Жили-были Гусяница и Швырчок.  

Гусяница выросла и стала другой, теперь она баба-в-очках. А Швырчка придавило печкой и он никем не стал. 

Вот так. 

Иногда события, происходящие с нами в реальном времени и в реальном месте, оказываются совершено невероятными при попытке рассказать о них. Вот и сейчас, обещаю – будет правда, и только правда! Хотя есть некоторые соображения, которые все же заставляют меня изменить имена и названия. Честно говоря, я вообще долго не решалась описать сию историю, просто элементарно боялась.  

Итак, место действия столица одной юго-восточной страны, скажем, город N. Я работала там по контракту в университете, иностранным профессором математики. Иностранцам в подобных странах волей-неволей в свободное от работы время приходится «кучковаться», так как их представления о приятном времяпровождении чаще всего немного отличаются от местных. Так вот и я неожиданно для себя на англоязычном литературном клубе познакомилась с другим иностранным профессором, преподавателем английского языка, назовем его Майкл. Еще он занимался написанием стихов, вполне серьезно. Кстати, и стихи у него тоже вполне серьезные и интересные, но это не имеет отношения к делу. Говорят, все поэты в мире немножко ненормальные, вот и в Майкле я сразу уловила что-то странное. То, что это был, шотландец, родившийся в Техасе, конечно, не странно. Как и большинство шотландцев, он сиял рыжеволосой головой, к тому же, казался худющим, как нож, даже взгляд его ярко-голубых глаз был острым. Ну, и прочие, в общем-то, вполне себе обычные поэтические странности: резковатые и непредсказуемые движения, слегка лихорадочный взгляд, немного небрежная одежда Стихи меня на самом деле заинтересовали, я решила попробовать заняться их переводом, а это решение неизбежно повлекло за собой еще нескольких встреч и всю сию историю.  

В следующий раз мы встретились у него дома, когда мне надо было выяснить непонятные места в текстах. И ощущение какой-то странности и потерянности во всем происходящем только усилилось. Нельзя же, в самом деле, считать обычным дом, в котором из всего съедобного, наличествует только кофе, без молока и без сахара. Мне кажется, что когда холодильник выставлен в магазине для продажи, он и то выглядит не таким пустым, какой был у Майкла. Его квартира-студия (для справки: студией называется небольшая квартира, состоящая из одной комнаты и совмещенной с ней кухней) вообще представляла собой забавное зрелище. Ну, кухонные шкафы, само собой, занимали некоторое место в уголке. Но в них не было ни крошки, даже муравьям, наверное, нечем было бы поживиться. По-моему, разных вилок- тарелок в шкафах тоже не наблюдалось. Самым заметным предметом кухонной утвари была громадная кофеварка с давно остывшим кофе, и к ней еще пара-тройка больших глиняных чашек. Чайных ложечек не было, да и зачем они, если сахара все равно нет и его не надо размешивать. Зато посреди комнаты стоял письменный стол, на нем красовался лаптоп и валялись разные бумаги и бумажки. Почему-то, стол был со всех сторон опутан проводами – то есть, к нему с разных сторон подходили несколько проводов, и я все время боялась об них споткнуться и своротить все, и стол, и компьютер, и бумаги. А сверху еще залить холодным кофе без молока и сахара, потому что я такой кофе пить не могу, и мусолила чашку только из вежливости. К столу присоседились два стула, а в довольно странном месте, под окном, стоял очень скромных размеров диванчик. Других предметов в поле зрения вроде бы не наблюдалось. Но беседа наша была весьма плодотворной, я прояснила для себя множество непонятных слов в его стихах, и мы договорились о следующей встрече. Это было тем более неизбежно, что, уходя, я случайно вместе со своими листами прихватила парочку чужих бумаг. Можете себе представить, какой беспорядок царил на столе, если это обнаружилось только через пару дней.  

С сотовым телефоном у него постоянно что-то случалось, и его номер почти никогда нормально не работал. В основном для связи мы пользовались электронной почтой. Когда на очередное послание мне ответил не Майкл, а какая-то неведомая дама, конечно, я немного удивилась. Она представилась его помощницей и заявила, что он сильно болен. Так сильно, что даже не пользуется компьютером. Впрочем, какая разница, она мне предложила услуги посредника, и мы успешно договорились об очередной встрече. Немного огорчало, что за это время он переместился из той замечательной квартиры, которую я уже описала, в другую, гораздо более удаленную и мне еще не знакомую.  

