Тем, кто ни разу не попадал внутрь кита, будет сложно меня понять. Свой рассказ я адресую все-таки группе людей, которые там бывали. Перво-наперво, ни в коем случае не надо устраивать истерики. Следует понять, что это еще не конец света, хотя темень там, конечно, основательная. Дышать лучше сразу начинать ртом, потому что обитающие там ароматы способны в два счета помутить любой рассудок. Это не в коем случае не упрек в адрес кита, скорее, претензия к устройству пищеварительной системы в целом. Ибо нам не дано, в конце концов, оказаться в желудке барана или, скажем, щегла, но как мне представляется, там отнюдь не лучше. Итак, мы внутри кита. Я говорю «мы» неспроста, так как в 4х случаях из пяти там действительно оказывается кто-нибудь еще, какой-нибудь растерявшийся и, возможно, потерявший самообладание человек, который, несомненно, на ура воспримет ваше появление. Если это юная и заплаканная девушка -–можете смело записывать ее в дамы сердца, если это привлекательная леди средних лет – что ж, попытайтесь ее охмурить. Стоит только спеть что-то вроде «жил отважный капитан», в меру расточительно попользоваться оказавшимися у вас спичками – и она уже будет крепко держать вас за локоть. Если же вашим спутником, не дай бог, конечно, окажется лысеющий владелец рыбной лавочки, попытайтесь, по крайней мере, относиться к нему по-человечески. Его благодарность не будет иметь границ.  

И все-таки, если вы встретите в ките женщину, советую не слишком увлекаться флиртом и милой болтовней, так как чрево кита – это вам не скамеечка на Елисейских полях, здесь сыро и легко можно простудиться. Хотя любители острых отношений, не спорю, найдут в этом особую прелесть.  

И, пожалуйста, не вырезайте в ките свои инициалы! Это же глупо.  

Я завидовал ей во всем. Еще когда я увидел ее в первый раз, она просто поразила меня своей волнующей походкой, и я подумал, что если бы я был женщиной, то мне просто непременно нужна была бы такая походка – иначе зачем все это? Легкое чувство зависти охватило меня при виде переливчатого струения платья у ее бедер, а уж то, как она перемещалась с пяточки на носочек – и вовсе наводило непонятную тоску.  

Когда я узнал ее поближе, я стал завидовать ее остроумию и прозорливости; тому, как она точно называла вещи своими именами, как смело и искренне выговаривала непонятные для меня слова. Я завидовал даже теплу, исходящему от ее плеч и шеи, которое я ощущал во время нередких поездок в одном лифте. И, возможно, завидуя ей в том, что она вот-вот впорхнет в свою квартиру и останется – ах! – наедине с самой собой, я все чаще и чаще желал лифту застрять – и тут же раскаивался в своем черном желании, когда она вновь исчезала за красивой дверью.  

Тоскуя вечерами, я говорил себе, что зависть, возможно, не самое плохое в мире чувство; скажем, жадность или жестокость я находил гораздо более омерзительными, но все равно мне становилось мучительно стыдно, когда во время наших бесед она внезапно умолкала и внимательно вглядывалась в меня, должно быть, чувствуя мои дурные мысли.  

Понемногу я дошел до того, что завидовал ей, даже не будучи с ней рядом; более того, именно в такие часы чувство зависти становилось особенно невыносимым. Я знал, что вот так завидовать и желать все эти вещи, все ее прекрасные достоинства, эту походку, этот лукавый и умный взгляд, это струение платья, это тепло, поднимающееся от плеч, глупо и вовсе даже не по праву; она, в конце концов, женщина, а я мужчина и не должен претендовать на все это, но!.. Ничего не мог с собой поделать.  

И когда она однажды зашла ко мне на чашку чая ( а я в последнее время, завидуя ее вкусу, стал пить только самый лучший чай), моя зависть окончательно подавила чувство такта, и я путано и туманно покаялся-таки ей во всем, завидуя при этом, как она тихо и пристально умеет смотреть...  

А знаете, что я скажу? Не такое уж и плохое чувство, эта самая зависть.  

Ты прямо так и сказала мне: «Пока. Я не вернусь». И без того тусклое освещение прихожей стало еще тусклее. Ты подошла к зеркалу и, не меняя строгого выражения лица, стала прихорашиваться. Я опустил голову – взгляд как-то само собой сфокусировался на отвисших коленках трико, а затем – на дырявых тапочках. Какой жалкий! Я отвел глаза в сторону. И только тогда понял суть происходящего – около стены стояла твоя дорожная сумка. Вместительная, черная с желтыми надписями. Я поднял на тебя вмиг остекленевшие глаза. Ты не раздумывала, ты уже все решила, поэтому просто взяла сумку обеими руками, раза два цокнула каблуками и захлопнула за собой массивную дверь. Несколько секунд я стоял в оцепенении. А потом быстро сбросил тапочки, надел, не зашнуровывая, ботинки, накинул куртку. И побежал за тобой. В тех самых жалких трико с отвисшими коленками! Догнав, я попытался выхватить твою сумку, чтобы помочь донести до автобуса (ничего глупее не придумаешь), но ты грубо оттолкнула меня. Я должен был понять, что ничего уже не изменишь, что нужно отпустить тебя к другому. И забыть. Навсегда. Но как-то не получалось. Я все равно нелепо бежал за тобой, пытался выхватить сумку, поскальзывался и падал в темную осеннюю холодную грязь.  

Нормальный мужик в моем случае взял бы водки. Но ты называла меня тряпкой. Ты как всегда права, любимая. Потому что если бы я выпил в тот день водки, сошел бы с ума сразу. А так…  

Я закрыл входную дверь, прислонился к ней спиной и медленно сполз вниз. Со вздохом закрыл глаза. Вокруг чернеющая пустота. И больше ничего. Все произошло так быстро, как быстро тогда стучало мое сердце.  

Она ушла.  

Ушла.  

Ушла.  

Я открыл глаза и долго смотрел бессмысленным взглядом на стену, около которой еще совсем недавно стояла твоя сумка. Я почему-то начал вспоминать, что на ней было написано, но так и не вспомнил.  

Потом я незаметно для себя очутился в комнате. Лег на диван. Лежа на спине думал о тебе. Вспоминал самые счастливые моменты нашей жизни, и мечтал о том, чтобы жизнь с Ним у тебя была лучше.  

В последующие вечера, также лежа на спине, я просил у шершавого потолка ответа на вопрос: чем же Он лучше меня? Ответ возник в голове тут же. А ничем Он не лучше. Просто тебе стала больше не нужна моя нежность.  

В один из таких вечеров я превратился в маленького человечка. И полетел к тебе.  

