», – согласилась она. Мужчина быстро достал бокалы, бутылку, помыл фруктов, не забыл поставить на плиту чайник. Он включил музыку, угадав каким-то чутьем, что она любит. Звучала та самая мелодия, которая так нравилась ей когда-то, в пору ее влюбленности.  

Коньяк красиво отсвечивал на дне бокала. Она грела его донышко рукой, уплывая в своих воспоминаниях.  

«За встречу?» – полуутвердительно спросил он.  

«За встречу», – не стала спорить она.  

Они поговорили немного. Оказалось, что у них ровесники их сыновья. Он, как и она, формально еще не разведен, но уже давно живет один. «Не сложилось», – коротко пояснил он.  

Она еще чуточку пригубила из бокала. Стало тепло и слегка закружилась голова. Он заварил чай, пододвинул ей сладости. Сел напротив, глядя пристально, и она тонула в этом взгляде. Взял ее за руку, потянул – «потанцуем?». Обнял ее в танце, губы сразу нашли ее, теплые, мягкие, пахнущие коньяком и лимоном. Ей не были неприятны его поцелуи, хотя она и понимала, что так – нельзя. Мелодия закончилась, и она под этим предлогом поспешила вернуться к столу. Еще посидели.  

Но мужчине явно не сиделось. Он снова увлек ее на середину гостиной, танцуя, прижимая к себе все сильнее. Губы уже не искали ее губ, они властно завладели ими. А руки... Руки обнимали ее, лаская, не давая опомниться, умело и напористо. Хотя и не грубо. Она пыталась сопротивляться. Этот мужчина нравился ей, и она не хотела вот так, сразу, – не оставляя ей выбора, почти обманом, силой...  

Но у мужчины были другие планы, и они требовали немедленного воплощения. Ее сопротивление лишь возбуждало его еще больше, а мягкое тело, губы, ее аромат сводили с ума...  

..........................................................................................................  

Когда они – потом – слушали музыку, сидя рядом на маленьком диванчике, он – обнаженный, весело, как ни в чем ни бывало, подпевающий, а она – в смущении сразу одевшаяся, женщина не знала, как вести себя дальше. Ей было бесконечно стыдно случившегося. Ее щеки пылали, она готова была провалиться сквозь все пять этажей дома и землю под ним, разрыдаться, наконец. Но это было так похоже на виденные не раз подобные сцены в фильмах, когда девушка плачет, жалея себя.  

Боже, но ведь она не была глупой, наивной девочкой. Ей было давно уже не двадцать, и замужем она была много лет, и мужчин повидала всяких. Как же она могло не видеть явного, лезшего в глаза, кричащего – этот мужчина хотел от нее лишь одного – секса. Причем сразу, без долгих ухаживаний, вождений в рестораны, кино, дарения цветов... Неужели и ей надо было только это?!  

Нет, конечно, нет! Ей, взрослой годами, но все еще наивной в суждениях и знании, точнее, полном незнании мужчин, хотелось верить, что она встретит еще настоящего, который сумеет разглядеть в ней не только привлекательные формы, особое обаяние зрелой женщины, но и заглянет в ее душу, истомившуюся по теплу, плечу, опоре. Она, познакомившись с этим представителем племени сильных, дорисовала его портрет, приукрасив его – по своему обыкновению. Придумала ему черты, которых у него и не было вовсе.  

...Он отвез ее домой, молчаливую, едва сказавшую несколько слов. Напоследок посоветовал не грузиться. Она вышла молча, выпрямившись, как струна. Когда машина отъехала, она, будто вмиг состарившись, ссутулилась и побрела к подъезду по лужам, не глядя по ноги и уже не сдерживая слез...  

...Ангел, падший, опустил свои усталые крылья, не в силах больше их нести...  

…Сначала обнаруживаешь, что недостаток у него только один, и её зовут то ли Ира, то ли Маша. Сердце совершает пируэт, хотя, может быть, это вовсе не сердце, а пресловутая крыша (вот заодно и узнала, где она находится). Потом приходишь в себя. Отгоняешь витающее в воздухе «А я люблю жена-атого» — дурацкая песня, в самом деле, и решаешь, что это, с какой стороны ни взгляни, неудачная идея. Убеждаешь себя, что не хочешь одиноких выходных и иметь рядом мужчину, который всё время смотрит на часы, виноград до неприличия зелен, а ты не такая, и твой трамвай уже позвякивает по рельсам за ближайшим поворотом. Потом становишься сама себе строгой дуэньей, блюдёшь себя, чтоб случайно не дать ему повода, упиваешься собственной правильностью и ещё больше концентрируешься на недоступном объекте. А он всё это время осаждает по всем правилам военного искусства. Вдруг то ли пресловутая искра проскакивает, то ли свет как-то особенно удачно падает на его греческий профиль, и мгновенно прозреваешь. Если уж он пошёл налево — значит, тот самый единственный недостаток довольно серьёзен, и ты, в общем-то, и не при чём. И снова отгоняешь ассоциации, теперь со стишком про «стул к розетке подключён».  

Про чувства всю дорогу молчишь. Сама не понимаешь, то ли считаешь, что его ладонь, в темноте сжимающая твою, красноречивее слов, то ли просто боишься, что прекрасный принц в какой-то момент, взгромоздившись на тыкву (бывшую карету), скажет знакомые по чужим историям слова: жена стерва, не любит, не понимает, давно чужая, но уйти от неё никак нельзя.  

Потом, конечно, неизвестно чья однокомнатная квартира (под окнами символически позвякивает трамвай, то ли у кого-то там наверху есть чувство юмора, то ли просто так совпало), вино (красное полусухое) и далее как всегда. И вот лежишь ты на его широкой груди, вдыхаешь головокружительный запах парфюма (интересно, спросить, как называется этот чудесный одеколон в такой ситуации будет очень пошло?) и нет тебе никакого дела до того, что будет потом, потому что хорошо здесь и сейчас. Потом он поднимается с постели, надевает штаны и очки и отправляется на кухню готовить кофе. Поскольку зернового нет, растворимый.  

Интересно, почему многие так не любят растворимый кофе?..  

