рисунок: AlexDalinsky 

На клеенчатой скатерти стояли три маленькие голубые чашки и «ведро в синих горошках» (так называла Маляка мою кружку), в них остывал чай с лимоном. Каляка бегал по столу с ложкой сахарной пудры в руках, ожидая, когда испекутся булки – их аромат наполнил всю квартиру. 

– Секретный рецепт! Волшебный рецепт Казандзакиса! – кричал Каляка. – Плюс щепотка корицы и пучок апальтуки!!! 

Тетушка, сидя на банке из-под кофе, смотрела в окно и дула на чай, оттопырив пальчик – ей нужно было отдохнуть, прежде чем размышлять об ЭТОМ. Маляка в нетерпении дергала ее за полу бордового халата и просила рассказать о перелете. 

– Ах, милая, в этом нет ничего удивительного, – отмахивалась тетушка. – Раньше летали во сне, теперь летают на самолетах. 

Я вынула булки из духовки и разложила на столе, Каляка подбегал к каждой и посыпал сахарной пудрой из ложки. 

– Осторожней, обожжешься! – вскричала я, но Маляка уже вцепилась в булку и, чихая и фыркая от пудры, принялась быстро-быстро поедать. – Надо же, все слопала... Булка размером почти с тебя! 

– Сама всегда удивляюсь, – выдохнула Маляка и развалилась на салфетке пузиком кверху, раскинув ручки-ножки. – Ужасно вкусно! 

– Сразу видна рука мастера, – кивнула тетушка, неторопливо отламывая по кусочку и запивая чаем. 

Каляка, уплетавший булку за обе щеки, скромно опустил глаза и кивнул в мою сторону: 

– Ну, она тоже старалась... Тесто месила... Руки у тебя, конечно, неуклюжие, но что спрашивать с такой громилы? Хорошего повара из тебя никогда не получится. Тесто – оно деликатность любит. 

Едва сдерживая смех, я обратилась к тетушке: 

– Госпожа Иеремия, расскажите про полет. 

– Ах, золотые мои, эта история едва не обернулась ужасной трагедией... Курите? – обратилась она ко мне и вытащила из кармана халата малюсенький портсигар. – Подарок от Ариадны Помпадур. Чистое золото. 

– Нет, спасибо. А кто это? – спросила я, дожевывая булку. 

Каляка негодующе затопал ногами, Маляка рассмеялась. 

– Это величайшая певица всех времен и народов, – снисходительно ответила тетушка и закурила, чиркнув крошечной зажигалкой. – Понимаете, деточка, если вы однажды услышите Помпадур, вы больше не сможете жить, как раньше. Голос ее чист и прозрачен, он разливается вокруг, делая все волшебным и призрачным, и вам хочется плакать, смеяться, кричать и молчать одновременно. Хочется даже залезть на потолок.  

– Извините, госпожа Иеремия, но вы меня удивляете, – меня рассердило, что тетушка вдохновенно говорит непонятные вещи, а Каляка с Малякой вздыхают и ахают, прикрыв глаза. – Взрослый человек, а восхищаетесь какой-то ерундой. 

Каляка побагровел и со всего размаха грохнул о стол крохотную голубую чашку – она покатилась с отломанной ручкой. 

– Тише, тише, – пропела тетушка. – Дорогая, напрасно вы считаете музыку ерундой. Она обладает удивительной силой... Каляка, принеси-ка пластинку. Запись, конечно, не в состоянии передать все, о чем я говорю... 

Каляка вкатил в кухню диск, ворча, что после таких слов на месте тетушки он в этом доме ни на секунду бы не остался, бормотал что-то о серебряных колокольчиках. 

Я осторожно взяла диск, покрутила в руках – обычная пластинка, никаких надписей – и вставила в проигрыватель. Послышался едва уловимый звон серебряных колокольчиков. 

Душную комнату внезапно наполнила прохлада, все вокруг стало призрачно светиться. Стекло посудного шкафа мерцало сиреневым, розовым и бледно-синим, окно стало зеркально-фиолетовым. Все предметы тихонечко запели: фужеры – тонко, хрустально, фарфоровые чашки – сочно, мелодично, табуретки гудели с разной интонацией, а стол издавал отрывистые звуки вроде: «Бом-бом!» 

Я словно шла сквозь чудесный зимний лес, не касаясь земли, снег летел сквозь меня. Трогала заиндевевшие деревья, и ветки проходили сквозь пальцы. Я видела туманный диск солнца, там, высоко-высоко, и шла прямо к нему, поднимаясь по воздуху, делая шаг, один за другим. 

И вот, когда уже казалось, рука коснулась солнца, наступила тишина, невыносимо захотелось плакать, потому что я вдруг поняла, что сижу на полу своей кухни, и все как всегда. Обычные стаканы, ложки, глупые табуретки, немой стол. Тетушка Иеремия с погасшей сигаретой, застывший на месте Каляка... Маляка на потолке. 

– Поняла, – говорю. – Эти серебряные колокольчики и есть голос Ариадны Помпадур, – и полезла на стол, чтобы снять Маляку с потолка. Она съежилась в моих ладонях, хлюпая и шмыгая носом, несчастный мокрый комочек. 

– Господи, все течет...Ты уже три ведра наплакала. Вот она, сила музыки. 

Маляка улыбнулась, размазала слезы по лицу, спрыгнула на стол и принялась сновать туда-сюда. Чудики ожили, засуетились, и тетушка Иеремия продолжила рассказ: 

– Мы с профессором Знайманом поднялись в самолет и заняли места, беседуя о проблеме мутации люпитупиков – вы наверняка слышали о величайшем открытии Знаймана... 

– Вы ехали в чемодане? – перебила я и хихикнула. – А то бы весь самолет на уши встал... Представляю, как стюардесса роняет поднос и кружки с чаем, увидев такое существо рядом с нормальным человеком. 

– Душечка, надеюсь, вы не считаете себя нормальным человеком? – тетушка явно оскорбилась. – Ведь это легко проверить. Сколько пар глаз у среднего люпитупика? 

– Что-то не припомню... – покраснела я. – Кажется, три. 

Маляка прыснула, Каляка отвернулся, и через секунду они катались по столу, схватившись за животики от смеха. 

– Ну вот, видите, – пожала плечами тетушка. – Так вот, я сидела на соседнем с профессором кресле. Мы беседовали... 

Маляка тем временем забралась мне на плечо и шепнула в ухо: «У люпитупиков нет глаз! Это кактусы, такие же, как комбульпики, только цветут раз в двести лет». 

– ...как вдруг влетела толпа журналистов. Сразу поднялся шум, сутолока, вспышки фотокамер – в общем, ужас! И она, такая скромная, изящная, одета с великолепным вкусом, все время молчит – бережет голос. Ариадна Помпадур... – значительно произнесла тетушка. – Она благосклонно кивнула мне и прошла к своему месту. Самолет поднялся в воздух, и через полтора часа, когда все пассажиры мирно спали, мне захотелось прогуляться до дамской комнаты. Тогда я и обратила внимание на двух странных людей в черном, стоявших в коридоре. Они говорили о деньгах, о великой певице, и один из них вдруг вынул из-за пазухи... – тетушка Иеремия сделала затяжку, окинула взглядом меня и оторопевших чудиков и выдохнула с клубком дыма: – Пистолет!!! 