Сначала я жил на твоей голове. В коротких волосах. Дышал ими. Чуть было не впал в зависимость. Потом шептал тебе о своей любви на ухо. Но ты ничего не слышала. У тебя была семья. Появились дети, которых Он называл спиногрызами. А ты нянчила их, может быть, даже жила ими. Я тоже качал кроватку (сначала мальчика, потом девочки), когда ты усталая засыпала. Я рассказывал им сказки. И обещал прилетать каждую ночь на маленькой звездочке. Еще мальчику я обещал подарить собаку как у Электроника, девочке – радугу. А когда засыпали и дети, я залезал тебе в ухо чтобы попасть в твои сны. Но ты меня, конечно же, не видела. В твоих снах часто, когда ты бежала по подсолнечному полю, подсолнухи тянулись не к солнцу, а к тебе. А я такой же маленький, каким улетел к тебе в тот вечер, прятался всегда именно в тот подсолнух, который ты срывала. Я не хотел досаждать тебе. Потому что любил тебя всю свою жизнь.  

Ты отколупывала одну семечку, быстро-быстро жевала ее, бережно раскрыв пальцами молодую кожуру, и прижимала нагретый цветок к груди. Мне только этого и надо было. Я незаметно перебирался на твою одежду, взбирался на короткоостриженную голову. Ты бросала подсолнух и бежала дальше. Я сидел на твоих волосах и глотал огромными порциями теплый ветер счастья.  

А Он приходил с работы, говорил банальные вещи, ужинал, ложился спать, а утром опять уходил на работу. Такой смешной Он и нелепый. Но самое ужасное – это то, что у вас все было хорошо. Вы были довольны друг другом.  

Последнее время я жил у тебя на ресницах. Качался. Раздвигал, словно перья. Дул в твои глаза. Ты щурилась, как щурилась, когда заигрывала со мной. Я заливисто смеялся. В один момент, я даже подумал, что ты услышала мой смех. Но нет. Это ты прислушивалась, что же там натворил твой проказник сын…  

Однажды ты часто заморгала. Наверно, в глаз попала соринка. Или ты все-таки почувствовала меня и решила сбросить. Ну я, конечно же, и сорвался. И полетел вниз, раскинув руки…  

Врачи говорят, что я здесь надолго. А Маленький принц (сосед по палате) вчера сказал, что мне еще повезло, я же жив. Ведь люди, падая с ресниц, часто разбиваются насмерть.  

Вот интересно: можно ли мерить жизнь кошками? Ведь вроде бы нет.  

Одна кошка живёт у тебя два года, и в один прекрасный весенний вечер сигает в открытое окно, – ты живёшь на первом этаже, – чтобы никогда больше не вернуться. Ты почти сразу же заводишь себе другую, надеясь, что она будет точь-в-точь как первая: чёрная, с неодинаковыми белыми носочками на лапах и задумчивым выражением искристых кошачьих глаз. Но вторая кошка ведёт себя настолько невыносимо: повсюду безостановочно гадит и нещадно дерёт обои, что как ты не настраивался всё терпеть, в конце концов наступает день, когда ты уносишь её к себе на работу, утешаясь мыслью, что ведь там она всё равно будет у тебя на виду. Однако, из твоего, психотерапевтического отделения сёстры постепенно выживают её к физиотерапевтам, где нет палат с больными и вроде бы побольше «ничейного» пространства, но скоро она оказывается уже в административном корпусе, и уже оттуда её с позором изгоняют, – за те же гадости, – уже окончательно на улицу. Где ты и встречаешь её однажды, чтобы увидеть в последний раз – грязную, с разодранным ухом, однако, непохоже, чтобы несчастливую.  

Потом довольно долго кошки у тебя нет вовсе. Ты переезжаешь, да и предыдущие опыты забыть не так-то просто. Но однажды жена с дочерью приносят домой крохотную рыжую плюгавинку. Спасает то, что она ни в чём не похожа на первую: та была привязчива, капризна и демонстративна; эта – боязлива, диковата, зато на диво умна и благовоспитанна. С ней ты живёшь долгие (для кошки) тринадцать лет, до самой её смерти, которая приводит тебя в неуютное состояние первой семейной утраты. Новое для тебя состояние, и от новизны неожиданно острое.  

Потом наверное, – да что там наверное, – обязательно, – у тебя будут и ещё кошки; просто мне не хочется сейчас со всей надоедливой скрупулёзностью предвосхищать своими описаниями всю твою дальнейшую жизнь. Но в силу того, что описано уже, ответь-ка мне, дружочек: можно ли мерить жизнь человека его кошками?...  

Ты молчишь?... Ты качаешь в сомнении головой?... Ты говоришь наконец, что... нельзя?... Больно много ты понимаешь. В кошках...  

Аристотель, профессор Плейшнер, мать Тереза, Элвис, – знали ли они, что в следующей жизни станут самыми обычными разнорабочими, домохозяйкой и токарем 5-го разряда? Знал ли Билл Гейтс, что еще на прошлой неделе, привокзальный бомж «Вася – Косорез» уверовал в родство душ, после того, как увидел во сне блок-схему украденного им накануне карманного компьютера? Конечно, все знали! Потому, что если вы умны, богаты и знамениты, то любой желающий с отсутствующими характеристиками сможет назначить себя вашим духовным наследником. Но, такие случаи перевоплощений редки. На практике, самый популярный предок – это типовой дворянин с гербом, титулом, и регалиями. Возможно помещик. Европеец. Но не румын! Вредные привычки – обязательно. Высшее образование? Аж, два! Здоровье, как у быка, деньги, машина.… Какая машина? Нет, машин еще тогда не было. Девки его любили – это главное.  

- Фигня! А я был в прошлой жизни…, – Славик скорчил важную гримасу, – императором Китая, Чу…, нет, Шу! Ли Шу. А знаете – почему?  

Нет, не знаем, и знать не хотим. Уши слушателей немедленно сложились конвертом, перекрыв на время доклада все доступные информационные каналы.  

-…Эта династия двести лет страной правила! – в заключение, добавил Славик.  

- Так тебе в Китае пенсия полагается, – поддел Славика коллега по работе, – за заслуги перед родиной.  

Грузчики, включая потомка славного рода императоров, как по команде разразились громким гарканьем. Складская подсобка содрогнулась.  

- Да идите вы!.. – беззлобно бросил Славик. – Давай, наливай из новой партии. Помянем родственника, что ли.  

Разлили. Ну и запах! Технический, что ли? Ты что – разбавить?.. Продукт испортишь! В желудке само разбавится.  

- Давай, Слав, за твоего дедушку, – прозвучал чей-то тост.  

