Б.Д. Сподынюк. 

Рассказ  

А когда мы будем делить наши деньги? 

Я никогда не верил в популярную в Одессе поговорку, которая звучит так: «Курица не птица, Одесситка не жена», а с течением лет, убедился прямо в противоположном мнении. 

Я, уже человек в возрасте уважаемом, то есть за шестьдесят, и как говорил наш великий земляк Миша Жванецкий : «Я ушел из большого секса, тренирую молодежь». 

Я говорю всё это к тому, чтобы Вы не считали, что я отношусь предвзято, к Одесским женам, чтобы вы понимали, что я не имею никакой личной заинтересованности, а говорю выстраданную годами истину. 

Так вот Одесские женщины, – самые лучшие жены в мире, и пусть другие женщины не держат на меня зла и обид. Моё кредо, – Женщины, – это самое лучшее, что создал Бог в этом мире, но в качестве жен, равных Одесситкам нет. Они, самые классные в постели, непревзойденные на кухне, чего стоит, хотя бы, одна фаршированная рыба, приготовленная Одесской женой, изумительные матери. Только в Одессе такое количество гениальных детей. Ну, а если Одесская семья нуждается, в какой то момент, в защите, то Одесская жена становиться грудью, нет всей фигурой на защиту своего дома, своей семьи. И чем фигура солиднее, тем защита эффективнее. И теперь никто меня не убедит в том, что курица не птица, а Одесситка не жена. 

Этот панегирик Одесским женам я не зря Вам изложил, а в связи с рассказом, который предлагаю на ваш суд. 

В семидесятые годы прошлого века ваш покорный слуга работал Главным механиком Одесской межобластной специальной научно- реставрационной производственной мастерской. Её директор, Моисей Семёнович, сумел собрать под крышей этой мастерской наиболее талантливых и мастеровых строителей. Тут были не просто маляры, а маляры альфрейщики, которые восстанавливали художественные росписи на потолках, стенах, плафонах. Работали не просто столяры, а столяры краснодеревцы, которые набирали паркет из более чем сорока пород ценной древесины. 

Даже штукатуры тут были не простые, а те которые могли сделать искусственный мрамор 

так, что редко кто мог отличить его от настоящего. Было в мастерской ещё много специалистов, способных восстановить затейливую фурнитуру итальянского мастера восемнадцатого века, покрыть золотом любую статуэтку и т.д. и т. п. 

И вот, в году 1973, мастерская получила подряд на реставрацию и модернизацию Одесского дома ученых. Одесский дом ученых, это особняк графини Елены Толстых, фаворитки и подруги императрицы Екатерины второй. После того, как войска Суворова взяли турецкую крепость Хаджибей, императрица издала указ о строительстве города Одесса на месте разрушенной турецкой крепости. И по легенде, ходящей в Одессе, первые сваи причала Одесского порта были забиты А.В. Суворовым. Правда это или нет, никто точно не знает, ибо документального подтверждения этому факту, в архивах города не нашли (а может и не искали).  

После того, как Екатерина издала указ, она(опять легенда) выделила по десять тысяч рублей золотом своим подружкам на строительство в Одессе домов – будуаров и, обязательно, с секретными комнатами альковных развлечений. В особняке Толстых это правило соблюдено, рядом с зелёным парадным залом, есть секретная комната для альковных развлечений в которой стоял огромная кровать под пологом(сексодром, по нашему). 

Екатерина себе это представляла следующим образом, – вот она кружиться в вихре вальса с красавцем гусаром и чувствует, что он ей нравится, она, руля задним ходом к секретной двери, нажимала заветную кнопочку, и красавец гусар, хочет он или нет, оказывался в альковной комнате, откуда мог выйти, только, после удовлетворения желаний императрицы. 

Тогдашнее руководство городом хотело чтобы мы отреставрировали все помещения первого и второго этажа, придав им вид который они имели при Императрице, но оставить его функционировать как Дом ученых, для этого необходимо было его модернизировать. Под модернизацией понималось, не разрушая красивых печей, которые стояли в помещениях и отапливали их зимой, спроектировать и установить центральное водяное отопление, а так же решить вопрос водоснабжения и канализации. 