– Ах! – вскрикнула Маляка. – Как же ты осталась цела, дорогая тетушка? 

– К счастью, природа не наградила меня высоким ростом, поэтому я имела возможность спрятаться за огнетушитель. 

– Тетушка, вы такая находчивая! – Каляка смахнул слезу восхищения. 

– Один из преступников встал в дверях салона и объявил, что самолет захвачен, в заложниках – Ариадна Помпадур. По салону пронесся гул ропота – неужели сама Ариадна?! Я увидела, как профессор Знайман встал и потребовал отпустить певицу, а вместо нее предложил себя. Преступник не захотел и слушать, а только вскричал: «Сидеть, мерзкий старикашка, а то укокошу!» Так и сказал: укокошу! 

– Негодяй!!! – в один голос сказали мы с Калякой. 

– Я бы откусила ему ухо! – Маляка грозно клацнула зубами. 

– Надо было спасти Ариадну и обезвредить преступников. Проявив чудеса ловкости, смекалки и физической силы, я направила струю огнетушителя в бандита, тем самым сбив его с ног, и прыгнула в лицо второму, вцепившись ему прямо в нос. В салоне началась суматоха, пассажиры схватили и связали бандитов. Ариадна Помпадур появилась из дамской комнаты с легкой бледностью на лице и благодарила меня, не щадя своего великолепного голоса. Позже она и подарила мне этот шикарный портсигар, – завершила тетушка Иеремия, закуривая новую сигарету. 

– Вы такая смелая! – Каляка даже поклонился из уважения. 

Маляка обняла госпожу фон Цвельф, пища, что на ее месте поступила бы так же. Я сомневалась в достоверности истории, но признаться в этом не решилась. Чудики бы возмутились, и Каляка, наверное, неделю бы со мной не разговаривал. 

Маляка с тетушкой удалились в комнату для сверхсекретного разговора об ЭТОМ и строго-настрого запретили их беспокоить, когда раздался звонок телефона. Голос из трубки спросил Иеремию фон Цвельф. Я ответила, что она очень занята и не может подойти. Тогда меня просили поздравить ее с вручением медали «За храбрость в самолетах» и сказали, что вечером ей позвонит сама Ариадна Помпадур. 

Я обещала передать поздравления и положила трубку, озадачившись. 

Иногда мне кажется, что я всё дальше и дальше скатываюсь в пропасть, имя которой …. Жизнь! 

С каждым годом, мгновением бытия она засасывает мою сущность в своё болото. 

Со всех сторон стекаются вопросы, на которые ты не можешь дать ответ, не имеешь субъективной оценки, рационального познания.  

Боже, почему именно Я? Почему это происходит со мной, здесь и сейчас?! 

… Иногда мне кажется, что жизнь – это большая игра, в которой мы. … Нет! Не актёры! Мы выполняем роля одежды, сценического образа героев, реквизита всего спектакля. Что–то доселе неведомое руководит нашими действиями и поступками, решениями и судьбами. Мы, по большому счёту, ведомые. Куклы – марионетки, давно позабытые в тёмном углу, среди кучи тряпья и павлиных перьев…  

… Иногда мне кажется, что я не ощущаю запаха и вкуса жизни. Она абсолютно пресна и безвкусна. Её можно сравнить с видом из окна будочки станционного смотрителя. А мимо идут и идут, бесконечной чередой поезда, вагоны которых наполнены жизнью.  

… Иногда мне кажется, что я устаю жить. Я слышу глухие размеренные удары своего сердца. Оно работает как часы: Тук – Тук – Тук. Тебе всё же придётся его когда-нибудь подводить, иначе подведёт оно.  

За окном я слышу тихие шаги осени. Идёт время. Ценные капли его существа стекают в золотой сосуд, под названием Я.  

… Иногда мне кажется, что я в этом мире один. Вокруг никого нет: родителей, друзей, соседей, врагов. Я замаринован в банке в собственном соку своих мыслей и душевных порывов. Я – анатомический экспонат, который заспиртован и выставлен на всеобщее обозрение. Меня изучает большой и неведомый МИР. Он пытается познать меня, но чтобы это сделать необходимо, разбить сосуд и вынуть из меня это знание под названием – Жизнь. А это делать строжайше запрещено, иначе … конец. И МИР это знает! Он каждый раз, крадучись, вновь и вновь пробирается к заветному стеллажу и берёт в руки банку.  

… Иногда мне кажется, что всё это сон! Это не на самом деле. Это уже было, но не со мной. Мне говорят: “ты будешь Великим!!”, а я в это не верю. Меня убеждают в том, что “… ты создан для того, чтобы Создавать!”, а я говорю, что не знаю даже элементарных вещей.  

… Иногда мне приходиться задавать самому себе вопросы: “Почему именно Я? Почему я должен жить по совести?” Ведь большинство живёт по таким законам, где понятие о совести не присутствовало никогда. Почему так не могу жить я? Почему, всякий раз, когда мне необходимо совершить подлость, передо мной возникает этот барьер, имя которому – совесть?! Почему я должен помогать другим людям? Что хорошего в этом добром слове: отзывчивость? Я всегда стремлюсь помогать людям, но они не всегда спешат совершать обратное. У них что, не существует этих понятий? Или, может, они иногда забывают об этом.  

Ладно! Бог им судья! Я не должен винить никого, кроме самого себя.  

… Иногда мне кажется, что я ошибся дверью. Мне долго не открывали, но я был настойчив и использовал звонок. Когда он сломался, я стучал костяшками пальцев в дубовую дверь. И вот мне, наконец, открыли. Я перешагнул высокий порог и оказался в полутёмной комнате. Дверь за мной закрылась. На какое-то время! 

А теперь комната оказывается ещё и полупустой!!! 

– Я никуда не звонила и платить не собираюсь! – кричала я в трубку. – Мои папа с мамой в Японии, а не в Австралии, и вообще, они мне сами звонят. И Каляка с Малякой не могли – нет у Иннокентия Петровича телефона! 

– Девушка, не морочьте мне голову! Вот, в компьютере написано: разговор с Австралией – семнадцатого, двадцатого и двадцать четвертого числа на сумму тысяча восемьсот тридцать рублей. Если не оплатите в течение недели, отключим телефон, – в трубке послышались короткие гудки. 

– Все понятно, – я нахмурила брови. – Я впала в кому и во сне обзвонила всех знакомых кенгуру. А, ребята? 

Маляка хлопнула глазами и отвернулась. Каляка поджал губы, прищурился и смотрит в окно, волосы всклокочены. 