- Да идите вы! – откликнулся Славик любимой фразой, и, громко выдохнув весь воздух из легких, быстро проглотил неизвестную жидкость. Нужно было выдохнуть еще раз, но горло вдруг отказалось подчиняться. Он выпучил глаза, но это не помогло. Славик схватил себя за адамово яблоко, пытаясь руками помочь горлу протолкнуть воздух в любом направлении, и через мгновенье, с креном в 90 градусов, свалился под стол.  

- Китайцем быть не круто, – подал голос один из грузчиков. Однако его шутку никто не оценил.  

Оцепеневшие собутыльники удерживали стаканы в дрожащих руках и, оценивая подвиг Славика, живо представили себя очередными экспонатами в музее медицинских ошибок, где в витрине за стеклами, их чучела держали бы собственные печени, демонстрируя немыслимый цвет и размеры иностранным делегациям и представителям конкурирующих музеев. Выпить захотелось еще больше…  

И, тут, как всегда это бывает в мелодрамах, зазвучала трогательная музыка. Слабый луч света пробился сквозь набитый коробками стеллаж и, поиграв отблесками на сальных волосах Славика, поднялся по стене и остановился в центре грязного потолка.  

«……все..………!» – очнувшись, подумал Славик и попытался осмотреться. На его удивление привычная картина жизни была перевернутой вверх ногами и очень расплывчатой, а еще, перед самыми глазами маячило что-то похожее на хвост или хобот. Почесывая задними лапками свое туловище, Славик стал размышлять о произошедших с ним переменах.  

«Значит так: я сижу на потолке, у меня на носу хвост, у меня куча лап и крыльев, и я…. Я не человек. И еще голодный, как собака! Выходит кто я? Маленький комарик и во лбу моем горит маленький…. Фонарик? Бред! Хватит демагогии – пора подумать о хлебе насущном!»  

Славик сложил шасси, спикировал, и на бреющем полете облетел свое тело. Нет, похоже, тут полакомиться нечем. Хотя поза покойника смешная…. А, вот! Это что за десерт на глиняных ногах, со второй группой крови, резус отрицательный?! Николай Петрович! Бригадир и полевая кухня в одном флаконе, из славной династии потомственных грузчиков, – причем, каждый предыдущий грузчик зачинал последующего, с мыслью о сыне – грузчике! Такая вот глубокая жизненная колея.  

Славик облетел бригадира дважды и, зайдя с тыла, осторожно приземлился на толстую ляжку Петровича, облаченную в легкую спецовку.  

- Спасибо, Господи, за этот обед и все такое…, неважно! – торжественно пропищал Славик и быстро вонзил нос – хоботок в толстую ногу бригадира, который в этот момент предавался любимому занятию – пьяной философии.  

- Вот чем, по-вашему, человек отличается от животного? – вопрошал бригадир у коллег, показывая пальцем на труп Славика. Благородное собрание молчало, предполагая, что ответ, в любом случае, будет неправильным.  

- Неотложку вызвать? – раздалось несмелое предположение. Увы, ответ был неверным.  

- Сам очухается, – таков был правильный ответ.  

В это время Славик наслаждался вкусом бригадирских внутренностей. В отличие от грузчиков, смысл человеческой сущности Славику был ясен и понятен:  

«Очень вкусная кровь! Немного терпкая. Ага, есть четкое послевкусие, отдает чем-то.… Да, это настойка боярышника за 7 руб. 20 коп., урожай весны этого года. Прекрасный выбор!»  

- Человека и животного отличает отношение к пище, – пустился Петрович в философско-бакалейные дали. – К культуре пищеварения. Животные, вообще, бессмысленно поедают свою еду. Просто жрут ее – и все! А мы…  

- Сейчас бы чего пожрать! – прозвучал чей-то комментарий из дальнего угла подсобки.  

«Нет, я совсем не считаю это бессмысленным времяпрепровождением, – размышлял Славик, продолжая посасывать свой коктейль. Это не просто мой гражданский долг, это очень важное и достойное занятие для каждого нормального…»  

-А-а, падла!!! – вдруг взвизгнул бригадир и с размаха ударил ладонью в область укуса.  

Растолстевший и опьяневший от крови, Славик смог только приподнять голову и громко икнуть: распростертая ладонь бетонной плитой неслась на него, опережая скорость звука.  

«Чего это он? Обиделся?» – успел подумать Славик и тут же лопнул, как воздушный шарик, оставив на спецовке Петровича лишь грязное кровавое пятнышко.  

«….. вы все…….!» – первое, что пришло в голову Славика, как только он открыл глаза. Славик посмотрел вокруг: все как обычно: кругом одни курчавые овечьи задницы с короткими хвостами. Нет, что-то в этом было не совсем обычное… Но, что? Славик попытался сосредоточиться, и ровно через пять минут до него дошло, что он что-то жует, причем уже довольно продолжительное время. Трава?.. Или силос?! Или.… Тьфу, ты, гадость! Воняет-то как!  

Славик с отвращением выплюнул зеленую массу на землю и попытался вытереть морду передней ногой. Все равно, что локтем ухо чесать. «Когда я был комаром у меня это намного проще получалось», – сокрушался Славик, пытаясь достать копытом себе до подбородка. И тут его озарило.  

«Копыта! У меня есть копыта на волосатых лапах! И значит, кто я? – попытался определить Славик. – Вон, те мужики – это узбеки. Плов собираются варить. Вон те, это овцы. Это собака: от нее псиной несет за три километра. А я?.. Наверное, я баран, или…»  

Славик заглянул себе под брюхо.  

«Не, ну я знал! Конечно я баран!.. Хоть и генетически измененный, но вполне здоровый, с хорошей потенцией, и желанием плодить таких же баранов, как и я. Спасибо тебе, Господи!» – обрадовался Славик и громко заблеял. Несколько косматых голов нехотя повернулись к нему, и среди прочих любопытных, парочка голов оказалась в узбекских тюбетейках.  

«О-па! Узбеки! Ко мне идут, – Славик сопоставил рецепт плова, узбеков, свои физические и вкусовые данные, и похолодел от догадки.  

– Ну, какие же мы бараны все-таки тупые! Чего я голос подал? Сожрут ведь узбеки и не спросят, как звали. Эх, куда бы спрятаться? Хоть на дерево лезь! А как назло: кругом одни задницы – и не одного дерева!»  

«Бери этого!» – услышал Славик, встрепенулся, но через секунду, стреноженный, уже лежал на боку и орал благим матом: «…Я же невкусный, парни! Одни мослы! Да что вы, гады, делаете! Не могли консервы себе купить? Сволочи!..»  

«.…э…ээ…..» – решил Славик, тупо созерцая грязную булькающую лужу, в которой он стоял. Вообще-то, это был небольшой пруд, вырытый на краю села, но для Славика это место было всего лишь коротким водопоем во время длительного перелета в жаркие страны.  