Иду я как-то вечером по улице, никого не трогаю, вдруг на меня наскакивает тётушка «потустороннего» вида (волосы нечесаные и торчат во все стороны, глаза бешеные, браслеты на руках звяк-звяк) и говорит: «Ой, девушка, какая у вас карма светлая! Вы не колдуете случайно?» Нет, —говорю, — не колдую я, просто к подружке в гости иду. Ну, тётушка мне ещё раз сказала про светлую карму, вручила листовку про снятие порчи и исчезла. Самого процесса исчезновения я не заметила, поэтому не могу сказать, куда же делась тётушка. Не удивлюсь, если окажется, что улетела на метле. Примерное содержание листовочки приведено внизу, чтоб, если кто найдёт у себя признаки порчи, не терялся и знал, что делать.  

Допустим, чувствуете вы себя плохо. Как будто все соки из вас выпили. Окружающие, конечно, будут говорить, что это у вас авитаминоз, усталость и общее переутомление, но вы их не слушайте. На самом-то деле это сглаз (он же порча, он же негативное энергетическое воздействие). От него надо очищаться как можно скорее. Как?  

Для начала пройти тест, чтобы выяснить масштабы заразы. Если вы положительно ответили на вопросы «не замечаете ли вы в вашей квартире появление ниоткуда луж крови на полу?», «Не вянут ли у вас на подоконниках цветы?» и «не испытывает ли кошка в вашей квартире необъяснимого волнения?», то всё очень запущено. Либо это порча, либо у вас дома мыши устраивают корриду, цветы хронически не поливаются и валерьянка хранится в дырявых пузырьках. Предположим, это всё же порча. Что же делать?  

Во-первых, надо зажечь свечу и смотреть на огонь, пока она не догорит (лучше пользоваться церковной свечой — она быстро догорает, и вам не придётся несколько часов таращиться на огонь, что очень вредно для глаз), представляя, что в центре пламени тлеет вся ваша негативная энергия.  

Следующий этап очищения – нужно положить под дверной коврик ножницы. Это напугает злых духов, а также тех, кто, собственно, сделал вам порчу (А если вы положите топор, да не под коврик, а на него, то напугаете вообще всех, включая соседей — прим. авт.).  

После принятых мер по изгнанию отрицательной энергии следует зарядиться положительной. Для этого автор советует прислониться к «своему» дереву (оно определяется по приведённой там же табличке в соответствии с датой рождения) и так стоять десять-пятнадцать минут (Только не пытайтесь проделать это в трескучий мороз, а то прислонитесь к берёзке, да и врежете дуба. И уже не важно будет, ваша это берёзка или соседская — прим. авт.).  

Ещё один способ подзарядки — ночью (!) влезть на дерево и громко (!) крикнуть первому человеку, увиденному внизу: «Изыйди, злыдень!», после чего плюнуть через левое плечо трижды (видимо, как раз на «злыдня»). Что должен делать «злыдень» не уточняется, поэтому непонятно, как узнать, зарядились вы, или нет (Если же вы вскоре увидите на земле целую машину «злыдней» в милицейской форме или белых халатах, значит, порча исходит от соседей, которые их вызвали). Порча, не прошедшая даже после таких мер — вещь серьёзная, требующая лечения по всем правилам, которое непрофессиональный оккультист обеспечить не в состоянии, как бы ни старался. Вас с распростёртыми объятиями ждёт магический центр (название не пишу, чтоб не делать ему рекламы), который это самое лечение и проведёт за умеренную плату. А если у вас после этого останутся деньги, то продаст оберег, чтоб впредь вас никто не сглазил.  

Случилось это страшно подумать как давно.  

Два друга – «Тарапунька и Штепсель», «Большой Брат и Маленький», в общем, друзья не разлей вода Володька и Сашка влюбились в меня оба разом. Или по очереди – теперь уже не помню. Да это и не важно.  

Я – вся такая правильная, истинное дитя Домостроя, только что выпорхнула из родительского гнезда, закончив школу. В институт не прошла по конкурсу, возвращаться домой – стыдно, вот и устроилась работать – мойщицей посуды в санаторий в небольшом зеленом городке на берегу Финского залива. Питание – сами понимаете, отменное, воздух – сосново-бодрящий, соседки – веселые.  

И началась у меня вольная «взрослая» жизнь. С работой в будни, танцами по выходным, днями рождения подружек и праздниками в общежитии, со вниманием мужеского пола.  

Хотя про пол этот я очень сильно сказала – «мужеский». Так, пацанский еще, когда пушок под носом чуть огрубел, но на усы еще не тянет. Когда до урчания в животе скучается по матушкиным щам и пирогам. А с девчонками, которых у них якобы было – аж со счету сбились, на самом деле только пару раз и целовались. И то не взасос. «Орлы»!  

«Орлята» эти были тоже приезжими, жадными до жизни большого города, развлечений, соблазнов. Зарабатывать кой-какую денежку на прокорм научились, а вот тратить ее, растягивая до заветных дней аванса и получки, – нет. Что делать? Как что – подружиться с девчонками! Девчонки – народ припасливый, кой-чему мамами наученные, голодом сидеть не будут. А тем паче если на кухне да в столовой работают.  

Парней мы из запасов наших подкармливали, не жалко! Котлетки, гарнир, салатики, супчик какой-нибудь – такой набор готовой еды у нас всегда имелся. Сами мы, уже порядком избалованные санаторской едой, готовили изредка что-нибудь особенное. Мы ж не ребята, чтобы вымоченные в подсоленном кипятке макароны уже считать съедобными...  

Где я познакомилась с героями моего «романа», или "дилогии"? Скорее всего, встреча произошла на дискотеке. Эти два товарища одеты были так, будто донашивали школьные костюмчики, из которых давно выросли. Джинсов там или других фирменных, от фарцовщиков, шмоток у них не было и в помине – не тот полет у ребяток. В зале они поначалу стеснительно жались по углам, почти как девчонки. И лишь когда начинал действовать стакан портвейна, выпитый наспех перед танцами, они смелели настолько, что решались приглашать дам.  

Выбирали из тех, кто во время медленных мелодий оставался поддерживать колонны, чтобы те не упали. Когда этих дам все же осчастливливали, они мигом забывали о своей роли кариатид и с плохо скрываемой радостью шли в общий круг. И уже оттуда с гордостью – «смотрите, я не хуже других!» – взирали на так и не приглашенных девчонок.  