– А кто говорил, что у Иннокентия Петровича нет телефона? Секреты, значит, да? Друзья, называется. Еще и телефон из-за вас отключат. 

Маляка вдруг сорвалась с места и убежала под кровать. 

– Ну, извини, пожалуйста, – мрачно сказал Каляка. – У мамы Иннокентия Петровича действительно нет телефона. Телефон есть у Малякиной тетушки. Она сегодня, кстати, приезжает из Сиднея.  

– Прекрасно, сегодня приезжает Малякина тетушка из Сиднея! А кто оплатит переговоры? 

Из-под кровати показалось виноватая мордашка Маляки – я намеренно отвернулась. Она подбежала ко мне, шурша тапочками. 

– Тетушка привезет чемодан денег, и ты заплатишь за телефон! – Маляка попыталась обнять мою ногу вокруг щиколотки. – Она очень, очень богатая! 

– Надо же! Откуда? В лотерею выиграла? 

Маляка запричитала: «Ты нас не любишь, не любишь! Какая ты злая и жестокая!..» Обхватила голову ручонками, расхныкалась. 

– Довела до слез… Извинись перед Малякой немедленно, – Каляка не на шутку рассердился на меня. – Ты забыла про ЭТО?! Малякина тетушка хотя бы постарается нам помочь. От тебя же никакого толку, даже телефоном не воспользоваться. 

– Ладно, Маляка, извини… Я действительно забыла про ЭТО. Давайте лучше подумаем, как вашу тетушку встретить. 

– Испечем пряники и будем играть в гигантские шаги! – Маляка повеселела и пустилась в пляс. – Пять верблюжьих и три лягушачьих!!! 

– Ух ты, здорово! – я тоже подпрыгнула пару раз на месте. – Веселая у вас тетушка, если умеет по-лягушачьи. 

– Ты что говоришь?! – Каляка захлебнулся от возмущения. – Какие лягушачьи? Почтенных дам встречают вежливо и с достоинством. И в красивом платье, а не в пижаме! Никакого воспитания в вашем полушарии. 

– Это Маляка предложила… – попыталась я оправдаться, но Каляка уже не слушал – юркнул под кровать переодеваться. 

В дверь позвонили, я побежала открывать. Передо мной стоял почтальон, форма с блестящими пуговицами, фуражка на голове. 

– Багаж из аэропорта прибыл, – и протянул бумажку для подписи. 

Я расписалась, сказала спасибо, забрала большой кожаный чемодан. Из-за косяка торчали головы Каляки и Маляки, которые, лишь только дверь закрылась, стали вопить, чтобы я не трясла чемоданом. 

– Тетушку могло укачать! Открывай скорее, – Маляка в нетерпении ерзала на стуле, Каляка пригладил волосы, достал из кармана бабочку и нацепил на шею. 

– Отойдите от чемодана! – раздался резкий голос изнутри. – Повторяю, отойдите от чемодана!!! – голос превратился в визг, и я в испуге отпрыгнула. 

Что-то щелкнуло в замке, чемодан распахнулся. На зеленом бархате обивки лежало множество коробочек, перевязанных крест-накрест шнурками. На одной из них, как на троне, восседала почтенная дама в широкополой бордовой шляпе величиной с ладонь. Она дотронулась пальцами в крошечных перстеньках до края шляпы и кивнула: 

– Приветствую вас! – распростерла ручки и со слезами в голосе воскликнула: – Здравствуй, дорогая племянница! Сколько лет, сколько зим… 

– Тетя!!! Всего месяц, а как будто триста лет! – Маляка бросилась к ней по коробкам, Каляка раскланялся перед чемоданом, отошел в сторонку. 

– Здравствуйте, – пробормотала я и села на ковер – мне показалось неудобным смотреть на даму сверху вниз. – Я – Оля. 

– Иеремия фон Цвёльф, – она улыбнулась накрашенными губами, поглаживая Маляку по голове. – Только что из Сиднея, прилетела спасать мою дорогую племянницу. Привезла вам комбульпиков. 

– Спасибо. Обязательно попробую. 

Маляка хихикнула, тетушка пожала плечами. 

– Ты что?! – зашипел Каляка. – Это же австралийские кактусы, цветут раз в сто лет! 

– …Я хотела сказать: попробую посадить! – спешно поправилась я и стала вспоминать все книги о кактусах, которые читала. Ни в одной из них не было сказано, что в Австралии водятся кактусы. 

– Тетя, как там Иннокентий Петрович и его мама Агриппина? – пискнула Маляка. – Ты заходила к нам в гости, пока мы здесь? 

– Заходила на прошлой неделе. Агриппина вяжет носки, на радикулит не жалуется, передает вам привет. Иннокентия не было дома, отдохнул денек и заскучал – уехал с экспедицией в пустыню. 

– Жаль, его помощь нам бы так пригодилась. На него ЭТО не действует. Ох, и соскучился я по дому… – Каляка утер скупую слезу рукавом и разок шмыгнул носом. – ЭТОГО там, по крайней мере, нет. 

– Тетя, а здесь все – комбульпики? – Маляка показала на коробки. 

– Ну что ты, дорогая, они поместились в двух ящиках. А это так, вещички. Не могла же я поехать сюда без своего демисезонного гардероба! 

– У тебя очаровательные сапожки, – заметила Маляка. – Ящерица? 

– Малазийская. Ах, я не отказалась бы сменить их на тапочки и выпить чашечку кофе, – тетушка вздохнула. – Можно и чаю. 

– Уморите голодом человека! – встрепенулся Каляка и побежал на кухню. – Все нужно делать самому! 

Я извинилась и пошла помогать Каляке. 

– Как будет готово, свистни! – пропищала Маляка вслед. 

Так у меня под кроватью поселились Каляка и Маляка. Они прилетели на самолете из Австралии присмотреть за квартирой их друга, профессора Иннокентия Петровича. Я пробовала объяснить Каляке, что живу в этой квартире с рождения и профессор тут ни причем, но он не верил моим словам. Сначала сердился, потом снисходительно улыбался – в конце концов я перестала настаивать. Я привязалась к Каляке и Маляке, ведь ничего более удивительного в моей жизни до сих пор не было. Осенние вечера в ожидании родителей пролетали незаметно. 

По утрам я шла на уроки и с нетерпением ждала последнего звонка, чтобы вернуться к чудикам. Каляка ворчал, что я задерживаюсь, и суп давно остыл. Маляка встречала меня смехом и визгом и просила посмотреть новую картинку, которую нарисовала в мое отсутствие. 

Каляка был помешан на чистоте, каждое утро будил меня ревом пылесоса. Маляка показывала ему, в какую сторону тащить пылесосную трубу, и визжала от восторга, когда пылесос случайно проглатывал фантик или носок. Каляка был жутким ворчуном, но умел готовить вкуснейшие сахарные булочки, за которые я прощала ему любые нравоучения. 