– Кря! Кря! – с удовольствием закрякал Славик, отведав местной жижи. Он мысленно поблагодарил местных жителей за создание удачного ландшафтного проекта, обернулся на село…  

- Кря…, крестьяне, чтоб вас!.. – только и успел крякнуть Славик, как сразу же, почти одновременно прогремел залп из несколько десятков ружейных стволов, детского арбалета, и в довершение артобстрела, кто-то, не очень умный, метнул в него камень. Когда дым рассеялся, участники расстрела сгрудились на поле битвы.  

- С первого раза! – самодовольно сказал кто-то из охотников, рассматривая остатки добычи, и все остальные герои немедленно закрякали: – А я дуплетом стрелял! – Видели, как у него башка отлетела? – Да там все отлетело! – Да, одни перья – а где мясо-то? Где утка-то?.. Вот, черт, пятый раз!..  

«……., псиной воняет!» – поморщился Славик, вильнул хвостом пару раз, и зачем-то залаял на пустую белую стену.  

«Вот черт! Это же от меня воняет! – наконец догадался он, продолжая бессмысленно гавкать. – Я же псина! И я лаю! А зачем я лаю?..»  

-Э-э, заткнись, а! – громогласно раздалось над ухом. – Мы на прием к врачу пришли, да! А ты здесь балаган устраиваешь, перед уважаемым человеком.  

- На что жалуетесь? – уныло осведомился врач, с нескрываемым раздражением рассматривая Славика.  

- Слушай, друг, ты сам не видишь, да? На него мы жалуемся! На кого ж еще? – грубо ответил небритый мужчина с красными, от хронического недосыпания, глазами.  

- Значит, громко лает, – быстро догадался врач. – Долго? И днем и ночью? Две недели? И во сне? И когда питается? А когда не лает? Не было такого? А может его «усыпить», к чертовой матери?  

- Только чтобы навсегда! – немедленно согласился мужчина. – Выручай, друг!  

Славик поднял вверх морду, грустно оценил хозяина и его друга, но лаять не перестал.  

«Ты же, сволочь, Гиппократу клялся, что зверушек будешь лечить: черепашек, там, попугайчиков всяких!» – облаял он доброго доктора.  

- Попугаев мы не лечим! – неожиданно вырвалось у врача.  

- И не надо! – с готовностью поддержал его небритый мужчина.  

- Ну что, друг человека, будешь молчать или нет? Последний раз спрашиваю, – предупредил доктор Славика, наполняя шприц «снотворным».  

«А как я тебе лаять-то перестану? Думаешь, это так просто – взял и замолчал? – недоумевал Славик. – Я и сам не знаю, как остановиться».  

- Я так и знал! Не понимаешь русских слов? А это понимаешь? – с этими словами хозяин вырвал у врача шприц и недвусмысленно нацелил его на Славика.  

«Ладно, ладно! Уже молчу!», – прогавкал Славик.  

- Ну, как хочешь!..  

«………..И почему меня это не удивляет?» – почти не расстроился Славик. Он проплыл еще два метра и спрятался под полусгнившей корягой, чтобы спокойно осмыслить свое положение.  

«Ну, теперь-то я кто? Может лось или кабан? А-а, без разницы! В этом мире спокойно никем не дадут пожить. Тем более в этой реке…. А! Так значит я рыба! А какая рыба? Просто тупая, глупая рыба, без имени и фамилии. Кстати, я самец, или кто? Неважно! Главное, чтобы не промысловый. Хотя, все равно сожрут! Найдется гурман и на рыбу-карандаш».  

Неожиданно, рядом со Славиком проплыла большая рыба с длинными усами и остановилась неподалеку. Она медленно развернулась, и уставилась на Славика большими мутными глазами.  

«Чего засмотрелся, усатый! Первый раз рыбу увидел? Хм, а интересно: рыбы умеют мысли читать, а то разговаривать в воде совсем невозможно. Вот как в таких условиях размножаться? Например; приспичило мне стать отцом, или матерью – неважно – и вижу я подходящую рыбу…. А вдруг она дура дурой? Хотелось бы пообщаться перед тем, как…. Чего, ты, сказал, олень подводный?!! Какая я тебе Леночка?!».  

Мерзкая усатая рыба, как показалось Славику, прищурилась и даже скривилась в ироничной ухмылке, после чего, выпустив из пасти несколько воздушных пузырей, поплыла дальше.  

«Сам с собой размножайся, жаба усатая!» – бросил вдогонку Славик, и совсем осмелев, выглянул из-под коряги и внимательно осмотрелся вокруг. Прямо над ним, раскачиваясь, висел крючок с нанизанным дождевым червяком. Приманка как бы приглашала: «слопай меня, Славик, и наконец-то кончатся мои мучения», но, Славик был опытной рыбой и поэтому, подавив желание, поплыл в сторону, – подальше от соблазна.  

«В принципе, рыбой быть неплохо, – размышлял Славик, дрейфуя по течению, – Вот только заглотнуть бы чего, холодно, и не видно ни черта. Что там впереди делается? О! Хлебные корки. Это подкормка, и если осторожно подойти к этому вопросу… М-м, вкусно! Никогда не думал, что хлеб…. Стой! Куда?! Попался! Развели, как щуку на ржавый гвоздь…»  

- Смотрите, какой окунь! – изумился рыбак, показывая Славика друзьям. – Такое ощущение, что он меня матом кроет.  

«Ты чего, дядя! Я говорю: я желания могу исполнять! Вот у тебя жена-старуха есть? А корыто? Слышишь? Нет? А ты мысли читать умеешь? Нет? Ну, тогда…  

«……..Ну и кто я на этот раз? Опять баран?» Едва Славик взглянул на свой мех, как от страха отскочил назад и врезался спиной в стальные прутья клетки.  

«Господи, спаси! – прошептал Славик. – Я тигр. То ли малазийский, то ли…»  

Славик просунул лапу сквозь прутья и повернул к себе табличку. «Бенгальский», – прочитал он. «Так, значит, мне 5 лет, зовут Илья… Бред! Какой идиот мог так тигра обозвать? Неважно. Главное, я в зоопарке – а это значит, что на обед у меня будет телятина!»  

Славик облизнулся.  

- Это ничего не значит! – крикнул проходящий мимо служащий зоопарка кому-то вдалеке.  

«Мясистый парень», – отметил про себя Славик и, хмыкнув, визуально проверил заточку когтей на правой лапе. С виду когти выглядели идеально острыми, как бритвенный набор 5 в 1.  

- Не буду я его кормить! – упирался служащий. – Вы же сказали, что меня к кроликам поставят.  

«Эх, сожрать бы тебя за такие слова!» – подумал Славик, равнодушно наблюдая за служащим.  