К которым относилась я? Не стану сочинять, что меня кавалеры наперебой ангажировали на все танцы подряд. Нет, я, имея хорошую фигурку и стройные ножки (особенно в мини-юбочке), была девочкой довольно скромной, в очочках., этакая «вечная гимназисточка», которой запретного вроде и хочется, и страшно. А потому я – с переменным успехом – то стены подпирала, то танцевала в паре с молодым человеком.  

Теперь представьте эту парочку друзей. Володька – небольшого ростика, с впалой грудью, чернявый, темноглазый, каких-то смешанных кровей. Ручки и ножки у него были очень маленькими, хотя и пропорциональными всему прочему сложению. Впрочем, это было не сложение, а скорее «вычитание». Если попробовать найти его экстерьеру аналог в животном мире, то я бы назвала его давно не кормленным грустным пони.  

Володя сочинял рассказики, записывая их в общую тетрадку сбивчивым малопонятным почерком, перечеркивая местами целые абзацы. Тетрадку эту, со смятыми уголками, всю замусоленную, он носил всегда с собой, в кармане штанов, отчего тот смешно оттопыривался. О чем писал? Это была смесь фантастики, мистики и бреда сумасшедшего, как мне казалось. Теперь такое назвали бы, пожалуй, фэнтези. Но в то время сам этот факт, что юноша что-то там такое творит, добавляло его личности некоторой загадочности, выделяло его среди прочих.  

Сашка на фоне товарища – «орангутанг», с шапкой пышных, спирально вьющихся темно-русых волос. Этакий «Квазимодо», чуть сутулый, с длинными, по колено, руками и мрачноватым взглядом сквозь толстенные линзы очков, сваливающихся на нос картошкой. Но, как я узнала позже, он только снаружи был так устрашающе безобразен. В душе Сашка оказался мягким, белым и пушистым... зайчиком.  

Работал он, как оказалось, в пансионате напротив дворником. Флегматик по темпераменту, невозмутимый увалень, Сашка не слишком стеснялся своей непрестижной должности «начальника метлы» и махал ею с отсутствующим видом, витая где-то в космических далях. Кстати, Саша очень любил фантастику, зачитывался ею, бредил межгалактическими путешествиями. Еще он говорил, что в детстве мечтал стать космонавтом, но, увы, с таким зрением он не был годен даже для менее экзотических профессий.  

Ребята, оставшиеся за бортом не принявшего их вуза, как и я, готовились идти на его «абордаж» на будущий год. Мы вместе ездили в Питер на подготовительные курсы и возвращались оттуда поздним вечером, электричкой. Володя, Саша и я – посередине. Мы говорили о занятиях, книгах, любимых авторах, фильмах.  

Помню, ходили мы на только что вышедшую в прокат картину «Москва слезам не верит». Втроем, как всегда. Рассказ о девчонке-"лимите", нашедшей свое счастье в большом, чужом поначалу ей городе, меня прямо-таки окрылил. Я ведь тоже приехала из провинциального далёка покорять Северную столицу. Мне хотелось добиться многого: получить образование, хорошую интересную работу, встретить любимого человека. Из кинозала я вышла с горящими глазами, полная надежд и не исполненных пока мечтаний. На ребят же фильм не произвел такого сильного впечатления. Я даже обиделась на них: фу, какие толстокожие! Ничего не понимают ни в жизни, ни в любви.  

А вот тут я ошибалась.  

Первым «раскололся» в своих пылких чувствах Сашка. Пришел однажды сам на себя непохожий – глаза сумасшедшие, чуть пахнет спиртным и взволнованный, как первоклассник 1 сентября. Сашка сразу же стал оправдываться:  

– Ты не думай, я не пью, я вообще водку не люблю. Это я так, для храбрости выпил...  

А храбрость ему понадобилась, как оказалось, чтобы позвать меня ... Нет, не в кино. Замуж. Вот так сразу.  

Представьте мое удивление – «замуж»! Ни тебе предложения «дружить-встречаться», ни романтических гуляний под луной, ни неловких первых поцелуев...  

А Сашка между тем продолжал:  

– Я всё для тебя сделаю! Всё! Будем сначала учиться, потом работать... Книги вместе читать, в кино ходить. Я уже и маме в Череповец написал о тебе. Она ждет нас...  

Ну и ну! Я, значит, ни сном ни духом, а тут «без меня меня женили»... И мама в далеком Череповце в курсе, одна я в непонятках... Н-да, неожиданный поворот! Но каков Сашка! И жизнь нашу будущую совместную распланировал: учеба, работа, покупка холодильника, импортной «стенки», телевизора, машины... Я даже представила на миг, что и умрем мы в один день, окруженные кучей детей, внуков, а если повезет, то и правнуков...  

Сашка, взволнованный моментом до невозможности, взял мою руку и прижался к ней сначала губами, потом всем лицом. До тех пор мне никогда еще не целовали рук – и я не знала, как реагировать: то ли вырвать ее, то ли погодить. Щека его оказалась мокрой – от переизбытка чувств. Волна жалости, материнской любви захлестнула меня: какой же Сашка еще мальчишка! Неуклюжий, большой медвежонок! Погладила свободной рукой его склоненную голову: какие пушистые и мягкие волосы... Но... Но не любила я его! Да, он был славным, добрым, немного наивным. И я была готова дружить с ним. Как с подружкой, а не парнем. Но как сказать ему об этом, не обидев? Ведь отказ, даже тактичный, остается отказом и ранит в любом случае.  

Говорить не пришлось. Сашка поднял голову, посмотрел на меня долгим влажным взглядом из-за толстых запотевших стекол и всё понял по моему растерянному молчанию. Пошатываясь, словно в приличном подпитии, развернулся и вышел за дверь, по-стариковски ссутулившись...  

Больше я его не видела. Володька сказал потом, что Сашка неожиданно, вдруг, собрался и, не объясняя причин, рванул домой, в Череповец.  

Я чувствовала себя виноватой, что невольно, абсолютно ненамеренно, разрушила мечты хорошего человека. Глупый, ну зачем он так?! Ну встретил не свою «половинку», но ведь на мне свет клином не сошелся! А как же его планы: поступать в университет, узнать, что такое студенческая жизнь...  

Володя тоже был огорчен Сашкиным отъездом. Он всё не мог понять, что же такое с другом случилось, что тот принял решение уехать. Сердечная Сашкина рана осталась тайной для всех, кроме меня. Но и я не стала ее раскрывать.  