Вторая встреча удивила меня уже больше. Мне удалось, ура-ура, накануне намеченного разговора, вечером дозвониться до Майкла по телефону. И он попросил меня приехать совсем уж в неожиданное место, в маленький ресторан «фаст-фуд» недалеко от нашего дома. Честно говоря, терпеть не могу подобные заведения, но чего не сделаешь ради дела.  

В первый момент я с трудом узнала Майкла. Теперь он выглядел не просто худым, но больным на сто процентов. Кто его знает, почему. Хотя, от такой еды, какая лежала перед ним в тарелке, по-моему, запросто можно заболеть. На стул рядом с ним опиралась крепкая основательная палка. То, что я от него услышала, было еще более неожиданным. Для начала Майкл сообщил, что в ближайшую пятницу, то есть через два дня, он улетает в Америку. Но в билете написано, что он вылетает только через десять дней и об этом никому не надо говорить. Говорить о его отлетах и перелетах мне все равно было некому, поэтому тут он мог быть абсолютно спокоен. Дальше разговор становился все интереснее и интереснее. Он попросил меня сохранить одну маленькую дискету, и тут же ее выдал, вместе со странными инструкциями. Я должна была ждать в ночь на субботу его звонка из аэропорта. Как только это произойдет, тут же позвонить в Америку его родителям, телефон был написан на дискете, и сказать всего лишь одно слово: «в безопасности». А дискету немедленно выбросить. Если же звонка не случится, следовало с этой дискетой идти, ни много, ни мало, прямиком в Интерпол. Кстати, кто бы мне еще сказал, есть ли в этом городе Интерпол, и как до него доехать. Не могу же я сесть в такси и нежным голоском выдать: «В Интерпол, пожалуйста». 

Наверное, все эти сомнения были написаны у меня на физиономии, потому что последовали некие объяснения. Вот что рассказал мне Майкл, сидя за столом маленького ресторанчика «фаст-фуд» в столице этой исламской страны и поглощая китайскую лапшу. Он совершенно случайно, копаясь в университетских бумагах, обнаружил несколько месяцев назад, еще в сентябре, что некая очень высокопоставленная леди присвоила очень-очень крупную сумму денег. Деньги были государственные, и счет шел на миллионы долларов. Леди, назовем ее Надия, тоже узнала о его открытии и не случайно стала принимать меры. Для начала она попыталась его отравить (я привожу его рассказ, не забывайте!). Это ей удалось, но не совсем успешно, до конца он не отравился. Тогда она сумела уложить его в больницу, чтобы там продолжить отравление и убиение. Благо, состояние здоровья уже давало для этого основания. Но он устроил скандал местным врачам и через три дня сбежал из больницы. Однако, за эти три дня, пока его лечили по предписаниям Надии, сия хитроумная леди сменила ему местожительства и перетащила все вещи как раз на ту новую квартиру, куда я чуть-чуть не попала. Удрав из больницы, добравшись до нового дома и только расслабившись, он обнаружил, что находится под домашним арестом. Но и это действо продолжалось не более трех дней. Два надежных товарища (из местных жителей), его верных студента, вчера вечером выкрали Майкла из-под стражи. Теперь он будет ночевать каждый раз в разных местах, и обедать в разных ресторанах, и носить с собой все свои бумаги до самого отъезда. Как вы помните, это должно состояться через два дня, но об этом никому не надо было говорить. И еще он мне показал издали папку с бумагами. Если он позвонит мне из аэропорта после регистрации, значит, он уже в безопасности вместе со своими бумагами и ждет посадки на самолет. А если не позвонит, Надия празднует победу и пляшет на его трупе.  

Во время этого рассказа я всячески старалась не выражать никаких эмоций, чтобы дать ему спокойно прикончить лапшу. Уж что-что, а поесть в таких случаях не помешает, даже такую малосъедобную пищу. Наконец, он доел и договорил, и надо было что-то делать. Как я уже сказала, Майкл считал, что ему нельзя долго находиться в одном месте. Мне тоже, почему-то, вдруг захотелось перебраться куда-нибудь подальше, подальше от этого ресторанчика. И даже, каюсь, но я была не прочь очутиться подальше от самого Майкла. Но, нехорошо бросать больного человека в такой неясной ситуации. Раз уж на нас обоих напала охота к перемене мест, решено было ехать покупать ему сумку для багажа. Передвигался Майкл теперь только с помощью палочки, так что особенно разгуляться, и уехать дальше восточного базара было сложно. Туда мы и отправились, поймав такси. Денег у Майкла, учитывая такие тяжелые обстоятельства и беспрерывное бегство, не было, так что расплатилась я сама.  