- Он не кусается, – донеслось издали. – Он ручной тигр. С ним даже дети играть не боятся.  

«Ну, я вам сейчас покажу ручную черепашку!» – Славик прищурился и, тихонько откашлявшись в сторону, тонко мяукнул: «Мяу – мяу».  

- Ага! Вот видишь! – послышалось уже где-то совсем рядом. – Не бойся, открывай клетку.  

Славик еще раз мяукнул, и замок несколько раз щелкнул, открывая узкий проход в соседнее помещение, где его ждала большая миска и вежливый официант.  

- Кис, кис, – позвал служащий и подтолкнул вперед оцинкованное корыто, в котором, вместо телятины, перекатывался, словно яблочко по блюдечку, один большой кочан капусты.  

«Ну, я считаю, приговор обжалованию не подлежит, – подытожил Славик. – Суд удаляется на обеденный перерыв»…  

Следующая сцена напомнила обезумевшему директору зоопарка сказку «Красная шапочка».  

- Охрана! – вопил директор снаружи, пытаясь, сквозь прутья решетки, до смерти затыкать Славика шваброй. Чуть позже, на помощь прибежали еще двое: первый с вилами, а второй.… Вот у второго был АКМ. Щелкнул затвор.  

«Зато поел по-человечески!» – ухмыльнулся Славик, и сплюнул на пол пуговицу от джинсов.  

- Что ждете! – забился в истерике директор – Стреляйте!  

- В кого? – невозмутимо спросило подкрепление.  

- В него! – взревел директор, указывая на Славика пальцем.  

Мяукать в такой момент было уже бессмысленно.  

«……Вот это……!» Славик совсем скис, увидев свои ноги: «Куриные лапы с огромными когтями! А руки-то, тогда, какие? Нет, это чьи-то крылья. А где мои руки-то, я вас спрашиваю? Или это и есть, как бы… и руки – крылья и ноги – тормоза. Ладно! И кто я с таким дефектом?»  

Славик осмотрелся: «Так! Я в гнезде. Гнездо на скале. Скала в горах. Кто я? А кроме барана, варианты есть?.. Да, есть. Определенно, я хищная птица: орел, или корбут, то есть коршун, или этот…, ну, всех не перечислишь. Дальше – лучше. Я в красной книге, на этой высоте меня ни один гад не достанет, и я… полетел!»  

Славик с большим трудом; запинаясь об ветки и чертыхаясь, вылез из гнезда и расправил крылья: «Ну, друзья – перелетные птицы, кого не съем, того закусаю, заклюю, то есть! Э-эх!.. Вот черт, кажется, я высоты боюсь!»  

Постояв с минуту на краю скалы, Славик вдруг осознал, что его сейчас стошнит. Он покачнулся и, потеряв равновесие, камнем рухнул вниз. То ли от страха, то ли инстинктивно, Славик расправил крылья, вышел из крутого пике и налетевший воздушный поток подхватил его, словно неуклюжее летающее бревно.  

Налетав по круговой траектории два часа и не упав на землю, Славик полностью успокоился. Наступило время взглянуть на мир и на себя с птичьего полета.  

«Если люди, считают нас, орлов, умными, значит сами они глупее нас?.. Мудро! Не зря в сказках, мы орлы, как один, мудрые, и еще злые, как собаки: чуть что – сразу кусаемся. А как же – надо защищать свое мировоззрение, образ жизни, да территорию, наконец. Ведь если, какой другой сукин сын из красной книги решит, что мы – орлы… или коршуны недостаточно агрессивны и хитры – все рухнет. Сразу рухнут устои общества. Тут же, я вам обещаю, слопают всех перелетных уток, потом, вон ту отару овец вместе с пастухом, разорят все помойки в округе. Наступит апокалипсис! А потом.… Эй! Смотри-ка! Это что за «орел» залетел на мою территорию? Ведь всех же предупреждал, что вон от того хребта до той полосы – все мое. Все! Поэтому никаких компромиссов – лечу на перехват. Первый – второму: курс – полста восемь, высота – пять тысяч, расстояние – семьсот метров, объект увеличивается в размерах. И это.… И это… Боинг!..  

«…..Господи, сделай меня человеком! Пожалуйста….» Славик вздрогнул, открыл глаза и снова зажмурился от яркого света. Его куда-то несли на руках. Кругом стояли странные люди, все кланялись и странно улыбались.  

«Ваше высочество! У Вас родился сын! Примите наши поздравления!» – послышалось сзади.  

«Опять узбеки! – решил Славик и горестно вздохнул. – Господи, что ж так не везет?! С другой стороны, если я не баран…»  

- Ваше высочество! Готовы ли вы объявить правительству имя наследника?  

- Да, министр Линь! Я назову его, Чу…, нет, Шу! Ли Шу.  

высОкий дом  

Высокий желтый дом, с резко бесконечно-уходящей перспективой. Левый нижний угол занят задранной головой, старательно высматривающей: балкон растянутый на фасаде, содержащий завтракающих персонажей. Кофейный разговор. На крыше силуэт человека в трех секундах от победного полета с неоспоримым финалом. (Muse -Hoodoo). Силуэт теряет стандартные очертания на асфальте, когда на крыше стоит новый герой. Небольшое предприятие по производству черных пятен и нестандартных силуэтов.  

У сломанных стульев сломаны ножки. Затрудненное дыхание стульев объясняется постоянно-присутствующим давлением, сопровождающимся силовым воздействием на спинку и область сидения. Стулья будут смиренно молчать покрытые лаком, гладкие и покорные. В стулья будут вбивать гвозди способствующие улучшению комфорта. Для избранных вкусов будут изобретать новые формы, удобные и не занимающие много места. В некоторых экспериментах полностью разрушая тектонику стула. Нет больше золотого стула и сидеть на нем не кому.  

Человек – это звучит Гордон!  

Все выше реять знамени инакосимыслия и свободовыкуси!  

Реформаторы обгайдарились, политики – один Жирик чего, бизнесмены – кто успел, население – как банный лист. Зароков не давали, а глазком дожидаются.  

Крутят и крутят, что и похоронить, по-хорошему, не наплачешься. Надо бы отдать должное, а просят взаймы, Сбербанк или другого жулья, каждый норовит. Как телек объявит, что не ожидается, беги снимай, переводи и засовывай в твердых знаках.  

Зелень малиной колосится.  

Кто за что боролся, горячится, привыкая, а, привыкнув, остывает.  

Губу каждому по плечу раскатать!  

А сколько наших «бабок» в Швейцарии?! Если кто не бывал, в «Непутевых» обзаметят – мало не будешь!  

Мы еще поедем в Антланию, в Чунгу-Чангу полетим.  