Теперь на занятия в город мы ездили вдвоем с Володей. Сашки нам не хватало, будто мы пытались исполнить дуэтом то, что написано для трио. Мы часто вспоминали нашего общего друга, нам хотелось знать, как он живет, чем. Но Сашка не отвечал на Вовкины письма, а я и адреса его не знала.  

Вовка меж тем стал отчего-то больше внимания обращать на свою внешность, прикупать что-то из одежды. Даже брызгался каким-то дешевым одеколоном, благоухая как парфюмерный магазин. Вот только с обувью у него были проблемы. Ему, как малорослому человеку, хотелось быть чуть выше, ну, или казаться таким. А найти что-то подходящее в те времена полупустых магазинов и дефицита было сложно. Вот он и ходил в своих «просящих каши» туфлях.  

У меня были полуботинки, мамины, которые она дала мне, пока я не куплю других. Но, поскольку обувки были мне маловаты и очень жали, я их перестала носить. Они так и стояли в коридоре – темно-бордовые, полуспортивного фасона, на платформе по моде тех лет. Вовка, приходя к нам, всегда на них поглядывал с вожделением. И как-то раз, сильно смущаясь, попросил их... померить. Я удивилась просьбе, но, не подав вида, разрешила. Вовка влез в ботиночки, став сразу выше на пяток сантиметров, и расплылся в радостной улыбке: впору, мол. Он выглядел таким счастливым, что я, не удержавшись, отдала ему мамины туфли. Володька ушел прямо в них, ужасно довольный, неся свои прохудившиеся «чоботы» под мышкой.  

Ждать Вовкиного признания пришлось недолго. Сценарий был прежним, и мне казалось, что я смотрю фильм с одним и тем же сюжетом, где роль романтического «героя-любовника» исполнял уже другой «актер». Почти те же слова, с небольшими вариациями, те же обещания, планы... Только ехать знакомиться к маме Вовка не звал, поскольку жила она где-то очень далеко – то ли в Якутии, то ли в Бурятии.  

Ну вот, и этот туда же, подумала я. Да что же им не дружится просто так, без приглашения замуж?! Я понимала, несмотря на свой «зеленый» еще возраст, что обзаводиться семьей, когда тебе всего 17-18, рановато. Ведь впереди вся жизнь, так много надо успеть, столькому научиться! И к тому же как он мог быть уверен, что встретил именно ту девушку, с которой хочет прожить всю жизнь?  

Я, конечно, не стала задавать Володе этих вопросов, ответ на который был очевиден – он просто был влюблен в меня. Но, к его сожалению, безответно.  

Что мне было делать?! Ну не могла я заставить себя полюбить Вовку в благодарность за его чувство ко мне! Возможно, он был бы согласен, чтобы я просто позволила себя любить. И этого хватило бы ему. На некоторое время. Но безответная любовь когда-нибудь да умирает, не получая отдачи встречным движением души. А я про себя точно знала, что не смогу ему ответить ничем, кроме прежних дружеских отношений...  

Володя умолял меня подумать, может, я смогу его полюбить – пусть даже потом, когда-нибудь. Но врать и обещать несбыточного я не стала. Как ни грустно было мне об этом говорить, «разбивая» влюбленное сердце.  

...Когда мама спустя время спросила, куда я дела ее ботиночки, я ответила, что подарила их Вовке.  

Вспоминаю с улыбкой ту давнюю историю. Теперь я думаю, что мой смешной подарок молодому человеку – туфли – такая малость по сравнению с тем, что готовы были преподнести мне те юноши – весь мир... Сможет ли кто-то теперь так же великодушно положить к моим ногам Вселенную?..  

Мне тепло от этих воспоминаний и чуточку грустно, что такое уже вряд ли повторится...  

То, что он идиот, Семён Кошкин понял случайно. Выходил из автобуса, а кто-то, задев его плечом, спросил с надрывом:  

- Ты что, идиот? Куда прёшься-то? Не видишь разве – люди идут?  

Кошкин задумался и, отсеяв шелуху ничтожных по сути оправданий, понял, что он, собственно, никуда не «прётся». И поэтому, вероятно, не имеет морального права преграждать путь людям. Вот и выходит, что он и есть идиот. Это открытие потрясло Семёна простотой и очевидностью, И как он раньше не догадался?  

Придя домой, Кошкин начал вспоминать: а всегда ли он был таким? «Пёрся» ли куда раньше? Память по-идиотски услужливо предоставляла эпизоды, когда Семён стремился к чему-то, пытался что-то изменить. Но с высоты прожитых лет он тогдашний виделся себе еще большим кретином. Ретроспективно прослеживая биографию, Кошкин задерживался на судьбоносных развилках жизненного пути и размышлял, не здесь ли определилось его нынешнее состояние. Но, по всей видимости, идиотизм преследовал Семёна с момента рождения. Уже постольку, поскольку его угораздило появиться на свет. Вероятно, произошла ошибка и на его месте должен быть другой, с четкими установками и целями. А Кошкин подвернулся под горячую руку и не успел получить инструкций. А то и по пьянке – обычное ведь дело. Правда, некоторые религии проповедуют, что человек приходит в наш мир по собственной воле, выбирая и время, и место, и родителей. Но, если исходить из подобных утверждений, то неоспоримо получается, что Кошкин был идиотом еще до рождения. Это тоже мало настраивало на оптимистический лад. Значит, он шляется по вселенной Бог знает сколько и всё не может набраться хотя бы толики мудрости.  

- А вдруг – страшно представить! – это не первая моя вселенная? – холодел Семён.  

- Вот в чем вопрос!  

Преклоняясь перед гением Шекспира, Кошкин порой всерьез пытался «быть» и успел наломать порядочно дров. Но чаще он затаивался в «небытие» и от тоски и скуки пил до первых глюков. И так, кругами, его жизнь продвигалась незнамо куда.  

Роль идиота, вселенского выродка, пусть и обидная, по привычным меркам, внушала определенностью. А мерки можно и перемерить. Кроят же люди историю кто во что горазд и как кому выгодно. Вчерашние герои оказываются подлецами и душегубами, гении – самовлюбленными эгоистами и, опять же, душегубами, но еще более плодовитыми и изощренными. Амплуа идиота ничуть не зазорнее прочих. Всё зависит от таланта и трудолюбия.  