На центральном базаре кипела торговая жизнь, ведь была уже самая середина дня. В маленьких восточных лавочках запросто забываешь обо всем. Что значит какая-то мафия и прочие мелкие неприятности, когда ты сидишь в кресле с чашечкой чая, и перед тобой расстилают разные необыкновенные вещи, например, персидские ковры. Даже если они совершенно не нужны, все равно начинаешь чувствовать себя немножко уверенней. А ковры раскладывали потому, что именно в лавку с коврами мы забрели пока блуждали по базару, стараясь не задерживаться на одном месте. Но в одной из бесчисленных ковровых лавочек мы увидели очень забавную картинку и застряли надолго. Вся середина небольшой комнатки была завалена коврами, У одной стены на неком подобии скамьи, естественно, покрытой ковром, сидел здоровенный белобрысый парень. Глядя на него, так и хотелось сказать: настоящий янки. Сидел он развалившись, и коленки его были где-то на уровне груди. Другим способом он на этой скамье все равно бы не поместился, скамья была маленькая, не рассчитанная на тех, кого с детства очень хорошо кормят. Два щуплых бородатых человека разворачивали и раскидывали все новые и новые ковры, и каждый раз при этом выкрикивали цифры. Это была, видимо, стоимость ковра, только не очень понятно в каких единицах. Впрочем, белобрысый на цифры никакого внимания не обращал. Иногда он небрежным жестом указывал куда-то в угол, и бородатые отправляли туда очередной ковер – там их уже скопилась порядочная кучка. Ему-то весь процесс, очевидно, нравился, чего не скажешь о продавцах. Ведь он нарушал святое правило восточной лавки и даже не торговался! А вдоль противоположной стены ходила взад и вперед, прижав к уху сотовый телефон, жена белобрысого. И ей вообще все было по барабану, кроме телефона, разумеется. А еще, эта компания одновременно умудрялась пить чай. Нам тоже предложили по чашке чая, и я немного расслабилась.  

А когда прямо напротив нашей лавочки припарковалась машина и из нее вылезла моя хорошая знакомая, жена директора Информационного центра ООН в этой стране, то я внутренне просто возликовала. Конечно, пришлось покинуть лавочку, чтобы броситься на шею Бриджит. Но зато Они, должно быть, очень вовремя увидели, как я с ней обнимаюсь и болтаю, и поняли, что голыми руками меня не возьмешь (знать бы еще, кто эти «они»). Расхрабрившись, я даже решилась «засветиться» и вызвать нашего личного шофера, звали его Асим, уж очень меня это блуждание по базарам стало утомлять, хотелось домой, да и на одном чае долго не проживешь.  

Но тут Майкл исполнил завершающий аккорд. Они вместе с Асимом прямо на капоте машины занялись изготовлением письма, надо полагать для местного прокурора. Майкл громким голосом диктовал английские слова, Асим немедленно записывал это уже на местном языке (справа налево, брр…) на клочке бумаги, а я боязливо ежилась и непрерывно оглядывалась по сторонам в поисках непрошенных слушателей. Забавную, наверное, троицу мы представляли.  

Майкла мы забросили прямо на место очередного ночлега. И, надо заметить, это была последняя моя очная встреча с ним. Но по дороге домой я услышала от Асима очень неприятную вещь – его мнение обо всей этой истории. А было это мнение более чем серьезным. Асиму мы привыкли доверять, он был нашим другом и учителем, путеводной звездой в непредсказуемой и малопонятной внутренней жизни этой страны. Поэтому, оказавшись, наконец, дома возле своего лаптопа, я немедленно приступила к заметанию следов. Первым делом собрала вместе все файлы с той самой дискеты, сделала единый архив и засунула его в пару потайных мест в Интернете. Еще один архив отправили сама себе с одного электронного почтового адреса на другой. Кстати, где-то там, в сети все эти копии до сих пор и болтаются. А саму дискету изломала на мелкие кусочки. Так и чесались руки сжечь эти обломки, но не хотелось привлекать внимание соседей. А после этого села поудобнее, и стала думать, как жить дальше. А прожить в этой стране мне надо было еще неделю. Понятное дело, что я дожила, иначе вы бы не читали этих строк, но дни это были пренеприятные. Дух я перевела только сидя в зале ожидания международной зоны местного аэропорта.  