Тур халтур франс муру не пори…  

И всем по там-таму. Там зашибись, там закодируйся.  

Расколодишься – на руке малок, как на заборе галок.  

Вистовать – не целовать.  

Женись – не женись, а где девать? Дом построил – взорвали, дерево посадил – оно засохло, ребенка от армии откосил – а он в бандюги слинял.  

А здорово было в пионерах Павлику Морозову честь отдавать!  

Отряды продвигаются, но по кругу. Военные действия необходимы… прекратить… кому это надо. У них крыши под цинком, а матерей отматерять – не наподмажешься.  

Друзья пьяные, жены вялые, подруги денег думают.  

А книга лучее. Сортир-читальня – примета времени и народа. Кому со Стругацкими приспичит, того никакие расфуфыры не облажают.  

Держат то за горло, то за лохов.  

Депутаты поди пропадом не дадут. Койкоместо в Думе кусается.  

Сезон не за горой, а киллера, кому больше, не наглядятся.  

Чернал – он и в Африке отмоют за процент и комар с носом.  

Сидят в тени – тяни, не тяни. Но веселые. А куда без водки?  

Комики аншлаги достали, тралят страну, как Хрущев целину. Смех смехом, но от греха, где ни попадя…  

Поэтому впредь, а то они и впрямь. Хуже лучше вряд ли, тем более что и не спросят.  

Старая лапша скисла, а на свежую глаза бы не глядели…  

А так жить можно, хотя… но… 

СОН. …Представь себе, что ты стоишь посреди огромного зала окутанного туманом, состоящего сплошь из древних, тусклых зеркал в тяжёлых рамах. Очень тихо, влажно, ощущение, что абсолютно нет звука. В зеркалах, вершины которых исчезают во мраке, отражается лишь твой силуэт, напоминая блуждающие среди тумана тени. Вдруг, сквозь туман ты начинаешь видеть, что комната не пуста – с потолка, на замысловатой основе свисают крючья – ржавые, какой-то невообразимой формы. Они как будто медленно и беззвучно тащат вверх за собой три кокона, в одном из которых ты с удивлением обнаруживаешь и себя, висящим вниз головой. И тут же начинаешь всё видеть вниз головой, пол меняется местами с потолком, а вместо свисающих коконов предстают твоим глазам три фантастических, уродливых цветка с синеющими отростками. Охватывает приступ ледяного, сосущего страха, и ты начинаешь дёргаться, вырываться из душащих объятий этой паутины, в которую ты завёрнут с ног до головы. Но она сама начинает рассыпаться, сползать гниющими ошмётками. Освободившись из плена паутины, между зеркалами различаешь скрытую дверь которая, как будто под твоим взором, начинает медленно раскрываться. Клубами выкатывается из неё тухло-жёлтый туман. Шагаешь туда, и в безмолвие врывается звук: крики, вопли, стоны… смутно догадываешься, что ты стоишь в коридоре какой-то лаборатории, кругом происходит жестокая резня, какие-то люди, пробегая, появляются и исчезают с гулким топотом… А ты стоишь в тумане и слышишь чьё-то тихое непрерывное бормотание – это ты разговариваешь с другим, находящимся в этом тумане существом. Вдруг резко этот туман заволакивает всё вокруг так, что не видно собственного носа. Ты смотришь вперёд, напрягая изо всех сил глаза, силясь увидеть хоть какое-нибудь движение в плотном тумане и постепенно начинаешь различать какое-то странное переплетение то ли нитей, то ли волос во круг себя… Снова ты внутри кокона висишь вниз головой в том же зале среди зеркал... Снова ухо не различает ни единого звука… автор: Палитррра (olga golubeva) 

Она  

Наш поезд, повизгивая тормозными буксами, медленно приближается к перрону. За окном слякотно от падающего сырого снега. Наконец состав останавливается, дергается и замирает. Как бы нехотя, лениво, открываются двери, выпуская проводников. За их спинами, моментально озябнув от прохладного морозного уличного воздуха, толпимся мы, редкие сходящие на этой станции.  

Прислушиваюсь к себе.  

Сердце колотится как после стометровки, которую хотелось пробежать лучше девчонок-одноклассниц. Волнуюсь жутко. Руки, несмотря на теплое нутро вагона, лягушачье-холодные. Коленки противно дрожат. Перекладываю дорожную сумку из одной руки в другую. А может, не выходить?.. Дурочка, о чем ты? Ты ведь хочешь увидеть его, узнать, прикоснуться. Ведь за это время вы стали близки настолько, что физическая близость уже не сможет изменить кардинально близости душевной, духовной. Ну, давай, выходи и улыбнись ему. Он ведь тоже наверняка волнуется не меньше твоего.  

На платформе, возвышаясь над редкими утренними пассажирами и встречающими и юркими в любое время суток, вездесущими носильщиками стоит он. Я сразу его узнаю. Интеллигентное лицо, умные глаза с темными полукружьями и нетерпеливый взгляд. В руках, судя по очертаниям, завернутый в бумагу букет. Кого он ожидает увидеть? Судьбу? Женщину своей мечты? А вдруг я для него лишь очередное увлечение?  

Как пристально и явно волнуясь он провожает взглядом двери каждого вагона. Вот это очень странно. И почему он смотрит не в ту сторону и направляется к другому вагону? Перепутал… Забыл… Неужели?.. Глупости, не может быть… И все же нужно проверить, посмотреть на его реакцию. А что если спрятаться вон за тот плакат. Выйти из вагона и встать за ним.  

Наконец, набравшись храбрости, выхожу, рекламный щит как раз напротив.  

Не заметил, удалось.  

Поезд тронулся, постепенно набирая ход. Платформа опустела.  

Зря я это затеяла, тут холодно выжидать. Вечно эти мои подозрительность и авантюрность.  

Он совсем сник, понуро направился ко входу на вокзал. На ходу вертит головой по сторонам в поисках урны – цветы в руках теперь ни к чему…  

Ничего, ничего, в следующий раз ответственней будет.  

Жалко его…  

О, как резво зашагал, будто решение принял. Пора догонять, а то перспектива остаться одной в чужом городе не из приятных.  

Он  

Бодрый, несмотря на ранний час, голос вокзального диктора объявил о прибытии поезда. Я вышел на почти безлюдный перрон, если не считать нескольких встречающих да носильщиков, появившихся под грохот своих тележек. От падающего сырого снега слякотно и зябко.  

Состав медленно продвигается вдоль платформы, тормозит и, наконец, останавливается. Двери в вагонах открываются, выпуская проводников. За ними, ежась от холода, суетливо толкаясь, появляются редкие пассажиры.  