Жаль только, что осознание собственной роли часто приходит настолько поздно, что достойно играть ее не остается ни сил, ни желания и ни времени. Это называется «просрать жизнь».  

Утвердившись в идиотизме, Семён вздохнул с облегчением. Отпала надобность постоянной самоидентификации, унялась бесконечная рефлексия. Большинство прежних проблем предстало в смехотворной никчемности и мизерности. Зато многие мелочи высветились бриллиантами чистой воды.  

Открывались манящие горизонты, и оставалось найти сцену с идиотской вакансией. Хотя безработный идиот – более естественно, чем идиот, облеченный полномочиями и – Боже упаси! – властью. Но жить-то надо.  

Зато теперь на вопрос «Ты что, идиот?» можно было вовсе не обращать внимания и с приветливой улыбкой «переть» по своим нуждам без сомнений и угрызений совести. Ничего личного – роль такая. Хорошо смеётся тот, кто смеётся…  

Кстати, откуда известно, что последний смеётся хорошо? Если он именно последний, то кто очевидцы? Может, он воет от ужаса одиночества и своего непроходимого идиотизма.  

Каждый ребенок названный  

Валентином, обязательно  

становится одиозным поэтом.  

(Саддам Хусейн)  

Думаете это глупость? Ничего подобного. Мой сосед Валентин, например, обнаружил в себе похожий дар уже тогда, когда, вздыхая и путаясь в пуговицах, первый раз самостоятельно сменил себе подгузник. В тот же день, придя из школы, он написал первую партию чувственных откровений и, переосмыслив жизненное кредо, уже к вечеру посвятил себя в стихотворцы. С трудом достигнув зрелого возраста, Валентин женился, совершил несколько поэтических подвигов и, наконец, доведя старуху-соседку до инсульта декламацией стихов из сборника «Вящий», окончательно утвердился в поэзии.  

Однажды, в субботу вечером, ровно в 19-00, когда Валентин, как обычно, призывая на помощь святых угодников, пытался срифмовать слово «Пыль» со словами «Центральный рынок», в его дверь постучали. Оттолкнув супругу в сторону, поэт сам бросился открывать дверь.  

Вошедший более напоминал прощелыгу, нежели творца, но дикий взгляд и заляпанные краской ботинки давали право надеяться, что это, как минимум, типичный самобытный художник – универсал, награжденный олимпийскими богами даром живописца за самоуверенность в искусстве.  

Это был некий Н.Ю. Заклепкин. Сей мастер кисти и цветных мелков, целых три года рисовал самую вдохновенную свою работу, и вот сегодня, когда последний мазок ознаменовал окончание упорного труда, он решил немедленно показать ее лучшему другу.  

Раскрыв объятья, поэт приветствовал старинного приятеля. Смутившийся Заклепкин еще сильнее прижал к груди свое творение, затянутое в коричневую оберточную бумагу. После торопливого рукопожатия и скомканных любезностей, они прошли в единственную комнату поэта и остановились перед столом. Картину было решено поставить на самое прозаичное место в комнате – на подоконник, между кактусом и пластилиновым Иисусом на подставке: так, было удобней пить и одновременно осмысливать увиденное, не вращая при этом глазами.  

Пока Валентин с Заклепкиным пытались найти оптимальный ракурс и угол наклона картины, жена поэта – Екатерина, работающая поварихой в яслях и одновременно подрабатывающая музой творческой экзальтации, пыталась расставить на столе закуску, два литра водки, килограмм надкусанных котлет и прочую снедь.  

И вот, все готово для встречи с прекрасным!.. Хотя, еще нет. По черепу взволнованного Заклепкина вдруг поползли сомнения. Он мялся, не решаясь оголить перед зрителями свое искусство, и Валентин понимающе предложил перед просмотром очистить мозг от всего суетного, а проще говоря, выпить по сто грамм за художественный вкус и предвкушение. Заклепкин выразил безоговорочное согласие громким мычанием.  

Лишь только сели за стол, как Валентин вдруг вскочил и бросился к подоконнику, чем напугал художника до паралича сердца.  

- Я чувствую это! – воскликнул поэт. Едва сдерживая накал неуемных страстей, он прикоснулся к оберточной бумаге щекой и закрыл глаза.  

- Боже, какой запах – ты чувствуешь?  

Заклепкин понюхал стол, тарелки, сковороду с котлетами.  

- Нет…  

- Это запах магического искусства. Запах…  

- Краской воняет, – определила повариха и ловко разлила водку по баночкам из под детского питания.  

Первую баночку выпили стоя и очень торжественно. Сразу же после этого, Заклепкин словно пьяный фокусник, дрожащими руками, снял с картины обертку. Зрители вытянули шеи и напряглись.  

Да, посмотреть было на что. На листе ватмана в позолоченной раме, детской акварелью, был изображен, нарисованный по квадратикам, голубь. Самый обычный голубь, каких на каждой помойке сидит десяток – и все чего-то жуют.  

Нарисованный голубь, с раздувшимися как у хомяка щеками, тоже что-то держал во рту, но композиция картины не давала понять что именно. Выпученные глаза голубя смотрели в разные стороны: было видно, что портретируемый голубь прошел сквозь все невзгоды судьбы и так и остался калекой на всю жизнь.  

Наступила волнующая пауза. Заклепкин замер в ожидании. Валентин, не отрывая пронизывающего взгляда от картины, закурил. Пыхнув дымком папиросы в голубя, он медленно изрек:  

- Ты гений! Нет, правда, такая глубина и…. Я чувствую прилив вдохновения!  

- Это символ, – скромно отметил художник. – Точка пересечения духовного мира эээ…птицы и моего понимания эстетики.  

Такой ответ мог означать только одно: художник и сам не уверен – кого или чего именно он нарисовал. Но, слава богу, никто ничего не понял.  

- Я, видишь ли, изобразил динамику условно-конкретного образа, – пустился в объяснения Заклепкин. – Его неповторимые индивидуальные черты. И что удивительно, такая убедительная поза и резкость движения характерны для раннего Мане!..  

Заклепкин слегка покраснел, но, решив, что вряд ли кто из присутствующих видел работы раннего Мане, быстро успокоился.  

- А квадратики – это?.. – полюбопытствовал поэт. Заклепкин уже собрался, было, брякнуть что-то про Пикассо, но к счастью, Валентин его опередил.  