Маляка часами рылась в кошельке с моей косметикой, рассыпала и снова собирала бусы, пробовала мамины помады и румяна. Раз в неделю мы вместе проводили ревизию Малякиного гардероба. Она примеряла свои бесконечные юбочки, шарфики и беретки, шитые из лоскутов, а я должна была говорить комплименты ее безупречному вкусу. Если я молчала, Маляка обижалась и уходила плакать под кровать, откуда ее было невозможно вытащить. Каляка сердился на меня и обещал пожаловаться Иннокентию Петровичу, когда тот вернется из Австралии. Я долго извинялась и выманивала Маляку из-под кровати банановой карамелью. 

Вместе мы ходили в соседний парк за опавшими кленовыми листьями для осенних букетов и аппликаций. Каляка с Малякой забирались в мой рюкзак, я несла их на улицу, а они, глядя в прорезанные ножницами дырки, говорили, какие листья лучше подойдут для букета. Маляку укачивало, и она кричала, чтобы я прекратила трясти рюкзак, иначе она его испортит. 

С Калякой мы играли в гонки на компьютере – он нажимал ногами кнопки скорости на клавиатуре, а я управляла мышкой. Каляка обожал домино и шахматы, но плохо понимал правила, проигрывал и всегда сердился. Маляка разбиралась в правилах, но играла редко, в исключительных случаях. 

Однажды в нашей школе объявили шахматный турнир. Я играла плохо, но очень хотела выступить, чтобы порадовать папу к приезду – он всегда любил шахматы. Поэтому в выходной, спрыгнув с кровати, напялила рубашку и джинсы, открыла дверь чулана и взялась перекапывать старые номера журнала «Шахматист», которые папа собирал больше двадцати лет. 

Из-под кровати выскочил заспанный Каляка: 

– Ну и чего мы устроили с утра пораньше? Этот шум, когда нормальные люди спят… Возмутительно! – даже ножкой притопнул. 

– Чего ты кипятишься? Лучше скажи, ты умеешь в шахматы играть? – спросила я, пытаясь разобраться в задаче. – Ничего не понимаю. Е два, цэ три… Что за китайская азбука? 

– Е – это енот. Или еловый кот, это точно, – сказал Каляка и потер подбородок рукой. 

– Ты уверен? Не припомню фигур с такими названиями. 

– Абсолютно точно. А цэ… 

– Цыпленок! – пискнула Маляка из-под кровати. 

– Ты что?! Цикада, и только, – Каляка подбежал и подергал меня за штанину. – Покажи! Ну да, все очень просто, сейчас... Вытащи доску, – и помчался под кровать. 

Я положила черно-белые клетки на ковер и уселась по-турецки. Каляка вернулся с меховым лоскутом от моей старой шубы и встал на Е2. 

– Учись: из енота я превращаюсь… – он перешел на другую клетку, и затрещал, застрекотал, как самая настоящая цикада, а лоскуток швырнул под кровать. 

– Нет, нет, – с писком выскочила Маляка в желтом платьице и желтой панаме. – Я превращаюсь, я – в цып-цып-цыпленка!!! – прыгнула с разбега на доску, спихивая Каляку с С2. 

Они устроили возню, а у меня заболел живот от смеха. 

– Вот глупыши! Тоже мне, шахматисты. Ничего вы не умеете. 

– Мне вообще-то нравятся шахматы, – обиделась Маляка, но тут же повеселела. – Я буду Королевой, ура! 

– А я – Слоном, – засмеялась я. – Потому что самая большая. 

– А я кем? – задумался Каляка. – Ладьей? Но это даже не живое существо. Буду Конем! – и тут же заржал баском. – И-и-и-го-го! Вперед, кавалерия! 

Полдня мы дурачились и смеялись, а на следующий день я выиграла турнир по шахматам среди учеников пятых классов. 

Рассказать о них ребятам из школы я не могла – Каляка был категорически против. 

– Раз уж тебе по странному недоразумению повезло познакомиться с нами – так тому и быть. Но из-за твоей болтовни я не собираюсь переезжать в зоопарк или цирк! Я живу на свете двести девяносто девять лет и, между прочим, все из них на свободе, – он возмущался так, будто я уже кому-то проболталась. 

– Ладно, ладно, Каляка. Я все поняла. Буду молчаливей рыбы. 

Каляка покрутил пальцем у виска. Маляка выплюнула конфету, которую никак не могла прожевать, перегнулась пополам и давай хохотать. 

– Рыбы!.. Вот умора! Не знаю более болтливых существ, чем рыбы! 

– Рыбы не говорят. Мы по природоведению проходили. 

– Не говорят??? – выдавила Маляка и снова разразилась безудержным смехом. – Эти заядлые сплетницы?! Не знаю, что вы там проходили. У нас в Австралии все рыбы разговаривают! Хочешь знать свежайшие новости, спроси у любого малька – все выболтает. 

Я пожала плечами и пробормотала, что в Австралии я не была и, может, я и ошибаюсь, но буду молчать про Каляку и Маляку даже под пытками. 

Однажды я вернулась из школы, но не услышала ни воплей Маляки, ни ворчания Каляки. Вместо этого громко орал телевизор из комнаты. Не разувшись, я бросилась убавлять звук и обнаружила в комнате странную картину. Маляка лежала на полу, уткнувшись носом в ковер; Каляка ходил по кругу, опустив голову, и дергал себя за рыжие волосы. В телевизоре пел Лев Лещенко. 

Я выключила телевизор, в ушах зазвенело. Странно, Каляка даже не отругал меня за то, что встала на ковер в ботинках. 

– Что это с вами? 

Маляка жалобно запищала, заплакала: 

– Все ужасно! Не может, не может быть хуже! 

Каляка посмотрел в мою сторону невидящим взглядом, подошел к Маляке и погладил ее по голове. 

– Кто-нибудь мне объяснит, что случилось? 

Каляка вздохнул и сел на пол. Я присела рядом с ним. 

– Мы хотели посмотреть концерт Льва Лещенко по телевидению. Включили на пять минут раньше, а там – она, – Каляка еще раз вздохнул, закрыл лицо ладонями. 

– Кто она? 

Маляка стукнулась головой о пол и снова расплакалась. 

– Она сказала, что скоро начнется ЭТО! – пищала Маляка. – ЭТО уже в Красноярске и Тюмени, и через три недели будет здесь! А Иннокентий Петрович вернется только через месяц! И мы не можем бросить его квартиру, пока он не вернется! Как его предупредить, что скоро начнется ЭТО? 

– Что – ЭТО? 

– ЭТО ужасно, – прошептал Каляка и опустил голову на колени. 

– Хм, – я пожала плечами. – Не понимаю, о чем речь, но что бы это ни было, наверняка из этого должен быть выход. Давайте пока приготовим обед, а после подумаем, что можно сделать. 

Каляка встрепенулся, почесал затылок: 

– Неплохая идея! На голодный желудок думается хуже, ты права. 

Маляка вмиг заулыбалась, облизнулась и убежала на кухню. 