Так, вон, по-моему, тот вагон мой. Хотя… Тот номер или нет? Чертова забывчивость! Записал на бумажке и благополучно потерял ее. Ладно, выйдет на перрон, увижу, узнаю.  

Прислушиваюсь к себе.  

Со вчерашнего вечера не отпускало неприятное липкое чувства, от одного только воспоминания становилось тревожно, пакостно на душе, как будто что-то украл и вот-вот все узнают. Зачем я пошел с ней?  

Как бы всё вернуть?.. Уже не вернешь.  

Черт, выпивка всегда играет со мной злую шутку, словно черт начинает мной руководить. По-трезвому даже мысли об этом не было.  

Была, была…. Не обманывай себя…  

Но я же понимал, что послезавтра приезжает она…  

Потому и обхаживал эту молодку? Игра, говоришь? А когда это начинается не с игры? Знал, что ретивое в тебе играет, говорил ведь себе, не распаляйся…  

Но я никак не думал, что вот так, вдруг, она согласится, в шутку же начиналось… А потом уже нужно было соответствовать… Все думал – пока пофлиртую, а там – она приедет… И все само собой пройдет.  

Ага, после такого напора, такого самца… Барашек невинный… Даже полнокровного удовлетворения не получил, все скомкал. Разрядился, называется… Пить меньше нужно… Сколько раз говорил, пей, но контролируй себя…  

Да ладно тебе, все умны задним числом. А как мне сейчас быть? Она… вот-вот появится… Смущенная, будет улыбаться, радостной, искренней встречи ожидать…  

Нет. Ну надо же так влипнуть, как ей в глаза смотреть?.. Прочтет же, поймет, что что-то во мне не так… Провалиться бы сквозь землю, в угол забиться… Столько времени потратить… Сколько было надежд, радости от встречи ждал… И всё псу под хвост. Ну…, зашевелись… Нет, молчит…  

Так не пойдет. Всё в свое время встанет на свое место. Ее нельзя тебе разочаровывать – нож в спину. Соберись, где твоя ирония, придурок?  

Отрывочных мыслей в голове – как звуков во время настройки симфонического оркестра. Мелодии возникают, пропадают, начинаются с середины музыкальных фраз. Все инструменты – вразнобой и одновременно, разом. Полная какофония.  

Но вот одна фраза звучит громче всех – это труба. К ней постепенно присоединяются другие инструменты. Звучание все стройней, слаженней. Мелодия становится узнаваемой, грозной. Проводники вскакивают на подножки вагонов, двери закрываются, поезд отъезжает, и перрон остается безлюден... Падающий снег, влажный холодный ветер и темнота еще не проснувшегося утра.  

«Не приехала...» – звучит визгливо кларнет.  

Нервно озираюсь по сторонам.... Нет, показалось, бомж…  

«Не приехала... не приехала... не при е х…»  

Направляюсь медленно ко входу в здание вокзала.  

Не приехала. Что-то не то, но почему?.. А может, так и лучше? Отрезать?..  

И этот чертов букет в руках… Куда бы выбросить?  

Пытаюсь открыть большую тяжелую дверь...  

«Молодой человек! Вы кого-то потеряли?»  

Что еще там?..  

Резко оборачиваюсь....  

«Дзынь» – в голове что-то резко переключилось...  

Она?..  

Она!  

Она  

...Догоняю. Тихонько трогаю за плечо: «Молодой человек! Вы кого-то потеряли?»  

Он резко оборачивается. На лице смешалось всё – смятение, удивление, радость…  

Привстав на носочки, касаюсь его мокрой щеки неловким поцелуем. Он, огорошенный, все еще не веря в реальность происходящего, смотрит на меня. Я – на него. Какое благородное лицо. Губы красивой формы. Большие сильные руки. И глаза, глаза… Как пристально, пытливо и долго, пробивая брешь в слабеющей от взгляда обороне, смотрит…  

Хорош, не ожидала.  

…Отчего-то не могу избавиться от ощущения, что всё это уже происходило со мной. Вокзал, темный перрон, мужчина, встречающий меня… И волнение то же, и дрожь в коленях. А надежд сколько было тогда… Казалось, что он – уж точно моя судьба. Еще бы, наша переписка, разговоры по телефону, когда он возбуждался от одного моего голоса, распалили нас – дальше некуда. Надо было увидеться – чтобы соединиться навсегда или расстаться.  

Какая я была дура! Я видела лишь то, что мне хотелось видеть. «Ах какой умный, интеллигентный, биофизик к тому же»… Ну, последнее для меня вообще было равнозначно владению в совершенстве китайской грамотой.  

Да, не дурак, конечно. Умел себя подать, увлечь умными рассуждениями. Я же слушала его с раскрытым ртом, любознательная из журнала «Хочу всё знать!»...  

Теперь, задним умом, понимаю, что было в нем больше холодной  

расчетливости, точного психологического расчета. Уж что-что, а слабости женской натуры были ему хорошо известны. Да и не сложно это было со мной просчитать – никакой хитрости, вся как на ладони, раскрывай и читай… Даже скрыть не могла, как хотелось мне замуж. Семьи, покоя, тихих уютных вечеров… Наивная, мечтала, что ему так же одиноко и так же хочется семьи…  

И ведь как играл! Заботливый, нежный, любую прихоть, любое желание мое предугадывал, баловал. Сексом занимались до изнеможения. Ужины вместе готовили. Идиллия…  

Дни до отъезда пролетели как один…  

А потом… Словно душ ледяной – холодный, жесткий ответ на мое восторженное письмо после возвращения. И куда что девалось – мягкость, ласковость, велеречивость… Всё вмиг испарилось…  

Даже теперь, через столько лет, – холодные мурашки, как вспомню тот «калькулятор с писькой», как его назвала потом моя подруга…  

Вот и сюда ехать решилась после долгих сомнений… Повторения той давней истории не хотелось даже в приближенном виде.  

Он  

Мысли, как вспышки молний.  

Ну, улыбайся, поздно самобичеванием заниматься, легче, радостней, она тебе рада, и ты ей рад. Вот так…  

Ты действительно рад. Забудь. Всё после. Посмотри прямо в глаза.  

Так… хорошо.  

Всё твоё… как твое замешательство, смущение воспримется, кретин. Возьми покрепче в руки ее голову, целуй, не стесняйся, как следует, ты же искренен, отстранись, долго в глаза…, а теперь дальше без меня… Да, цветы, цветы подари – они у тебя все еще в руке…  

Милая, знала бы сколько я передумал, ожидая тебя. Неужели ты все-таки приехала?  

Вот и свершилось…  

Ты лучше, чем я мог нафантазировать.  

– Давай сумку, а этот букет тебе. Как и заказывала, хризантемы.  

Ты просто прелесть, дай еще раз посмотрю на тебя. Нет, с тобой сравнивать нельзя никого.  