- Я думаю, что квадратами ты подчеркнул сущность кубизма, – «догадался» поэт и тут же процитировал сам себя: «Еще пылали надо мною тучи, когда моя душа воспела хаос и смятенье. Страдая от…»  

Резко прервавшись, он закрыл левой рукой мокрые от слез глаза, а правой, исступленно, словно отгоняя от себя мух, замахал на голубя.  

Заклепкин смутился. Он не ожидал, что его смелый эксперимент над животными произведет такой фурор.  

- Рисовать он не умеет, – хмуро констатировала повариха, но ее никто не слушал – оба деятеля искусства сверлили взглядом ватман в надежде придумать что-нибудь умное и красноречивое.  

- Я считаю, что мне удалось в его взгляде выразить психологический мир птицы, погруженной в глубокие размышления о будущем, о будущем своей страны… – тут Заклепкин понял, что говорит полную чепуху, и постарался сменить тему: – Давайте выпьем за поэзию!  

Хозяева моментально оживились и, чтобы не терять времени даром, разлили водку в граненые стаканы. После того как напряжение трезвости исчезло, обсуждать искусство стало легче, а нужные слова подбирались сами, в порядке пригодном для понимания. Когда же все популярные цитаты были пересказаны, а водка почти закончилась, разговор плавно перешел в иное русло.  

- Я тебе так скажу, – вальяжно сказал поэт, – умеешь ты изображать! Мне фактура нравится, особенно на клюве. Такая, такая.… А чего у него там во рту? Похоже на мышиный хвост…  

- У кого? – тупо спросил Заклепкин.  

- У голубя твоего! У кого ж еще? Вон, сам посмотри.  

Поэт был абсолютно прав! Первоначально, источником вдохновения для Заклепкина послужило чучело совы – экспонат краеведческого музея, где художник делал наброски. Чучело, являло собой ядро композиции под названием «На охоте», состоявшей из трех предметов: совы поедающей мышь, стоящей одной лапой на трупе голубя, и, собственно, самих трупов мыши и голубя. Естественно, художник постарался точно отобразить характерные черты всех троих особей, хотя и намеревался нарисовать что-то одно.  

- Ягель… – ляпнул Заклепкин первое, что пришло ему на ум.  

- Ягель… – в раздумье повторил Валентин, подозревая, что от него что-то скрывают.  

-Как олень! – прокомментировала повариха радостно.  

- И глаза такие…. Такое ощущение, что его сейчас стошнит, – продолжал поэт, изучая голубя на предмет окончательного диагноза.  

- Может он в этот момент о поэзии думает, – обиделся Заклепкин.  

- Вот этот вот, думает только о том – где бы еще пожрать, и кому бы нагадить на голову, – тыча пальцем в картину, объявил поэт, начисто перечеркнув идею Заклепкина о его внутреннем понимании эстетики. После этого, он отмел смысл голубиного существования, как таковой, приводя в доказательство примеры из личной жизни.  

- Да, голуби – это самые тупые птицы на планете, – согласился художник с неохотой. – Но мой голубь – особый.  

- Почтовый, что ли?  

- Нет, умный! – возразил Заклепкин сварливо.  

- Как собака? – восхищенно спросил поэт и попробовал воссоздать в своем мозгу по квадратикам какую-нибудь птицу, живо интересующуюся современной поэзией, но его измученная стихами фантазия предложила сделать выбор лишь между страусом и носорогом. Валентин загрустил.  

- Намного умней собаки! – убежденно доказывал Заклепкин. – Разве это не видно по его лицу? Я назову эту картину: «Голубь»…  

- Умный голубь! – подчеркнул поэт.  

- А еще, подпиши: «умеет читать по слогам и писать лапой», – ядовито предложила повариха. – А то ведь по его роже не поймешь – умный он или нет.  

- Не умеет он читать и писать – он о судьбе страны думает! – защищался Заклепкин; он перестал понимать шутки еще две рюмки тому назад, и поэтому со всей серьезностью продолжал:  

- Он думает о мире, о людях…  

- Ну и дурак! – сделала вывод повариха.  

Тут Заклепкин не выдержал, и, взмыв со стула как неуправляемый реактивный снаряд, взорвался сразу же после набора высоты.  

- Да, мой голубь может и дурак! – вскричал он. – Да только я, завтра же, продам его за две сотни. А почему бы нет? Какой-то Малевич, который вообще рисовать не умел, стоит миллионы, а ведь все его персонажи – это кучки дерьма, разбросанные по холсту, а мой голубь хотя бы на голубя похож. Так почему я живую птицу не смогу продать за две сотни?  

- Голубей сейчас везде полно, – справедливо заметила повариха.  

- Только, конечно, не таких умных, как этот, – заступился за друга поэт. Заклепкин шатаясь, подошел к подоконнику, обнял свое творение и, едва не срываясь на фальцет, прошептал: – Прощай!  

- Это так трогательно, – расчувствовался поэт и, встав по стойке «а-ля Маяковский», стал зачитывать небольшой отрывок из только что созданного: «Стая птиц несла меня в свои владенья. Стая голубей и уток. А вожак в ней самый сильный голубь – человеческих рук творенье…»  

На слове «творенье», Валентин патетически взмахнул рукой, чтобы в изящном жесте указать на героя поэмы и, случайно задел ладонью нанизанную на вилку котлету, которую повариха уже приготовилась отправить себе в рот.  

Повинуясь направлению удара, котлета, словно теннисный мяч понеслась точно в лицо художника, неся на своих подгорелых боках смерть и разрушения.  

Спасаясь от надругательства, Заклепкин извернулся как змея и выставил перед лицом свое изобразительное искусство. Раздался смачный шлепок, и голова самого умного голубя превратилась в излюбленный персонаж Малевича. Повисев немного, котлета отклеилась и медленно сползла к основанию рамы, оставив после себя грязный маслянистый след.  

Вообще-то, голуби любят побаловать себя говяжьими котлетами, но целую порцию еще никому не удавалось проглотить за раз, даже самому продвинутому из них. И видимо, только поэтому у акварельного голубя взгляд сначала обалдел, потом окосел, проследил за упавшей на пол котлетой и медленно потух. Его голова, еще недавно бесстрашно глядевшая в будущее и будущее своей страны, расплылась и стала опускаться к лапам.  