Императрица и её подружка, по естественным надобностям ходили на горшок, который их слуги опорожняли в дворовых туалетах, учёные мужи и ученые дамы пользоваться дворовым туалетом, по причине своей учёности, отказывались и требовали 

современного сервиса. Теперь Вы понимаете, какие задачи стояли перед мастерской, для решения этих задач Моисей Семёнович, как истинный Одессит, ложась спать, рассказал своей жене о проблеме, которая сидела у него в голове. А жили они на улице Базарной, которая проходила рядом с Привозом, начинаясь от Александровского бульвара и заканчивалась, упираясь в Французский бульвар. На этой улице жило много мастеровых людей. И вот, жена Моисея Семёновича, выдала ему информацию о соседе, из рядом стоящего дома, Фимочке Вейцмане. У него была бригада слесарей сантехников, которые числились в РСУ-9 «Горремстройтреста», на самом деле зарабатывали, халтуря у частных лиц. Поэтому качество их работы было гораздо выше, чем у других сантехнических государственных организациях. 

На следующий день Моисей Семёнович пригласил Фиму Вейцмана в свой кабинет, где сделал ему соответствующее предложение, особенно напирая на качество работ. Наш Моисей был патриотом города, и ненавидел когда разрушали старинные красивейшие здания. Фима проникся и, они заключили трудовое соглашение. Знаете что такое трудовое соглашение? Была такая форма трудовых отношений в Совковые времена, и чтобы объяснить, я Вам расскажу популярный анекдот про трудовое соглашение. Однажды, учитывая напряженное положение с кадрами, Одесский судоремонтный завод заключил трудовое соглашение с бригадой цыган о покраске парохода. Договорились о цене, сроках и ударили по рукам. Когда пришло время исполнения работ, руководство СРЗ смотрит, а пароход покрашен только с одной стороны. Ну, они возмутились и спрашивают цыган, почему пароход покрашен только с одной стороны. Бригадир цыган достал договор, который они заключили вместе и, прочитал: «Мы руководство Одесского СРЗ-1 с одной стороны, и бригада цыган с другой стороны составили трудовое соглашение о покраске парохода». Мы свою часть трудового соглашения выполнили, – продолжил бригадир Цыган, – платите деньги. 

Так вот, Моисей Семёнович, разъяснил Фиме и описал в трудовом соглашении объём работ и, они ударили по рукам На следующий день Фима начал завозить инструмент и оборудование, а мой друг и тёзка Вейцмана, Фима Шарканский, – началник отдела снабжения мастерской, начал завозить трубы, сгоны, отводы и прочую сантехническую фурнитуру. 

Как было принято в те времена в Одессе, каждый, надумавший устроить своего сына или дочь на работу, никогда, не ходил в Отдел кадров предприятия, а шел к знакомому, другу, знакомому знакомого, другу друга, и, по направлению вышеуказанных товарищей, ребёнка устраивали на работу, службу, в пионерский лагерь, в дом отдыха и т.д. и т.п. 

В бригаде Вейцмана был, также, такой молодой человек. Несмотря на титанические усилия мамы, ремень отца, он ни за какие коврижки не хотел быть великим скрипачем, как Додик Ойстрах, великим поэтом как Эдуард Багрицкий, великим певцом как Леонид Утесов, великим юмористом как Михаил Жванецкий. В общем, всю величавость отрицал и, у родителей опустились руки. Чтобы ребёнок не стал великим воришкой или бездельником (в Одессе это не любят, в Одессе мама воспитывает порядочного ребёнка), его отдали Фиме Вейцману в обучение, в надежде, что из него получится великий сантехник. Естественно, вся неквалифицированная работа доставалась этому строптивому пацану. 

Когда бригада закончила перевозку инструмента и оборудования, а снабженцы привезли все необходимые материалы и сантехнические приборы, бригадир залез на чердак и разметил места, где в чердачном перекрытии необходимо продолбить отверстия, чтобы установить гильзы и пропустить в них трубы. Долбить отверстия бригадир поручил самому, пока, неквалифицированному работнику своей бригады,- строптивому пацану. Работа эта была не так проста, как представлял бригадир. Дом был построен почти двести лет назад. В то время не было химии, и балки перекрытия засыпали жжённым камышом, чтобы их не жрал шашель. Старые строители были умными людьми, это их средство действовало великолепно, я сам видел эти балки, древесина на них без единой червоточинки, как будто вчера срубили. Затем под жжённым камышом черновой потолок состоящий из деревянных щитов обшитых дранкой, на неё набрасывали штукатурку чистового потолка. Поэтому, чтобы сделать отверстие в перекрытии, нужно было убрать жжёный камыш, затем буравом прорезать отверстие в деревянном щите чернового потолка, по размеру трубы. Когда Фима это понял, он приказал пацану принести на чердак мешки и, собрать в них жжёный камыш с тех мест, где он сделал разметку. Сварщик сделал строптивому пацану металлический совок с высокими бортами и короткой ручкой и он полез на чердак Вскоре оттуда послышались шорохи, сопение и плевки. Через некоторое время эти звуки сменились на усиленное сопение и позвякивание. Затем появился сам пацан, черный как негр от жжёного камыша, с двумя бороздками от соплей под носом . Он подошел к бригадиру и, что то горячо зашептал ему на ухо.  