– Как ты молодо выглядишь!  

– …Ты преувеличиваешь, далеко я не молод. Буду на людях разыгрывать роль твоего папы, ага?  

Она  

– Ну, здравствуй, милый! Вот я и приехала…  

Вручил, наконец, цветы. Улыбаюсь: еще чуть-чуть, и они бы достались урне.  

– Неужели ты все-таки приехала?..  

Покатал по предутреннему городу, показал церкви, еще какие-то достопримечательности... Потом привез домой. Выпили чаю. И тот же взгляд – пытливый, смущающий...  

Поехали на рынок, накупили всего – мяса, фруктов, орехов…  

Он помнил все, что мне нравится. Было приятно.  

Потом еще заглянули в магазин – люблю мартини. И – вперед, в деревню.  

Дорога с милыми названиями деревень, просторы...  

Маленький домик у дороги встретил нас дымящейся трубой. Соседка, которую он попросил протопить печь к нашему приезду, сдала пост. На столе яблоки из его сада. В комнате коряги, висящие на стенах и потолке. Оригинально. Стол, креслице, диванчик. И – кровать, на которую взгляд бросила незаметный, слегка смутившись ее размерами...  

Посидели за столом, попробовав все его настойки и ликер. Всё необыкновенно вкусное.  

Разговор. Взгляды глаза в глаза все смелее...  

Он  

«- Неужели ты все-таки приехала…»  

Да уж, ничего глупее не нашел сказать. А ведь сколько раз прокручивал в голове, представлял, как увижу ее, как обниму, поцелую, чтобы почувствовать, что она – не мираж. И так опростоволоситься…  

Но какая высокая, стройная и совсем молодая! Не ожидал! И как смущается, краснеет как девчонка. Взяла в руки цветы, развернула, спрятала в них свои глаза – с милым разрезом, немного лукавые, озорные, со смешинкой.  

Покатал по городу, пытаясь успокоиться. Показывал ей местные достопримечательности, такие провинциальные и обшарпанные… Но ей, как ни странно, город понравился. Она сидела мышкой на переднем сиденье, а я привыкал к тому, что она – рядом. К ее голосу с грудными нотками привыкал, к аромату ее духов, сиянью ее темных глаз…  

Перекусили дома и – в путь. Для меня – сто раз езженая дорога, а ей всё в новинку. Названия деревень она нашла звучными и красивыми. Надо же, а я никогда этого не замечал. Названия как названия. Просторы показались ей широкими: «Как много воздуха! Мне нравится!» А мне леса, деревьев всегда недоставало…  

В доме, как вошли, всё осмотрел – так ли, всё ли в порядке. Попытался увидеть обстановку ее глазами. Комфорта, конечно, нет, но уютно вроде и даже оригинально – особенно коряги тут и там.  

Она оценила и коряги, и собственной конструкции светильник на кухне, и другие мелочи.  

Тут я в первый раз поцеловал ее по-настоящему. Тот мокрый от снега поцелуй на вокзале – не в счет. Какие мягкие губы, нежные. И медом пахнут… А вся она такая теплая, родная, желанная…  

Они  

Он проснулся. Потихоньку выполз из-под одеяла, поглядел внимательно на нее, заботливо подоткнул одеяло и пошел было на кухню. Но, обернувшись, еще раз окинул ее взглядом, заметил выпроставшиеся из-под одеяла ноги и вернулся.  

Осторожно присел на край широкой кровати.  

Ему нравилось смотреть на нее всегда, особенно на спящую.  

Она, всю ночь лежавшая у него то на руке, то на груди, то прижимавшаяся своим теплым телом сзади, а то и вовсе где-то под мышкой, к утру заснула в одной позе – калачиком и отвернувшись к стене.  

Почему-то эта поза, обычная для маленьких детей, вызвала в нем такую волну острой жалости, что он с трудом сдержался, чтобы не сграбастать ее в свои сильные объятья и никогда уже не отпускать.  

Ему показалось, что в этот момент она отдалилась от него, ушла в какую-то свою, бывшую жизнь, где его еще не было. И он заревновал ее к этому прошлому, не хотел туда отпускать даже во сне.  

Поколдовав над одеялом, склонился над ней очень осторожно. Хотел провести рукой по ее нежному, чуть бледному во сне лицу, но побоялся разбудить. Он только пригладил волосы, вдохнув их аромат, и нерешительно отошел.  

В борьбе между желанием вернуться к спящей женщине, тепло которой только что ощущал, и желанием быть заботливым нежным любовником – победило последнее.  

Решительно направился на кухню.  

Стараясь не шуметь, поставил греться чайник. Порывшись в холодильнике, выбрал в нем необходимое и стал приготавливать бутерброды, аккуратно расставляя их на подносе. На нем же появились яблоки, конфеты и еще всякая вкуснятина.  

Отошел, посмотрел со стороны на свое творчество.  

Кажется, всё выглядело пристойно. Немного еще раз что-то подправив и переставив, внимательно прислушиваясь к звукам в комнате, на цыпочках, вошел туда.  

Поставив поднос на стоящий рядом с кроватью стол, взглянул на ее лицо.  

Ему показалось, что веки у спящей подозрительно дрожат и сомкнуты неплотно.  

Нагнулся еще ближе...  

Ее руки неожиданно обвили его шею, и она ловко привлекла его к себе: «Ага, попался!»  

«Нет, это ты попалась», – сжав в своих больших ладонях ее голову, заглушил нежным поцелуем ее игривое возмущение ...  

Шутливое сопротивление, удары кулачков по спине… Поцелуи с глаз, губ перешли на шею, за ухо. Опустились на грудь, покрыли темно-розовые соски... Он всё нежнее и ниже покрывал ее поцелуями, продолжая поглаживать волосы, ласкать плечи, грудь... Слышалось ее прерывистое, с легкими стонами, дыхание. Изредка по ее телу пробегала дрожь, как будто холодные брызги закипали, касаясь ее разгоряченного тела…  

Они любили друг друга так страстно, словно это было в последний раз. Острое желание раствориться в другом, вобрав в себя до последней клеточки любимое существо, делало эту страсть ненасытной. Она изматывала их, лишала сил. Но она же дарила их снова. Им казалось, что мир вокруг неожиданным образом перестал существовать, исчез, испарился. Они ощущали себя спасшимися после кораблекрушения в жизненном океане, обретя свой остров. Остров надежды…  

«Я люблю тебя!..» – выдохнули они одновременно и рассмеялись…  

…Он, Она, Они… Местоимения… Могут быть как главными, так и второстепенными членами предложения, в зависимости от роли, которую они играют сами или отводимой им другими… (Словарь С.И. Ожегова, стр. 237)