В ходе обеда мне удалось выяснить, что чудики видели в телевизоре некую женщину с палочкой в руке, возможно, колдунью. Я внимательно просмотрела в газете программу телепередач, но кроме безобидного прогноза погоды перед концертом Льва Лещенко ничего не нашла. Каляка и Маляка уверяли, что женщина появилась внезапно, и что она способна на ужасное колдовство. Ее обязательно нужно остановить, иначе случится страшное. Что именно, ни тот, ни другая объяснить не могли – Каляка замер, не произнеся ни слова; Маляка заплакала, заколотила ручонками по столу. Я кое-как их успокоила и старалась некоторое время не касаться ЭТОЙ темы. 

На улице стемнело, поздний осенний дождь стучал в окно. Мы пили чай на кухне, где занавески с ромашками и слышно, как шумит вода в батареях. На столе лежала скатерть с яблоками, такими настоящими, что Каляка несколько раз пытался их попробовать, но получалось только жевать ткань. 

Обычные чашки были для чудиков велики («Тазики, тазики!» – кричала Маляка), пришлось снять с антресолей кофейные, голубого фарфора, крохотные – на ладони помещались три штуки. Маляке ужасно понравилась ее чашка, поэтому она мигом утащила ее под кровать и вернулась за следующей. 

–А все-таки, кто этот Иннокентий Петрович? – спросила я, дожевав бутерброд. 

Каляка недоверчиво посмотрел на меня и хмыкнул. Думает, прикидываюсь. 

–У него такая борода! – воскликнула Маляка. – И круглые очки. И нос крючком. 

–Симпатяга, – улыбнулась я. – И чем же он занимается? 

–Знаешь, – Маляка забралась мне на плечо, обхватила ручонками мое ухо и затараторила, – кажется, он с утра до вечера полирует голову, потому что она сияет, как начищенный ботинок! 

–Да ладно! С утра до вечера? 

–Что ты говоришь? – рассердился Каляка и стал грозить мне пальцем, будто это не Маляка, а я сказала про полированную голову. – По-твоему, делать ему больше нечего? Он же доктор. 

–Ах, доктор. Понятно, в больнице работает. 

–Ничего не понятно. Доктор наук! Трудится день и ночь, изучает мхи и лишайники. Хочет изобрести мох, который рос бы на голове. Чтобы не было на свете лысых и несчастных. 

– Он умеет делать сальто и ест петрушку по утрам, – пискнула Маляка. – А мы живем в доме его мамы Агриппины в Австралии! Ура! 

Она не могла долго сидеть на месте – схватила маникюрные ножницы, цветную бумагу и побежала что-то вырезать. 

– Может, вы просто не успеваете встретиться? – Каляка все отказывался верить, что я не знакома с Иннокентием Петровичем. – К примеру, он уходит, ты еще спишь. Приходит, а ты уже спишь. 

– А как же родители? – покачала я головой. – Они наверняка заподозрили бы что-нибудь неладное… И где он спит, на балконе, что ли? 

– Может, в холодильнике, – предположил Каляка. – Еда под рукой. Прохладно, правда. Хотя, говорят, белые медведи спят на снегу, и ничего.  

– Но он же не белый медведь? – спросила я с недоверием. 

– Нет, хе-хе-хе, – рассмеялся Каляка. – У него только борода белая! 

Я насторожилась. Мне послышалось, будто в комнате пиликнул телефон, но звонок оборвался. 

– Кстати, может, позвоним вашему профессору в Австралию, чтобы выяснить недоразумение? 

– Боюсь, не получится, – Каляка замялся. – Никак не уговорим маму Иннокентия Петровича обзавестись телефоном. Ей не нравится, когда голос есть, а человека нет. 

На кухню с восторженным воплем вбежала Маляка: 

– А твои мама с папой еще на месяц застрянут на тренировках в Японии! 

– Как?! На целый месяц! – я бросила чайную ложку на скатерть, еле сдержав слезы. – Они же обещали! А как же подарки? Еще месяц готовить самой завтраки… Фу ты, ну ты! 

Я надулась и принялась ковырять цветочки на обоях. 

– Ну ты чего, сюся? – Маляка обняла меня за шею, нежно-нежно залепетала: – Сю-сю-сю… мусю-сю… Хочешь подарок? – и притащила гору бумажных обрезков. 

– Это что? – без интереса спросила я. 

– Разноцветные лягушки! 

– А. Понятно, – лягушки меня не радовали. 

Мои родители – спортсмены-дзюдоисты – полжизни проводят на тренировках и соревнованиях. Раньше меня оставляли с бабушкой, а теперь мне одиннадцать и я самостоятельная. 

– Расстроилась? – Калякин треск заметно смягчился. – Я вот уже лет двести без мамы живу и ничего. Давай, я буду тебе вместо мамы! Ну-ка быстренько прибери в письменном столе! А уши у тебя чистые? Почему носок не заштопан? – он нахмурил брови и забегал по столу, размахивая руками, как маленькая мельница. 

Сначала я улыбнулась. Потом до меня дошло, что с мамой по телефону разговаривала… 

–Маляка!!! Ты что, говорила по телефону с моей мамой?! 

–Да, – она как ни в чем ни бывало вертела в разные стороны своей круглой головой. 

– Хочешь сказать, она ничего не заметила?! 

–Не-а. 

–Ничего себе, мамуля! Вот что значит месяцами отсутствовать – голос родного ребенка не узнает. Подождите еще, вернется, увидит Маляку и подумает, что это я. И ни капельки не удивится! 

Тут Маляка выкинула финт. Собственно, ничего смертельного – просто замерла на несколько секунд и повторила фразу: «И ни капельки не удивится!». Моим голосом. 

От неожиданности я вскрикнула и покачнулась на стуле. Каляка расхохотался: 

–Она же меняет голос! Все в порядке с твоей мамой, хе-хе!.. 

–Ой-ой-ой! – сказала я. – А как ты еще умеешь? 

–Почему такой беспорядок? Все валяется! И в этом бардаке мы должны жить?! – заговорила Маляка трескучим голосом, точь-в-точь как Каляка. 

–Ну ничего себе! А рычать, как лев, можешь? 

Она зарычала, не так громко, как настоящий лев, но все равно похоже. Я разволновалась. 

–Маляка, спой, как группа «Мумий Тролль»! 

–Кто-кто? 

–«Мумий Тролль»! 

– Не знаю никакого тролля, лучше спою тебе, как Лев Лещенко. «…И ничего не говори, и чтоб понять мою печаль, в ночное небо па-а-асматри-и-и!» 

–Ой, хватит, хватит! – оборвала я Маляку, потому что пела она, конечно, голосом Льва Лещенко, но при этом не попадала ни в одну ноту. – Давай лучше вот что сделаем: утром в понедельник я позвоню в школу, а ты скажешь в трубку, что ты Самый Главный Министр и отменишь уроки на полгода. 