Вот теперь, творчество Заклепкина можно было с уверенностью назвать смелым экспериментом. Но сам автор так не думал. Перевернув к себе изображение, он задрожал всем телом, и заклекотал на голубином языке. От этой сцены у Валентина чуть не произошло раздвоение личности. Держась руками за сердце, он, не сходя с места, прогарцевал перед художником танец Буденного, всеми мышцами лица выражая раскаяние и, неуместное в данный момент, искреннее соболезнование. Но было тщетно – Заклепкина контузило. И сколько бы не плясал перед ним поэт – деформированный мозг художника упорно ни на что не реагировал.  

Устав скакать, Валентин закончил свое выступление бодрой фразой:  

- Но ведь жизнь продолжается?! Ведь, правда?  

Нет, не правда. Заклепкин уже мысленно рыл себе аккуратную могилку на городском кладбище и готовился к таинству погребения.  

Первой, пришла в себя повариха и, оценив место предполагаемой схватки, постаралась в кратчайшие сроки развести противников по углам, или по домам, – как получится.  

- Пойдем, я тебя провожу, – сказала она и положила руку Заклепкину на плечо. Раздавленный любитель голубей молча подчинился.  

Лишь в подъезде, Заклепкин опомнился и, сделав зверскую физиономию, процедил стоящей в дверях поварихе:  

- Передай этому стихоплету, этому ничтожеству…  

Вдруг, за спиной у поварихи раздался надрывный вопль опороченного поэта:  

- Он меня никогда не простит!  

После чего показался сам Валентин и, оттолкнув супругу в сторону, он жалостливо всхлипнул в лицо Заклепкина и, как взбесившийся павиан, бросился на шею другу. Заклепкин в ужасе отшатнулся и, не удержавшись на ступеньке, кубарем покатился по лестнице. Уже перед финишем, он почувствовал резкую боль в правой руке и отвратительный хруст, после чего потерял сознание.  

Очнулся художник уже на носилках, когда врачи скорой помощи, почему-то ногами вперед, выносили его из подъезда. На его сломанную правую руку была наложена импровизированная шина, наспех сооруженная (по совету Валентина) из нижней части рамы и клочка ватмана с изображением растопыренных голубиных лап. Левой рукой художник крепко сжимал оставшуюся часть произведения.  

Осмотрев свое исковерканное тело и обе части волшебного портрета, Заклепкин впал в депрессию. Он решил немедленно бросить такое опасное занятие как рисование и стать паломником – педагогом, или жениться, все-таки, как обещал, и во что бы то ни стало отравить Валентина стиральным порошком. Улыбнувшись последней мысли, Заклепкин стал медленно успокаиваться, как вдруг, сзади, он услышал:  

– Прощай мой друг. Сражен котлетой наповал, ты умер не напрасно…  

- Быстрее! – прохрипел Заклепкин, но было уже поздно...  

Сраженный наповал взмахом поэтической руки, один из врачей потерял равновесие, и вот уже клубок из тел и носилок, подпрыгивая на ступенях, промчался по лестничному пролету и, вылетев за дверь подъезда, раскололся на четыре неровные части.  

«Прощай мой друг! Сломал себе ты кости не напрасно. Ведь больше ты не сможешь рисовать. И это хорошо, я даже бы сказал – прекрасно!»  

2005г.  

Там будет город.  

Там, за поворотом.  

Поворотом дороги, судьбы, неба.  

Не сегодня, не завтра, и даже не на следующей неделе, но – обязательно будет.  

А в городе том сад. И в том саду, конечно же, конечно – животные невиданной красы.  

С четырьмя лапами, с хвостом трубой, в нежных меховых шубках.  

Белоснежные фарфоровые статуэтки с изумрудными глазами.  

Плюшевые рыжики с квадратными мордами, похожие на маленьких медвежат и насупленно глядящие из-под бровей.  

Глянцево-черные пантерки – изящные, маленькие, но от этого не менее опасные.  

Кошки, кошечки, котики, кисоньки, котейки, котярочки.  

Это они – украшенные шрамами, полученными в боях за прекрасных дам, седоватые коты-разбойники с нахальными желтыми глазами, обходящие территорию сада с грозным видом вольнонаемных секьюрити.  

Это они – наряженные в белые носочки и в белоснежные нагруднички дамы кошачьего роду-племени, прищуривающие в томном кокетстве голубые, зелёные, золотистые глазки.  

Это они – стайки, группки, парочки забавных непоседливых котят, которые отваживаются задирать нос и нападать в игривой агрессии и на надменных секьюрити, и на напыщенных дам. Этот детский сад резвится в святой уверенности, что им можно всё, и мир, естественно!, устроен только ради них – отважных и радостных покорителей кошачьей вселенной.  

И разговоры-разговорчики, беседы-беседушки: ругательные с пронзительно-утробными воплями выяснения отношений; интимные мурлыкания на карнизах дворцовых переходов (да-да, в саду есть светлый и просторный кошачий дворец, похожий на большой пряничный домик); требовательные мявканья по поводу наступления времени завтраков, обедов, ужинов и приятных в своей неожиданности перекусов с выдачей колбасных мышек и взбитых сливок, уложенных в формочки в виде птичек и собачек.  

Царство кошек. Кошачий город. Кэтбург. Киттэнвиллидж.  

Затейливые решётчатые ворота, чьи вензеля изображают хвостатых-полосатых во всех видах и ракурсах. Хочется подойти поближе и пробежать пальцами по замысловатым узорам. Вдруг это принесёт удачу?...  

Солнце клонится к западу, розовое сияние прикасается тёплой ладошкой к лицам. Разве не так, разве эти мордочки – не лица простоты и бесхитросности? Детская распахнутость глаз и умиленность во взорах больших двуногих существ со стороны выглядят довольно забавно. Но это со стороны! А по сторонам никого нет, кроме нас.  

Ты и я – мы. Мы и кошки. Кошки и мы.  

Зайдём туда? Будем как они? Будем как дети?  

А помнишь ту картинку, где два хвостатых пушистых существа спят, обнявшись лапками?  