Не может быть, – вырвалось у Ефима. Но пацан, чуть не засунув нос к нему в ухо, продолжал, что то взахлеб шептать. Хорошо, – пробурчал Фима, – молчи и никому ни слова. А мы с тобой пойдём и посмотрим, ЭТО лежит там. Пацан кивнул, и они с бригадиром полезли на чердак. Спустя пару минут они вернулись, у Фимы, под курткой, что-то топорщилось и, он приказал собрать всю бригаду в подвале, где у них хранился инструмент. Когда все пришли, бригадир поставил пацана на шухер, закрыл дверь и достал из под куртки большую рукавицу из бычьей кожи, всю чёрную от жжёного камыша, и перевернув высыпал из неё все на стол. На столе образовалась горка из монет желтого металла. Это царские червонцы, – произнес бригадир и продолжил, – каждый из них из чистого червонного золота и стоит сейчас на черном рынке четыреста рублей. Здесь, четыреста монет, нас включая пацана пять человек, это значит что на долю каждого приходиться восемьдесят монет, то есть тридцать две тысячи рублей. Получается, что каждый из Вас сможет купить по три автомашины «Волга-ГАЗ24», и у вас еще останутся деньги. Но это, возможно только в том случае, если вы все будете держать язык за зубами, потому что, согласно закону, мы обязаны сдать клад государству, за это нам заплатят двадцать пять процентов стоимости клада. Но если мы его не сдадим и, кто-то проговорится, у нас отберут клад и припаяют нам срок за сокрытие клада. Давайте решать, что мы будем делать? 

Вся бригада, единогласно, заклялась и забожилась, что никому и никогда ни звука. Сдавать, ни в коем случае, нельзя. 

Тогда Фима Вейцман попросил кого то, при всех ,пересчитать монеты и положить их обратно в рукавицу. Когда это было сделано, Фима забрал рукавицу и сказал, что поделит деньги только тогда, когда убедиться, что никому никаких неприятностей не будет. 

Бригада разошлась по рабочим местам, Фима поговорил с пацаном, который опять полез на чердак продолжать свою работу, и рабочий день в бригаде покатился по налаженному распорядку. Единственное что изменилось, так это выражение лиц у членов бригады, которые при встрече друг с другом начинали счастливо ухмыляться, подмигивать друг другу, подталкивать локтями и хихикать. Пацана при встрече поднимали на руки и прижимали как любимую женщину. Он даже начал тикать от своих 

Сотрудников. Фима, когда всё это видел, начинал хмуриться и материться, и никто не мог понять, чем бугор недоволен, и все были веселы, как старая дева в предвкушении брачной ночи. Но дни шли за днями и всё было тихо, люди работали, телячий восторг мало помалу проходил и бугор потихоньку успокаивался. Даже он, пожилой и битый жизнью, хорошо знающий, что в нашем совке стукачей больше, чем, вообще, населения согласно всесоюзной переписи, даже он расслабился и видел себя бросившим работу, красивым и чистым каждый день. Он видел, как он покупает своей старшей дочери, Циле, новую квартиру на Одесских Черёмушках, и как они с женой гуляют на новоселье, а дочка постоянно его целует в благодарность за такой подарок. В общем, совсем расслабился бугор, размечтался на всю катушку, ходил с масляными глазами, даже материться начал, через, пожалуйста. 

Естественно, гром грянул, когда его никто не ожидал. Это случилось в субботу, когда Ефим со своей женой и пятилетним внуком собрались в цирк, они решили пройтись до цирка пешком, погода была очень хорошая, времени много и они потихоньку дошли до Соборной площади, где в парке установлены для детишек качели. Внук захотел покататься на качелях, Фима посмотрел на часы, до начала представления было ещё около часа, и он посадил внука на качели и начал его раскачивать. Тут к нему подошла и поздоровавшись начала разговаривать с его женой, жена одного его работника в его бригаде. Разговор двух женщин был традиционен, о детях , о заработках, о продуктах на привозе. Фима, не обращая на женщин внимания, покатал внука и сняв его с качелей, пошел по направлению к цирку, крикнув чтобы его жена догоняла их. Когда он оглянулся, то увидал, что его догоняют обе женщины. Он остановился и дождался их, его жена взяла внука за руку и пошла дальше, а жена его сотрудника взяла его за руку, отвела в сторонку, 

раза три оглянувшись вокруг, вдруг сказала заговорщицким тоном: «Фимочка, ну когда же мы будем делить наши деньги?» 