Маляка посмотрела на Каляку. Тот помрачнел, как грозовое облако, и топнул ножкой. 

–Если некоторые ленивые девочки не хотят учиться, то пусть не впутывают в свои грязные дела порядочных людей! Не будем мы в этом участвовать! 

Маляка пожала плечиками, извинилась своим обычным, карамельным голоском. 

– Надо с умом распоряжаться способностями, – возмущался Каляка. – Ведь так можно позвонить в банк, притвориться Главным Банкиром и забрать все деньги. Или позвонить на космодром и запустить ракету в космос. Или позвонить на телевидение и всех удивить в передаче «Очевидное невероятное». Да все, что угодно! 

–Конечно, конечно… я поняла, – вздохнула я и с грустью подумала о том, как было бы здорово получить кучу денег и потратить их на мороженое. Или отправиться на Луну в космическом корабле… Или, на худой конец, по телевидению выступить. 

Чудики помогли мне вымыть посуду. Маляка примеряла шапочки из мыльной пены, Каляка надувал пузыри через соломинку. 

Оставшееся до сна время мы стали вместе разгадывать кроссворды. Маляка уснула в середине второго слова, Каляка тихонечко захрапел на третьем. 

–Ах вы, глупыши, совсем устали! – я взяла чудиков на руки и положила под кровать. 

В ту ночь я заснула, прислушиваясь к их сопению и удивляясь, что еще вчера не могла предположить такого замечательного знакомства. 

Сеня Рублёв, по прозвищу Рубль, спал детским сном мирового праведника. Ему снились утопающие в зелени склоны Швейцарских Альп, улыбки швейцарцев и, не менее привлекательные лица молодых швейцарок. Швейцары приветливо распахивали пред ним двери самых лучших Hotel. Дорогие, пахнущие блеском и роскошью, лимузины увозили его в электронные казино, откуда он возвращался с мешками полными Денег. Ему дико везло. В его жизни тянулась сплошная белая полоса. Деньги так и пёрли, как сумасшедшие, в его руки. Пластиковыми карточками Сеня не пользовался, поскольку предпочитал купаться исключительно в Деньгах. Пластиковые кусочки не давали уже того эффекта, как это было с бумажными купюрами.  

У Сени был личный счёт в банке в центре столицы Швейцарии – Женевы. Самый лучший банк в Цюрихе предложил свои услуги господину Рублёву. Сложно было отказаться от такого заманчивого предложения. И вот теперь Сене принадлежал собственный сейф площадью в двести квадратов неплодородной земли, окружённой пуленепробиваемыми броневыми стенами из титанового сплава. Огромную массивную дверь украшало ювелирное изделие со скромным названием: цифровой кодовый замок. Он был специально привезён из Японии, для чего в специальном порядке пришлось заказывать самолёт. Чего не сделаешь ради собственной безопасности, особенно если дело касается Денег.  

Господина Рублёва часто приглашали местные Рокфеллеры и прочий бомонд помельче на презентации, сейшены, фуршеты. Душа у Сени болела по таким привычным русскому человеку стрелкам, слётам, собраниям, митингам и прочим традиционным сборищам. Душа Сени просила праздника. Хотелось домой, на Родину, отчего частенько свербело в носу и хотелось закрыться в дальней комнате огромного четырёхэтажного особняка, и плакать. Россия была не готова принять своего заблудшего гражданина, а ныне господина Рублёва, в свои пылкие объятия, скреплённые богатейшими недрами планеты. 

Частная собственность в новой жизни Сени Рублёва насчитывала три квартиры, по сто квадратов каждая, которые находились в Женеве, пять мелких загородных домиков, несколько дорогих машин, два самолёта и старую швейную машинку “Zinger”, перешедшею ему по наследству от прабабушки, которая в своё время бежала в Страну Советов из оккупированной фашистами Италии. Да, Сеня не исключал такой возможности, что его не очень далёкие предки могли проживать где-нибудь на территории современной Италии. Данный факт пресекал все мысли Сени о том, что его предки были выходцами из старого доброго Израиля.  

В свободное от добывания денежных ассигнаций время, Сеня Рублёв занимался гуманитарной помощью несчастным и обездоленным из стран Северной Африки. Почему именно Африки, да ещё и Северной, господин Рублёв не мог объяснить даже на саммите ООН, куда был приглашён с докладом, как частное заинтересованное лицо. Его привлекал колорит здешних мест, а местные аборигены были без ума от своего благодетеля. Оружие, наркотики, работорговля – ничем подобным Сеня не занимался, хотя несколько крупнейших преступных синдикатов предлагали ему развернуть свою чёрную деятельность под прикрытием гуманитарных фондов.  

Больше всего Сеню, на “чёрном” оторванном континенте привлекали огромные, со страусиное яйцо, бриллианты природной огранки. Однажды, гуляя по саванне, он запнулся о такой бриллиант, и в его голове, на месте только что образовавшейся шишки, возникла идея о контрабанде таких ценностей. На таможне десять бриллиантов в сто карат каждый оформили как подарок от обездоленного народа, и сияющий от радости Сеня, почувствовал себя если не королём небольшой страны, то, по крайней мере, падишахом среднего звена. Оказавшись в Швейцарии, Сеня тут же нашёл людей, способных купить бриллианты. Теперь господин Рублёв имел такое количество Денег, что уже подумывал о покупке небольшого государства с выходом в море и открытый космос.  

Всё хорошее когда-нибудь заканчивается, и наступает пора тяжёлых будней – Сеня знал об этой закономерности, и мысленно к этому готовился! 

И вот однажды сытая и размеренная жизнь Сени закончилась. Вообще жизнь закончилась. Сеня разбился на самолёте по пути на свою историческую родину – в Израиль.  

В понедельник, двадцать пятого числа Сеня покинул наш бренный мир, дабы очутиться в … 

Трагедия произошла на подлёте к границе старого доброго Израиля, в который Сеня стремился на протяжении последних десяти лет. Шёл уже седьмой час полёта, когда в VIP – каюту постучал бортинженер и попросил у Сени аудиенции. Присев на мягкое кожаное кресло он поведал ему, что на радарах замечена чёрная точка, которая движется на встречу их самолёту. По всей вероятности – сообщил бортинженер – эта точка может оказаться не чем иным, как ракетой дальнего радиуса действия.  

- Господин Рублев, какие меры мы можем предпринять, чтобы максимально обезопасить Ваш самолёт и Вашу персону?  

- Дайте воды – тихим голосом недельного похмелья попросил Сеня – и распорядитесь там, он махнул рукой в сторону кают кампании – пусть следуют инструкциям. Держать курс на Израиль.  

… А-А-А!!! – закричал Сеня, увидев в иллюминатор, как стремительно приближается земля. Рёв объятого пламенем двигателя возрастал. В разорванный ракетой бок самолёта яростно хлестал, обнажая белые клыки облаков, ветер. В открытое пространство, сквозь дыру уносились все незакреплённые вещи. Уже давно улетели пакеты со сменным бельём, а также бортпроводник, не пожелавший расставаться с закреплённым за ним имуществом.  