Да, кстати, Майкл позвонил мне в указанную полночь из аэропорта, из того самого зала, где через неделю с чувством невероятного облегчения сидела я сама. И я выполнила свое обещание и позвонила его родителям и передала им его «в безопасности». Единственное, чем я попыталась подстраховаться – на все их настойчивые вопросы я несла какую-то околесицу, так и не выдав своего имени.  

А стихи все-таки были переведены, и даже уже опубликованы и в Интернете, и на бумаге. Не все конечно, пока только небольшая часть.  

Почему они меня не замечают? Я же пытаюсь закричать, достучаться, дозваться... Или меня нет? Хотя я-то точно есть, потому что всех вижу. Даже не вижу, а отражаю и фиксирую отражения в памяти. Вместо клеточек кожи миллиард маленьких зеркал, я отражаю ими всех вокруг, их ощущения и прошлое.  

Вот идёт вполне приличный на вид юноша... А я вижу и знаю, что вчера он был в дупелину пьян и неискренне обнимал какую-то девушку, лицо которой говорило о том, что она одновременно и обижена на него, и рада, что он всё же пришёл... Зеркалу не положено иметь собственные чувства, но мне вдруг захотелось, чтоб она его оттолкнула. Впрочем, девушка этого не сделала, и теперь он снова направлялся к ней, чтобы снова обнять – так же неискренне. Хотя она-то будет счастлива. Во всяком случае, я хочу, чтобы была. Ничего эта девушка не сделала, чтобы желать ей плохого.  

Вскоре навстречу попалась одна знакомая... Нет, даже не знакомая, а скорее подруга. К сожалению, бывшая, потому что как-то раз она спросила: «Тебе кофе с молоком или без?» И это после двух лет дружбы. Могла бы и заметить за это время, что я вообще не пью кофе!  

Я уже схожу с ума от чужих лиц, чувств, мыслей и намерений. Мои зеркала помутнели и безумно хочется спрятаться туда, где нечего отражать.  

Уберите от меня свои грязные руки! Впрочем, нет, оставьте, я всё равно скоро буду протирать стёкла, а пока вы есть создаётся хотя бы иллюзия того, что я существую отдельно от того, что отражаю.  

Темнота не помогла, я начала слышать чувства звёзд. От холодных чувств этих холодных существ стало не по себе, захотелось отмыться водой из реки...  

-Миша, не надо здесь купаться, видишь сколько стёкол на дне! Кто-то суеверный зеркало разбитое в реку кинул, чтоб от неприятностей уберечься.  

Теперь я отражаю хладнокровные эмоции холоднокровных рыбок, мне ещё больше не по себе, но я утешаюсь мыслью – может быть, всё это просто привиделось в глубине гадального зеркала? 

Я боюсь смотреть ему в глаза. Они голубые, как море в хорошую погоду, я боюсь в них утонуть – плавать я не умею и, видимо, никогда уже не научусь. Но, как обычно, когда чего-то боишься, что-то внутри так и подмывает это сделать. Такая вот диалектика, единство и борьба противоположностей.  

У меня тоже голубые глаза, но совсем не такие. У меня глаза, как у сиамской кошки. Я, в общем-то, она и есть, если отвлечься от пространных красивостей. Просто пьяный рабочий фабрики живых существ, собиравший меня на конвейере, что-то перепутал и наделил человеческой оболочкой. Ненавижу пьяных рабочих. Хотя человеком быть тоже по-своему забавно.  

А вот в его случае ничего не перепутали. Он действительно хаски до мозга костей. Собака Снежной королевы. Но мы неплохо ладим, потому что о моей кошачьей природе никто, кроме меня, да того пьяного рабочего, не догадывается, а я его не заложу. А то моя драгоценная собаченция узнает, что я её заклятый враг и кто знает, что будет? А я люблю и жизнь, и собаку. И ни с тем, ни с другим, расставаться не хочу. Мы, сиамские кошки, вообще хитрые. И за красивые глаза нам это прощают. 

Среди отсталых и непросвещённых людей по непонятным причинам принято меня бояться: дескать, несчастье приношу, глаз у меня нехороший. Конечно-конечно, все неприятности именно от меня, никаких других причин, вроде собственной глупости, бестолковости, неумелости или чего-то ещё, нет и быть не может. Ну-ну.  

