|
|
Как ковчег мой автобус по новым проспектам плывет,
Пассажиры притихли, потрепаны всеми ветрами.
Отражаясь в витринах, ползем потихоньку вперед,
За домами нам пристань, кондуктор звенит медяками.
Там нас встретят салютом и флагами разных цветов,
На балконах хрущевок под ветром белье парусами.
Двор захвачен сиренью, среди одичавших кустов
Зеленеет трава, охраняема всеми котами.
На окошках герань светит сквозь занавесочек ряд.
Проржавевший фонарь ветер треплет по шее жирафьей.
И в открытую форточку птицы влетают как в сад,
Молча дети на них с пожелтевших глядят фотографий.
Сквозь асфальт, весь в прорехах и лужах от вечных дождей,
Прорастает лоза, терпеливыми зреет плодами.
Наш водитель, наш Ной, ты вези, ты вези нас скорей!
Ты прости, видно мы не вписались немного годами.
.
* * *
"...И нежность лебединая в повадках..."
L.
...Две птицы летят и летят в моем небе —
Белая лебедь и черная лебедь...
.
Женщина красит волосы.
Она превращается из блондинки в брюнетку.
Ей идёт бледность лица.
Женщина плачет.
Сморкается громко в салфетку.
Встретила подлеца… И так без конца.
Женщина смотрит кино.
Любая берёт любого.
Изобилье машин, волнующий шорох шин.
Женщина идёт в магазин.
И продаться почти готова.
Но в её маленьком городе не осталось настоящих мужчин.
Женщина говорит вслух:
"Что ты, дура, думаешь.
Что ты, дура, расслабилась. Того, сего…"
Женщина говорит: "Любимый,
Что ты так мало кушаешь."
И смотрит с обожанием на него...
Новая Иллюстрированная Педагогическая Поэма (Дидактические эпистолы) ( Из серии «Папа многоликий» )   
Мы купили холодильник.
Четырёхугольный будто
Дом. И белый, словно сахар.
Кухня в белом отразилась.
Как вокзал, большая стала.
Дверь открой – а вот и поезд.
Он сосисочно-ветчинный,
Сырно-масляный и даже
Есть – ура! – вагон-арбуз.
Путешественники словно,
Рыбный мы пейзаж вдыхаем
И не трогаем стоп-кран.
В белых стенах отражаясь,
Мы значенье принимаем.
Что не снилось даже нам.
День седьмой от сотворенья мира...
Ты спросила – Где ты был, Адам?
- Неужели ты уже забыла?
Мы ещё не созданы! Я – там,
Где в полнеба звёзды в развороте
Размахнули шлейфы! И тебе
Я рисую родинки на взлёте
В невозможной, но твоей судьбе!
Всё ещё придумано не нами.
Грех не познан. Яблоко цело.
И ещё лучистыми глазами
Смотрит небо на твоё чело...
...И всё же, мой дорогой, говорим...
Говорим... о любви...
Но не при этих свечах... при мерцающем свете экрана...
Всё было так рано... была уже рана
на сердце и ниже – там где болело
тело... да, тело болело, а может душа?
Болела? Нет – жгла! Нет, кричала –
так мало!
За что?...
За что ты оставил стоять одинокими в парке скамейки,
которые помнили нас, потому что на них имена...
Тысячу лет пролетели после этого случая, милый!
Ты, видимо, в город другой переехал,
или просто дома перепутали адрес,
и номер квартира сменила сама...
Как будто бы в шутку...
Оказалось всерьёз ..
Давай говорить просто так, телефон отодвинув подальше...
давай говорить...
Ты услышишь! Я знаю!
Теперь я совсем, ах, совсем я другая!
Не та, от которой в восторг приходил...
Не та, для которой ромашки на клумбах срывал,
когда я стояла на страже,
чтоб дяденька бдительный в форме и с палкой
тебя не забрал у меня...
Давай говорить о любви, дорогой...
Ты помнишь смешные и глупые прозвища, которые мы сочиняли, гуляя, и щедро друг другу дарили?...
Нам было не скучно, с тобой говорили
и вместе бродили до самой зари.
На улицах города липы цвели....
Казалось, с ума посходили дома с деревьями вместе...
И с нами кружились и даже светились
ласковым светом из окон,
чтоб видеть в глазах отраженья друг друга могли мы...
Деревья махали нам крыльями свежо-зелеными и мокрыми тоже,
как будто бы плакали вместе от счастья они...
То были прозрачные дни...
Прозрачные, словно слова, что друг другу шептали,
и не было смысла почти никакого ни в них, и ни в нас...
Мы просто с тобою подхвачены были
в волшебный летучий корабль...
Сейчас я незрячей хотела бы быть и не знающей мира, дрожащего дымкой вокруг...
Тогда бы сумела остаться я там...
в напридуманном завтра.. придуманном нами...
Давай говорить о любви, милый мой...
По-русски, по-марсиански, по-человечьи...
Ещё я прошу... пока силы остались...
ведь жить-то назначено самую малость –
до вздоха на утренней зорьке...
В тумане разлуки всё также протянуты руки...
И те океаны, что лежат между нами...
Когда-нибудь соль и из них извлекут...
Тогда и измерить разлуку ты сможешь
не в граммах, а в тоннах
искрящихся белых и горьких снежинок...
Давай говорить ... о любви... о разлуке...
о муке протянутых рук...и пальцев,
в которых пульсирует кровь почему-то...
Давай... я не помню... о чём я?...
Да... о долгих неделях,
о том, что уснуть не успели...
хотели в последний разочек ещё, на прощанье, последний ...
взглянуть, раствориться, умыться улыбками...
Вот бы тогда и забыться –
Джульетта, Ромео, ...
родео, карьера...