Наивность сюжета похожа на этот волшебный вечер, который зовёт войти в ожидающую ночь, чтобы… Чтобы что? Чтобы всё-таки увидеть небо в алмазах и заслушаться соловьиными трелями? Чтобы обрести истинных себя? Чтобы, крепко держась за руки, уйти по дорожкам сказочного сада от тех, чьи души высушены и приколоты булавками к деловым костюмам? Как же жаль их, ежедневно бредущих по дорогам других, пыльных, каменных, жарких и смрадных городов! Городов страны с жестяным скрипучим названием «Наша Жизнь»…  

А он есть, конечно есть – этот город. И этот сад. Именно этот, именно такой, каким я вижу его сейчас. Правда, в другой стране. Под другим солнцем, под другим небом.  

Я иду к нему – давно и долго.  

Я верю, что и ты идёшь туда.  

Наверное, другой дорогой, но и она из тех, что приводят в тот самый вечный Рим. В вечный Рим праздника, сказки, радости и верной, чистой, нежной и бескорыстной любви.  

Я верю.  

Я жду.  

Я знаю.  

Я – иду.  

Первое четкое осознание себя в мире у меня связано, конечно, с родителями. А еще с Ташкентом. И детской железной дорогой.  

Мне, наверное, года два или три. Я у мамы на руках. Они очень мягкие, уютные, мне удобно на них сидеть. Всё и всех видно. Я, шустрая, озорная, с глазками-смородинками и почему-то светловолосая, верчу головой и сама кручусь точно юла – вокруг всё так красиво, интересно, ново.  

А картинки меняются как в калейдоскопе.  

Вот мы ждем своей очереди – среди прочих желающих пообедать в открытой чайхане, уличной кафешке, как бы теперь это назвали.  

Кто бывал в Средней Азии, вряд ли сможет забыть эти чайханы. Дразнящие, волнующие обоняние и вызывающие обильное слюноотделение запахи разносятся далеко окрест! Еще бы! У блюд, приготовленных на улице, на открытом огне, особенные ароматы. Они перемешиваются с запахами лета, зноя, цветов, брызжущей в нос пузырьками газировки с сиропом...  

Что ни блюдо, то сказка! Золотистый плов с солнцем, нашинкованным в виде кусочков желтой и оранжевой моркови. Прозрачная наваристая шурпа. Лагман из тянутого теста, горкой наложенный в кесу. Румяная самса, испеченная в тандыре. Сочнейшие манты, в которых лука столько же, сколько и мяса. Шашлык...  

О, шашлык – это просто песня! Ароматы дымка, маринада, лука, взбрызнутого капелькой уксуса, я до сих пор люблю даже больше, чем сами пряные кусочки мяса. И пусть они порой бывали чуть жестковаты или жилисты. Ерунда! Все равно – вкуснотища невообразимая!  

Что именно отведали мы в тот запомнившийся мне день – теперь уже стерлось из памяти. Наверняка это было вкусно! Как и фруктовая мороженка в картонном стаканчике, которую мы с мамой съели деревянной палочкой. Эта розовато-лиловая, прохладная, с легкой кислинкой масса мне очень понравилась. А вот попросить добавки я еще не умела.  

Следующая картинка калейдоскопа – катание в поезде детской железной дороги. Она, кстати, и по сей день расположена в парке на Комсомольском озере. Я и позже не раз «путешествовала» в этом «экспрессе», и меня всегда поражала серьезность юных «железнодорожников». Проводник, кондуктор, контролер, помощник машиниста – они не играли, нет! На их лицах читалась такая ответственность, озабоченность, чтобы детки не высовывали руки и головы в окна. Они по нескольку раз проверяли билеты, хотя входящих или выходящих не было – все ехали от начальной до конечной по кольцевой дороге.  

Ребятня, принявшая условия игры, была тоже серьезна, старательно не баловалась, изжульканные уже порядком билеты показывались исправно.  

Помните, когда раскачаешь качели-лодки очень сильно и – как с горки, – задержав дыхание, вниз, помните, как замирает сердце?! Вот и катание на катере по озеру – тот же восторг, та же острота ощущений! Я, на коленях папы, визжу от радости и оттого, что брызги прогретой жарким солнцем воды летят в мордашку. Страха нет, ведь я еще не знаю, чего следует бояться. Да и какой страх, когда рядом мой большой и сильный папа!  

Еще было колесо обозрения, которое, мне, крохе, показалось, вознесло нас прямо к небу. С высоты было видно и озеро с лодками, и железную дорогу, и разноцветные карусели, и деревья, подстриженные в виде животных. Эти зеленые фигурки как живые двигались вслед за нами.  

Что было дальше? Наверное, я, переполненная впечатлениями, уставшая, увидевшая и узнавшая за этот день так много нового и чудесного, просто уснула на папином плече.  

Конечно, были, и не раз еще, поездки в этот замечательный парк! Но эта, самая первая, сохранилась в памяти навсегда. С тех пор я помню себя. Своих родителей. Я впервые тогда узнала, как прекрасен этот мир. И пусть давно уже нет в нем моих дорогих родителей, память о них жива всегда, как и воспоминания о том чудесном дне из детства...  

Ташкент, родители, железная дорога...  

Комната. Обычная комната: потолок, четыре стены и пол. В ней нет ничего особенного, но она является частью дома, расположенного в странном месте. В месте, до которого мгновенно может дотронуться мое воспоминание и в два счета дотянуться телефонный провод, хотя поезду до него 38 часов езды.  

Комната была просторной, светлой и служила нам с женой спальней. Кроме этого, она выполняла функцию убежища, скрывающего нас от постоянного контроля родителей; так как жили мы все под одной крышей. Из широкого массивного окна открывался вид на криволапый яблоневый сад, редеющий с каждым годом все больше и больше от наступающих на пятки стройных и твердолобых многоэтажек. Как хорошо было сидеть в этой комнате, во время снежной зимы, когда за прозрачной границей стекол, медленно вырастали пустынно-белые холмы, когда ветер терял свою призрачность, и можно было разглядеть все его беспрерывно меняющиеся изгибы. А летом, спрятавшись от зноя в наглухо закрытой комнате, под прохладной тенью кондиционера, смотреть всё в то же окно, где ветер снова материален, но уже не от слепяще-белого снега, а от сухой, режущей глаза, пыли. Или приятно было, лежа в теплой, мягкой кровати, слушать звонкое дребезжание жестяной крыши, на фоне тысячеголосого бормотания ливня, просыпаясь и снова проваливаясь в бесконечно длинный сон.  

Теперь в этой комнате укрываются от южного зноя родители. А мы далеко и одни. Незнакомый город, незнакомые люди. Чужая комната...