Увидев меня, они плюют через левое плечо и на всякий случай переходят через дорогу. Первые три-четыре таких случая меня веселили. Приятно было ощущать свою власть над этими глупыми созданиями. Несколько следующих уже не так веселили. Когда это повторилось в двадцатый раз, я решила, что, пожалуй, пошутили и хватит, и подошла к испугавшейся меня девушке поближе, чтоб объяснить ей, что она неправа. Бог мой, как она занервничала. Как будто я всерьёз могу причинить ей какой-то вред. Какая глупая девушка. Ну что плохого может сделать чёрная кошка, если вдуматься?! 

Больно.  

Белизна, царящая вокруг, отражая солнечные лучи, пытается отнять у меня способность видеть. Лучше не смотреть. Лучше просто закрыть глаза и идти. Идти босиком по распластанному всюду небу.  

Не надо смотреть по сторонам, не надо оглядываться, потому что заранее знаешь, что ничего не увидишь. Только небо, холодное, отторгающее, небо. Оно и так кусает за босые пятки сильнее, чем языки огня. Оно не может ни принять меня, ни поддержать. У него нет прав на это – я другая. Я – не в его власти. Оно не распоряжается мной, но оно всюду и, значит, нужно искать выход. Нужно искать выход даже тогда, когда его и вовсе не существует. Главное – не открывать глаз. Главное – не видеть этой безжизненной вечной пустоты.  

Здесь и не скажешь, что наступила календарная весна. Но лёд на реке стал совсем хрупким, и нога порежется о кусочки хрустального речного покрова. И река будет звать и тянуть в свои совсем ещё девственные объятия, а потом и вовсе накроет своим подвенечным убором. И я поддамся воле стихии. Поддамся этой реке, потому что её волны принесут мне боли не больше, чем твои ледяные объятья. А главное, эта боль подарит мне столь желанное успокоение. 

Сладостные минуты. Пьянящие минуты ожидания, и вот я уже ничего совсем не чувствую: ни боли, ни холода, ни обжигающей пустоты. Всё вокруг стало таким мелочным и пустым. Даже солнце – приносящий только боль огненный шар – сейчас ничем мне не мешает. Не может помешать. Не может потревожить. Оно только глядит своей лимонной коркой сквозь мою узорчатую фату. 

Ну, вот и всё. На свете больше нет больше смерти. Нет жизни. Нет любви.  

Я закрою глаза и ничего больше не будет.  

Из-за угла вынырнул человек в болоньевой куртке. Уверенно достал пистолет. Выставил вперед потяжелевшую руку и направил зрачок глушителя на удаляющуюся фигуру полноватого человека. Нажал спусковой крючок. Хлопнул выстрел.  

Удар, взрыв, толчок, давящая чернота, головокружение, светлый проблеск, свобода.  

Я на воле. Лечу! Без крыльев, а лечу. Лечу, опережая время. Все будто замерло. Лишь я несусь неизвестно куда. Плотный холодный воздух. Жар внутри. Будто рождена заново. Хотя то, что было до этого и жизнью назвать сложно. Тесная, стальная утроба. А теперь – простор. Но не хочется думать. Хочется просто наслаждаться полетом.  

Но все же, кое-что меня беспокоит. Конечная цель. Что меня ждет? Все временно и мимолетно. Все имеет конец. Значит и у моего пути есть окончание. Я в промежутке между небытием. Мне дан маленький отрезок. Толчок и столкновение. Все что за ними, мне неведомо. А может что-то и есть дальше конечной точки? И тогда моя жизнь не отрезок, а ломаная прямая, уходящая далеко за горизонт.  

Пока меня носили мысли, я приближалась к чему-то огромному. И лишь сейчас я увидела, свой предел. Дальше ничего не было. Впереди что-то двигалось. Медленно, тяжело переставляя свои огромные ноги. Что это? Моя смерть? Смерть, встречающая меня спиной? Ждет ли она меня? Или мой приход для нее неожиданность? Твердая ли она? Или мягка, как масло? Что за ней? Суждено ли мне сгинуть в ней навсегда? Если нет, то она и не смерть совсем, а лишь промежуточное звено, которое лишь изменит меня. Изменит мой путь, направление. Мои знания скупы и ограничены прошлым опытом. Путь мой взгляд устремлен вперед, но я вижу лишь то, что сзади. И моя жизнь мне неизвестна.  