И Сьерра-Лионе...
Тишина в старом доме...
Мерцанье экрана... и капли из крана...
И жизнь, которую просто отжали (словно бельё),
и капли упавшие просто протёрли и прочь убежали...
Квартиру закрыв на замок,
наклеив бумажку с печатью...
Когда-то считалось, что люди все – братья...
Но ты был ребёнком моим, и мужем, и верным вассалом...
Тебя я как будто бы знала...
как будто бы знала...
как будто бы...
а знаешь, давай говорить о любви мы не будем...
давай...
от любви...
отречёмся...
очнёмся...
спасёмся...
давай
23 09 2002
Видит сон генерал: в доме цветы,
Спят боевые машины,
На деревьях – цветы, на крыльце и на окнах – цветы.
Подобно чёрной перчатке, туча ползёт по небу.
Всё кажется ненастоящим с большой её высоты.
Государство меняет границы.
Область военных действий расчерчена красным и синим.
На усадьбу ложится тень.
Дверь открывай без скрипа,
По тихим ступай половицам.
Улыбки, как бабочки, на лицах спящих солдат.
Генерал, ты видел свой сон и раньше.
Ещё когда был лейтенантом.
Деревья в цветах, ставни в цветах и крыльцо.
Из простреленной головы затихает кровь.
Идёт сквозь траву собака.
Останавливается у изголовья и жарко дышит в лицо.
Не знаю, что со мной... Чей приказ?
Нога вместо тормоза жмёт на газ.
Душа над телом стоит, как звезда,
не падая никуда.
Не превращается вода в вино.
В листе бело, за окном темно,
сердце провисло
на паутине артерий и вен…
В голове между тем –
ни одной мысли.
Впрочем, какая-то подошла,
скользнула по нерву карандаша
на кожу бумаги.
Та закричала, бросилась прочь…
Наверное, о тебе подумал. Ночь
развесила чёрные стяги.
Мир вращается вкруг желтка
Солнца, чья участь,
как наша, жутка
и, в этом свете,
разница только в порядке лет,
отделяющем время,
когда нам выключат свет.
Нам и планете.
Звёзды рассыпаны, словно горох,
с приправой Луны этот супчик неплох.
В этой кастрюле –
горы, долины, леса, облака,
снова ты, на помине легка…
Туда я смотрю ли?
Не превращается вопрос в ответ.
Тот, кто на небе – правильный мент,
мзду не приемлет.
Сколько б не стукался об пол лбом,
не достучишься. То же любовь.
И мельника перемелет.
Не знаю, что со мной… Небеса
той же краской, что и твои глаза
мазаны, скрылись.
Осыпалась штукатурка дня…
Ночь расползается по небу для
поиска своего смысла.
Не уходи же, моя тоска!
Тоньше тоненького волоска
с самим собою
вчерашним, благополучным, связь.
Небеса, полумесяца ртом смеясь,
гоняются за моей судьбою.
Что со мной? Мысли буксуют на
мысли, что где-то и ты одна,
той же звездою
осияна, не спишь и стих
твой истекает тоской двоих
занавеситься одною судьбою.
Что так же взгляд к потолку прирос,
что ищет мысль на ответ вопрос:
Зачем всё это?
Зачем мерцает душа во тьме?
Зачем к тебе я, а ты ко мне
летим со скоростью света?
Ужели то, что прошло и есть
уже нас съело и, дальше ест
лишь то, что будет?
«Камо грядеши?!» – хрипит князь тьмы
и серебряную ртуть зимы
выпускает в небес запруду.
Что будет? Утро, скорей всего,
проснусь, – ну значит, мне повезло.
За папиросой
рукой невыспавшейся потянусь,
но …спохвачусь, вдруг, но чертыхнусь,
курить, по моему-то, я бросил.
Курить я бросил, бросаю жить.
Да нет, не бритвой по венам – Вжик!.
Скучней, попроще, –
я привыкаю к своей тоске,
что черепаха твоя, в песке
возьмёт лишь то, что сама положит.
Вопрос с тобою решится так, –
постель пустая мне скажет – Ах!
Душа отплачет,
дети догонят своих отцов
и матерей и, в конце концов,
решат измучившую их задачу –
как две надежды в одну слепить,
работать, жить, но еще любить! –
и каждым нервом
касаясь чувств другого (мысль,
что для того бог и создал жизнь,
считая, естественно, первой),
касаясь тела другого (тем
приумножится масса тел
и то, быть может,
тяготением доп. земным
воспоможет добрым, не злым,
всем, кому не помог ты, боже),
касаясь губ предвкушеньем губ
(Любимый… Эхо отрежет – Люб…)
касаясь (каясь
в том, что коснулся того, что не
понимаешь – ни в темноте,
ни при свете же, тьмою маясь)
касаясь ночи, сбежав от дня, –
как жить земному небесным? Для
чего? Во имя
чего, опять же, коль любишь, коль
скажи: Люблю! …И отрежет боль –
прощай, любимый…
…И будет утро, и будет ночь,
сначала краткая, потом точь-в-точь,
как та же, краткая,
но боле ночь для меня и тех,
кто не вынырнет: ни для всех,
ни для себя… Как стихов тетрадка.
Любовь прощает сначала нас,
потом надежду уставших глаз,
потом надежду
остаться правым, потом остать-
ся просто, (себе ли врать!)
остаться видимо между
Харибдой, Сциллой, добром и злом,
семьей, любовью, при всём при том,
чтоб жить остаться.
Любовь – прощание со всем, что быть
могло бы, но остается выть
оттого, что приходится с ним прощаться…
97 г.
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...560... ...570... ...580... 586 587 588 589 590 591 592 593 594 595 596 ...600... ...610... ...620... ...630... ...640... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850...
|