Сеня вжался в кресло и приготовился к самому худшему, что бывает в красивой, но непродолжительной жизни. Семён Рублёв приготовился умирать. В одно мгновение в его непомерно лысеющей голове пронеслись яркие моменты угасающей жизни. Родители, двухэтажная школа с семилетним уклоном, посиделки с друзьями на заднем дворе, кожаный мяч, пролетающий над чужими головами, колесо обозрения в городском парке. Университет, девушки с перламутровыми глазами, выпускной вечер, первая поездка за границу, просьба о политическом убежище, роскошные гостиницы, электронные казино и … Деньги, Деньги, Деньги, Д-е-н-ь-г-и-и-и  

Покрывшийся мгновенной испариной Сеня очнулся от нахлынувших воспоминаний при звуке грохочущей тележке со спиртным, которая катилась по проходу к лётной кабине, уже второй раз за эти семь часов. …  

Самолёт падал, теряя высоту. В голове Сени зародился какой-то неприятный, дребезжащий звук, который сводил с ума, не давая сосредоточиться. Он был похож на рёв разъярённого быка, на крик нетерпеливого дворника, попавшего в капкан собственных предрассудков и страха перед метлой на электрическом приводе. Перед глазами Сени поплыло, в голове застучали миллионы молоточков. Затем взрыв. Пустота во всём! Сеня умер! Мир умер вместе с ним!  

Глава 1. Мы не птицы, чтобы летать 

Василий сидел на пригорке, густо устланным зелёной травой с проблесками клевера. Перед ним открывался вид на широкое поле, в котором уже начиналась колоситься пшеница, на виднеющийся вдали лесок, в котором, как говорят некоторые, водится леший. Василий не ходил туда. Он больше любил сидеть на этом самом месте и смотреть вдаль, а лучше на небо.  

- Интересная всё же штука – это небо! – всё чаще думал Вася. Иногда оно бывает таким тихим и спокойным, медленным и очень голубым. Ночью видно звёзды. А днем, когда вдруг налетят тучи, перебаламутят всё на нём, оно почернеет так, что даже солнца не видно. Впрочем, что такое солнце Василий тоже не знал, да и не догадывался. Солнца в его мире не было. Был свет, который исходил, откуда–то из–за неба. Он был каким-то слишком ярким, и в то же время ненавязчивым. Он будто бы преломлялся в вышине. Но от чего? Этот вопрос и мучил всё время молодого Василия.  

Странного было много. Отсутствие солнца уже могло насторожить кого угодно. И вода в озере была не менее интересной. Иногда, бывало, сядешь на берегу, и подолгу смотришь, любуешься на тихую гладь воды. А стоит только тронуть, и она заколышется, будто желе и зазвенит на всю округу. А если захочешь искупаться, то она с радостью втянет тебя в свои объятия и не отпустит до тех пор, пока тобой не наиграется. Случалось, что озеро и не отпускало. Но Василий плавал лучше всех в поселении и не боялся быть захваченным. 

А что за воздух окутывал эти дивные места. Его, в буквальном смысле слова, можно было пить, втягивать ноздрями и наслаждаться вкусом далёкого, едва заметного ветерка. Воздух всё время был густым. А по утрам, с первыми проблесками ядовито-красного солнца на землю опускался густой туман. Он застилал все окрестности, и, тогда, всё тонуло в нём: Время и окружающие предметы. 

- Ах, мысли, мысли! Чем дальше, тем сложнее! – подумал Василий и стал спускаться с пригорка вниз, к поселению.  

Он был болен самим собой. В его облике читалась приближающаяся старость. Глаза его выцвели, и уже практически ничего не отражали. Волосы чуть подёрнулись набегающей сединой, да на выпуклый лоб упала сетка едва заметных морщин.  

Он шёл по улице, увешенной многочисленными фонарями. Разноцветные огоньки указывали ему дорогу домой. Это происходило всякий раз, когда он возвращался с работы.  

Изо дня в день, из года в год, он проходил этот путь от начала и до конца. В первые годы своей нехитрой работы, возвращаясь, домой он ещё пытался свернуть с указанного пути. Он шёл окольными путями, запинаясь о коряги и выступающие камни. Его брюки всегда были испачканы свежей землёй и изранены и мокрой зеленью. Но как бы долго он не бродил по неизведанным ранее местам, он всё время находил дорогу к своему Основному пути. 

Когда он стал старше, он уже не пытался куда-либо свернуть. Свежие мысли перестали кружиться в его голове. Они, подобно пожелтевшим листьям, изжеванным беспощадной осенью, упали на землю, но не произросли вновь. Расти было уже нечему: потеряны сокровенные мысли, не стало новых оригинальных Идей. В памяти держалось лишь одно железное слово: ”Никогда!” 

Друзей он растерял ещё в самом начале пути. Кто-то исчез навсегда, кто-то ушёл в завтра, кому-то не хватило сил, чтобы поднять голову и попрощаться. 

Мысль о близких людях была оставлена им как бесполезный груз в тайных мечтах и фантазиях. В тесных уголках его прошлого почти не осталось свободного места, но и это заполненное материей пространство, сплошь зияло чёрными пробоинами, сквозь которые неоновым светом горели надписи: “Нельзя!” 

Он шёл по улице, увешенной круглыми фонарями. Многие из них уже не горели. Вряд ли кто-то разбил эти шарики – они были вечными, и горели до того момента, когда Он ступил на этот путь. Когда-то ему говорили, что они будут гореть и после него, но он не поверил! 

Он уходил всё дальше и дальше. Фонари, по одному, медленно гасли. Пупырчатая луна, склонив ядовито-жёлтую голову набок, укатывалась за горизонт, обнажая белые клыки далёких гор.  

Начинался новый день, а ОН уходил в вечность! 

20.02.2005 г. 

Стёпа шёл впереди демонстрантов. В его руках развевался красный флаг. Казалось, будто тысячи красных кровяных телец в один миг крепко взялись за руки и образовали это кумачовое знамя.  

Демонстрантов было несколько тысяч. Шли молча. Мягкой поступью вышагивали интернациональный гимн. Трата – та – трата – та – пела толпа, скрипя слегка пожелтевшими от времени сапогами. Иногда, кто – то из юнцов пробовал запеть, но его песню быстро обрывали, цыкая и шипя при этом, как стая разъяренных гусей.  

Сразу позади Стёпы шли самые старые демонстранты. Их бороды развевались под лёгким дуновением ветерка. Палки многочисленных тростей и стеков долбили по мостовой с отчаянным усердием. Их одежды уже настолько износились, что едва держались на своих обладателях. Многие из демонстрантов были уже так стары, что их вели под руки. Все вместе они держали огромный плакат, на котором во всю ширину строя, красными буквами, было наспех намалевано: “Мы против!” 