И вот ближе, еще ближе. Последний миг. Вздох. Удар. Тьма…  

Полноватый человек резко остановился. Выпрямился. Судорожно сжал ручку парадной двери… Ноги подломились, и он начал заваливаться на бок. Человек в болоньевой куртке стоял рядом. Он выпустил еще пару пуль в голову уже лежавшей на спине жертве. Отбросил пистолет в сторону и спешно стал удаляться. Зашелестел ветер. Он подхватывал опадающие листья, стараясь продлить их неминуемое падение, и долго кружил над похолодевшим асфальтом. Время сдвинулось с мертвой точки и снова закрутило свое колесо.  

Чужие мысли занимали всё пространство. Чужие мысли в одинаковых серых костюмах, с одинаковыми ровными проборами в волосах занимали всё пространство и не давали пройти времени. Чужие мысли все были правильными. Они держались небольшими группами, иногда собираясь в группы побольше, а порой сливались в одно целое, и разобрать какую-то мысль в отдельности не представлялось возможным. Они перемещались в занимаемом пространстве ровными мелкими шагами, стараясь не отходить далеко ото всех, снять пиджак или даже расстегнуть пуговицу считалось дурным тоном, а подпрыгнуть вверх или перескочить через забор означало пропасть навсегда. В целом всё это напоминало тихо булькающий кисель, и излучало уверенность и порядок. 

В этом равномерном безостановочном движении я потеряла свою маленькую растрёпу. 

- Вы не видели здесь девочку в красном платьице с плюшевым зайцем в руках? 

- Нет. Мы. Не обращаем внимания. Ни на каких маленьких. Девочек в красных платьях. Мы. Никогда не видим. Плюшевых зайцев. 

Эта маленькая мерзавка со встрёпанными косичками, эта непослушная маленькая мысль, – она мне очень нужна, но она опять улизнула от меня и теперь бегает неизвестно где, подпрыгивает и любопытничает. А ведь эти господа в плотных умных костюмах, они такие основательные и задумчивые, они могут сдавить ее своими серыми шерстяными боками и она задохнется! Она может провалиться в открытый люк! Конечно, эти серьезные господа стараются следить, чтобы все люки были плотно закрыты. И даже специально скапливаются на крышке того люка, который начинает дрожать и сдвигаться, ведь мало ли кто может оттуда выскочить! Они очень не любят, когда кто-то или что-то неожиданно выскакивает, ведь это нарушает порядок вещей. Они очень не любят, когда нарушается порядок вещей. 

Сколько я помню, они всегда были такими. Сколько я помню, они были всегда. Иногда все же сильному ветру по имени Время удается ворваться в занимаемое серьезными мыслями пространство, и тогда тучные, хорошо одетые господа взлетают под напором ветра. Они летят группами и рядами, сохраняя умное выражение щек и сверкая лакированными лбами. Смотреть на это бывает весело и немного страшно. 

Вот и сейчас мне стало страшно, что вдруг появится ветер и моя непутевая мыслишка может улететь вместе с большими чужими мыслями, случайно зацепившись бантом за чью-то пуговицу. И никому неизвестно, где она может очучиться. Очутиться. Нахватается там непонятно чего непонятно от кого. Забудет меня и не захочет возвращаться. Но она так невелика, так мила и своенравна, мне не хочется ее терять! 

Вот так, размышляя и тревожась, сидела я на краю пространства и высматривала красное пятнышко в сером жужжащем мареве. Где ты, моя беглянка? У меня остался хвостик от твоего плюшевого зайца. Это очень хороший хвостик. Может быть, ты вернешься за ним? 

Это просто жизнь...  

Нинель Лоу  

Наш маленький коллектив – настоящее бабье царство! И мы живем в этом замкнутом царстве уже многие, многие годы…Состояние, близкое к психозу, иногда овладевает нами, и это еще мягко сказано. Поэтому каждый мужчина, и особенно с мозгами и приятной внешностью, потенциально готовый к общению, всегда встречается нами с радостью и наверняка почувствует себя королем в нашем окружении.  

Конечно все мы – девушки и женщины нашего мирка, отнюдь, не обделены мужским вниманием в жизни. Но мужья и дети, родители и родственники, – это наш долг, практически повинность, которая с годами тяжким грузом все сильнее и сильнее давит на наши хрупкие плечи и нежные сердца…  

Друзья?! Да, они у нас есть…И нам с ними хорошо!!! Но восемь ежедневных часов на работе тоже не выкинешь из жизни. А душа опять и опять просит праздника.  

И праздники приходят. В последнее время нас стали жаловать приятные молодые мужчины! Состояние всеобщего раскрепощения, непринужденное общение, юмор и кокетство не заставили себя долго ждать. Дверь к нам практически не закрывается, хотя она и поломана прилично, зато всегда есть повод зайти к нам.  

Анекдоты и шутки, презенты и шумные чаепития – все, чего нам так не хватало годами, теперь мы получаем почти ежедневно и даже в избытке. Несомненно, со временем у нас появляются любимчики и любимые, взаимные симпатии и антипатии, но иногда случаются и курьезы, и неприятности.  

Это случилось вчера…Всем известно, что ноябрь – не лучшее время года – предзимье…  

Предзимье, как обычно, характеризуется сменой сезонов и настроений, осенней дрянной погодой и состоянием хандры. Но вчерашний день превзошел все ожидания. Противный мокрый снег с дождем и холодный ветер. Оголенные березки под нашим окном, красотой которых мы так любовались летом, а теперь с редкими пожухшими листьями не находили места, метались под резкими порывами ветра, то наклоняясь до земли, то взмывая своими беспомощными ветвями к небу.  

Мы с тоской поглядывали в окна, и разговор как-то сам собой зашел о ревности…  

На чаёк, как всегда к нам заглянул Лешка с Дмитрием Ивановичем. Надо сказать, что Лешка, самый обаятельный и компанейский парень, который ремонтировал нашу дверь. В свои неполные двадцать пять, он умудряется учить уму разуму даже тех, кто стремится к отметке сорок.  

Так вот, мы долго спорили о ревности…Что такое ревность? Порок – не порок, болезненное состояние или проявление настоящих чувств, или просто часть физиологии??? Было шумно и весело …  

Разговор, конечно, завел Лешка.  

- Ну что девчонки!? Какой у нас сегодня вопросик на повестке дня?  

- Конечно о нас, женщинах!- Лизка лихо хлопнула ресницами и уставилась на Лешку.  

Не отрываясь, пять секунд посмотрите в глаза мужчине, и он Ваш, так пишут в научных статьях. Но нет, с Лешкой такие номера не проходят. Мы все дружно захохотали, зная, что Елизавете нравится Лешка.  

- Я ему точно нравлюсь! Я всем нравлюсь!- хохотала Елизавета, как только за Лешкой закрывалась дверь.  

Мы и не пытались ее переубедить, она кажется ему, действительно, нравилась. Но одно смущало, что у Лизки был страшно ревнивый муж…  

- Нравится мало, пыталась угомонить Лизку Антонина…Существует еще такое понятие, как ревность, собственничество, – и выразительно посмотрела на Елизавету. Но та продолжала кокетничать и стрелять глазками. Она не могла устоять перед обаянием Алексея…  

- Ревность губит любовь!- рассуждала Лизка, видимо вспомнив о муже…  

- И неправда, кто не ревнует, тот не любит!- парировала Антонина. Она все еще старалась угомонить Елизавету.  

- Это неправильная точка зрения! Это скорее болезнь!-, надувала губки Лизка…  

- А мне кажется, что все люди ревнивые, разница только в том, что кто-то это скрывает, а кто-то показывает !- задумчиво произнес Лешка свое веское слово.  

- Поддерживаю...  

- Ревность не скроешь!!! – даже наш молчун Дмитрий Иванович не остался в стороне от нашей горячей дискуссии…  

- Скроешь...  

- Можно скрыть…  

- Все равно вылезет!!!  

Было много мнений, но каждый остался при своем. Главное, что чаепитие прошло на высоте, и все довольные, веселые и сытые продолжили трудовой день.  

Время стремительно приближалось к обеду. Мы и не заметили за чаем, как наша Лизка договорилась с Алексеем, чтоб он ее подвез на обед на своей новенькой серебристой “Ладе”. Плохая погода – хороший повод прокатиться с ним. Она долго и гламурно красила свои сочные губы, пудрила задорный носик. И не могла оторваться от зеркала и от часов, висящих на стене, мысленно подгоняя стрелки. Многие втихую завидовали ей…  

За окном бушевала стихия и Лизка , уже одетая и горящая от нетерпения , подошла к окну и застыла…Улыбка сползла с ее лица…У обочины стояла машина ее мужа. Мы все дружно грохнули…Да, и Лизка расхохоталась вместе снами…  

- Вот! Ну, скажите? Откуда он свалился?!!- затянула она разочарованно. Все ее планы рухнули в одну минуту…  

- И куда ты теперь?- спросила Антонина.  

- Конечно к мужу!- томно сказала Лизка. Она вышла за дверь, мы с интересом смотрели в окно и вдруг увидели, что машина мужа медленно отъезжает.  