Старики уже не могли кричать. Они лишь шевелили своими выцветшими губами и были похожи на рыб, выброшенных из воды на берег. Все их силы, накопленные в первые десятилетия жизни, были брошены на прошедшие годы демонстраций. В митингах и шествиях прошла вся их жизнь, и им теперь было что вспомнить.  

Позади древних демонстрантов шли самые выносливые. Они уже были в годах. В их головах и бородах пробивалась седина. Над собой они держали транспаранты и лозунги: “Дайте свободу!”, “Хотим волю!”. И всё тот же плакат “Мы против!!!” Они шли, молча, печатая шаг. Их лица были серьёзны и молчаливы. Лишь изредка кто-то из них начинал переговариваться с другом, но потом все замолкали.  

Позади выносливых людей шли совсем молодые, но вмиг повзрослевшие юноши. Они ещё слабо понимали, что они делают на этой демонстрации, в этой толпе. Они шли вперёд, по инерции, влекомые всеобщим потоком.  

В толпе, среди юношей, шли посторонние люди, одетые в униформу мышиного цвета, с надписью на спине «Россия». Они не были демонстрантами. Люди выдавали молодым золотые червонцы. Это происходило на ходу, мельком, почти незаметно для окружающих. Получив деньги, юноши тут же прятали их запазуху, торопливо озираясь по сторонам. Глаза от чего-то разгорались синим огнём с новой, неимоверной силой, а ноздри раздувались. С бодростью в голосе они кричали: «Нет режиму!». 

После юношей в толпе шли не старые ещё женщины-матери. Они вели, держа за руки, своих детей. Мальчики и девочки едва поспевали за своими родителями. Они вряд ли понимали суть происходящих событий, однако покорно шли рядом, не делая никаких попыток освободить потные ладони и выбраться из пёстрой толпы.  

Я стоял на углу дома забытый всеми. Передо мной была одна единственная цель: пробраться на противоположную сторону улицы. Демонстранты шли мимо, не обращая на меня никакого внимания. 

- Главное внутренне уцелеть! – подумал я и, перекрестившись, вошёл в толпу, которая в одно мгновение подхватила меня под руки и понесла. 

Последним, кого я увидел, будучи ещё свободным, был Стёпа, который свернул свой красный флаг и быстрым шагом, поминутно оглядываясь, скрылся в ближайшей подворотне.  

13.11.2005 г.  

Осенним вечером, в пятницу, я собралась в магазин за молоком. Накинула плащ, завязала шнурки на ботинках, открыла дверь из квартиры. 

– Стой! – раздался голос прямо из-под ног. 

Я остановилась и едва не перелетела через голову. На полосатом коврике стояли два существа, каждый размером с котенка. 

– Это что еще за… чудики?! – оторопела я. 

Чудики, казалось, были удивлены не меньше. 

Один сердито смотрел исподлобья. Рыжие волосы всклокочены, клетчатая куртка расстегнута, брючки помяты. 

Другой – точнее, другая – недоуменно улыбалась. На ней было красное пальто, в черных волосах заколки, а на ногах туфельки. Оба курносы, глазасты, и головы у них большие и круглые, как два теннисных мяча. 

Позади стояло несколько маленьких сумок и коричневый чемоданчик. 

– Я – Каляка, она – Маляка, – заговорил рыжий трескучим голосом. – А ты, вообще, кто? И что тут делаешь? 

– Я – Оля. Я тут живу. 

Его напор неприятно поразил меня. 

– Вот и мы тут поживем, – сказал Каляка и по-хозяйски потащил сумки через порог. 

– В смысле?! 

– Иннокентий Петрович просил присмотреть за квартирой, пока он гостит у мамы в Австралии. А мы как раз оттуда, приехали посмотреть, как вы тут вверх ногами живете, – Каляка дотащил сумки почти до середины коридора, остановился и многозначительно добавил: – Иннокентий Петрович, кстати, говорил, что квартира будет пустая. 

– Может, это прислуга? – пожала плечиками Маляка. Голосок у нее был тонкий, сладкий, как молочная карамель. Она обратилась ко мне: – Ты симпатичная. У тебя красивые колготки. Думаю, мы уживемся. 

– Не уживемся!!! – я начала злиться от их нахальства и оттого, что меня назвали прислугой. – Не знаю я никакого Иннокентия Петровича! У меня родители через три дня с соревнований приедут, не хватало им еще вас тут застать. 

Я швырнула сумки и коричневый чемоданчик за порог, схватила чудиков и решительно понесла к двери. 

– А-а-а! – вскрикнула вдруг я от боли и выронила Маляку. – Ты укусила меня! 

– Да, я цапнула тебя за палец, – с достоинством произнесла она, поправляя одежду. 

– Вот что, мы отсюда никуда не уйдем вплоть до выяснения обстоятельств, – затрещал Каляка, выбираясь из моих рук. – Помоги-ка лучше с вещами, и приготовь чего-нибудь съестного, мы проголодались с долгой дороги. И без фокусов, не то искусаем. Как там тебя зовут, Воля? Тебе не подходит это имя. 

– Оля, – обиделась я. – Ладно, уж, давайте свои вещи. 

Мне вовсе не хотелось быть покусанной, поэтому я взяла их одежду, сумки, чемоданчик и понесла в свою комнату.  

Несколько секунд чудики молча разглядывали книжные полки, кораблики на обоях, игрушки, разбросанные по полу. 

Маляка воскликнула: 

– Какая прелесть! – и полезла на тумбочку, к настольному зеркальцу в оправе из розовой пластмассы.  

Повертелась перед ним, причесалась моей зубной щеткой и принялась рыться в кошельке, где лежали заколки, губная помада и стеклянные бусы. Каждую бусину Маляка пробовала на зуб и с негодованием вздыхала: 

– Такая красота просто не может быть безвкусной! 

Мне стало смешно, и я протянула ей леденец «Барбарис», который до худших времен прятала за цветочным горшком на подоконнике. Маляка принялась облизывать конфету, чавкая и причмокивая. 

Каляка первым делом побежал под кровать, и с воплем: «Какой бардак! И тут мы должны жить?!» – выбросил оттуда носок с дырявой пяткой, облезлую новогоднюю игрушку и клубок красных ниток. 

Вылез весь в пыли, чихая и фыркая. 

Маляка, увидев его, схватилась за животик, упала и задрыгала ножками в беззвучном смехе. Каляка насупился, подошел к зеркалу и несколько секунд молча смотрел на свое отражение. Потом фыркнул и захохотал с треском, будто короткое замыкание. 

– Мы, между прочим, проголодались с дороги, – промурлыкала Маляка. – У тебя есть что-нибудь вкусненькое? 

Я в жизни не встречала подобных существ. Неужели это происходит со мной? Меня охватило удивление и внезапная радость, словно тысяча маленьких пальчиков щекотали мне пятки. Я побежала готовить для чудиков бутерброды с сыром и колбасой, не переставая удивляться неожиданному знакомству.