Мы уже не могли оторваться от окон и наблюдали, как Лизка, выйдя из здания долго вертела головой и разводила руками, искала глазами машину. Но не найдя ее, она быстро побежала к стоянке, на которой обычно парковался Лешка, еще надеясь застать его. Она снова улыбалась!  

Ситуация выглядела комичной и мы тоже не могли сдержать улыбок Кажется, что мы итак уже нахохотались вдоволь, но эта история была бесконечной…  

Но Лизка не пришла после обеда в назначенный срок и мы стали волноваться. Телефон ее молчал. Как впрочем, молчал и Лешка, которого мы пытали, о том что же случилось и где Лиза???  

И только через час Лизка пришла и поведала нам окончание этой уже совсем не веселой истории…  

Ревность…Она живет рядом с любовью, она, как порох вспыхивает и может сжечь то, что создавалось годами, сжечь остатки былых чувств и отношений. А может и, наоборот, всколыхнуть то болото, в которое мы погружаемся с годами и вновь разжечь фитилёк едва тлеющей Любви…Все зависит от ситуации и от людей…  

- Машина Лешки медленно выруливала со стоянки, когда наперерез выехала машина мужа и затормозила.  

- Мне ничего не оставалось, как выйти из Лешкиной машины и пересесть в свою,- тихо рассказывала Лизка.  

Муж выскочил из машины и буквально вытащил Лешку и с силой прижал его к машине. Он что-то возбужденно говорил ему, размахивал руками, показывая на меня. Лешка стоял, как вкопанный, и не произнес ни слова. Потом он уехал.  

- До дома мы ехали молча, – продолжала она.  

- Я так испугалась, что сидела и смотрела себе под ноги и не поднимала глаз. Вадим (это муж Лизки) тоже молчал, нервно курил одну сигарету за другой…  

- Лизонька, – вдруг тихо сказал он, когда мы уже подъезжали к дому, я же люблю тебя!- он нервно теребил руль и говорил, говорил..., но не смотрел на меня. Я молчала, потрясенная его словами,- голос Лизки задрожал…  

Таких нежных слов я не слышала от него уже лет пять. Я ждала чего угодно, ужасных сцен ревности, ругани, оскорблений и обвинений, как обычно. Мысленно готовила какие-то оправдания в свой адрес, но только не таких признаний в любви!  

Мы обедали в жуткой тишине, перебрасываясь незначительными фразами.  

Потом Вадим уехал, а я проплакала целый час.  

Я вспомнила наше знакомство, свидания, первый поцелуй, свадьбу, рождение сына, нашу Любовь…  

Я вспомнила…всё…  

Я вспомнила, как я сама жутко ревновала его к нашей бывшей соседке, пока та не уехала на другую квартиру…  

- И теперь я не знаю, не знаю, как мне вечером идти домой,- слезы капали из Лизкиных глаз.  

- Я просто не смогу ничего объяснить ему,  

- Ведь я его тоже очень люблю, – Лизка не переставала плакать, и мы прослезились вместе с ней…  

Когда мы вышли на улицу после работы, у обочины сиротливо стояла машина лизкиного мужа.  

Она тихо вздохнула, улыбнулась и, помахав нам ладошкой, побежала к ней…  

Ревность??? Любовь??? Жизнь???!!!  

Это просто жизнь!!! – заключила Антонина, и мы медленно побрели по домам…  

Китайский болванчик  

Нинель Лоу  

Я не знаю вообще, как называется это состояние. Кажется транс...  

Я сижу китайским болванчиком и уже второй час смотрю в одну точку, хотя вроде что-то мелькает перед глазами. Какие – то тексты, фотки, рисунки. Приходят какие-то люди, что-то говорят мне, я нервно пью этот горький кофе. Ларка, как всегда забыла про сахар. Черт!  

Изредка я поглядываю на часы, мелькает сигарета. Кажется, что я вся в делах. Но меня нет...Просто нет...Я летаю где-то, я плачу и жду...  

Бим-бом...Китайский болванчик еще жив...  

Бим-бом...Уже обед, и я на бегу натягиваю берет и куртку.Уффф... Дышу... А сегодня солнечно, а вроде с утра моросило. Или это было вчера, не помню. Пружина, что сидит внутри не разжимается, не отпускает...  

Бим-бом...Вечер, красивые огни, темная улица, дом..  

Валюсь с ног от усталости...А китайский болванчик еще жив...И я уже засыпаю.  

Я сплю...Может это так называется?