На следующий день Ефим Вейцман сдал клад куда положено, правда, его долго таскали по различным компетентным органам с вопросом, почему монет было четыреста, а не четыреста десять. Ответа у Ефима не было, видимо, поэтому и никто не заплатил ему, положенных по закону двадцати пяти процентов от стоимости клада. Но зато, никто не имел никаких неприятностей. А всё, благодаря мудрой жене его сотрудника, которая так вовремя задала этот бессмертный вопрос, – Фимочка, когда же мы будем делить наши деньги??? 

Конец. 

Все говорят, что чудес на свете нет, что все можно объяснить с материальной или научной точки зрения, все можно просчитать вычислить или спрогнозировать.  

В большинстве случаев такая точка зрения, возможно, отвечает как то на возникшие вопросы, но состояние знаний человечества во многих областях ещё находиться в очень зачаточном состоянии- это знания о тонких энергиях и вибрациях приводящих к удивительным результатам при их правильном применении. 

Примерно так раздумывал Дмитрий Борисович Алмазов, мужчина в возрасте пятидесяти лет, обладающий высшим образованием в области строительства и ремонта автомобилей, их эксплуатации на благо людей, он давно прошел все ступени профессионального роста, и сейчас командовал крупной автобазой, которая работала по обеспечению перевозок сжиженного газа по всей Одесской области. 

К моменту, о котором, сейчас, идет речь, Дмитрий Борисович достиг определенной ступени благополучия, которая заключалась в обладании приличной 2-х комнатной квартирой в хорошем районе Одессы, участком в 6 соток на берегу Хаджибеевского лимана, на которых был выстроен дом из белого кирпича размером 6х9м, на протяжении всего времени, после его возведения, улучшаемый и украшаемый, а так же автомобилем УАЗ-469 1972г выпуска, в котором было заменено практически всё, что на нем было установлено при его выпуске с завода. 

Нужно отдать должное Дмитрию Борисовичу – руки у него были умелыми, мозг его был мозгом инженера, любая техническая задача решалась им, невзирая на её сложность и недостаток образования или навыков в неизвестной для него области знаний или техники. 

В таких случаях он всегда говорил, что все, что создано руками человека, может быть понято другим человеком и даже улучшено. Вот поэтому, автомобиль Дмитрия Борисовича, в корне, отличался от его серийных собратьев и обладал такими функциями, о которых многие его серийные прототипы могли только мечтать.  

Описание его технических преимуществ, заняло бы,очень, много времени и было бы интересно, только, узкому кругу технарей помешанных на тюнинге автомобилей, поэтому, ограничимся только несколькими важными особенностями, о которых не возможно не упомянуть. Практически, не существовало местности, по которой он не смог бы проехать. Любая грязь, болото, река, озеро, торфяники, камыш, каменистая местность, глубокая колея – всё это не было проблемой для “Бяши” – так ласково называл свой автомобиль Дмитрий Борисович. 

Наряду со своим увлечением техникой Дмитрий Борисович увлекался боевыми искусствами, заслуженно имел высший дан и обладал черным поясом мастера Карате-до. 

Некоторое время он также изучал приёмы Русобоя и был знаком с философией У-шу. 

Последние годы увлекся эзотерической литературой, пытался разобраться в трудах Блаватской Е.П. Её « Тайная Доктрина” вызвала больше вопросов, чем дала ответов. 

После прочтения путевых заметок Э.Мулдашева о городе богов около священной горы Кайлас, о находящихся там зеркалах замедляющих или ускоряющих время, Дмитрий Борисович и произнес ту, сакраментальную фразу о тонких энергиях и вибрациях. 

Дмитрий Борисович сидел на крыльце своего дачного дома, наблюдая как августовское солнце садиться в воды лимана, было тепло, легкий ветерок колыхал ветки ореха над головой Дмитрия, дышалось и думалось легко. 

Дмитрий думал о времени,- что же это такое время, какова его природа, прямолинейно ли оно либо криволинейно. Если древние цивилизации могли ускорять либо замедлять его течение, возможно ли его остановить совсем, возможно ли перемещаться во времени вперёд в будущее, либо назад в прошлое. Но поскольку наша цивилизация лишена возможности находиться на связи с всемирным информационным полем, решение этих вопросов в очень отдаленном будущем, когда волей высшего разума человека подключат ко всемирному информационному полю. 

За этими размышлениями Дмитрий Борисович совсем забыл, что поставил чайник на огонь, и его свисток уже исходит последним паром. Дмитрий вскочил и побежал на кухню выключил чайник. 

Дмитрий был в отпуску, его жена Татьяна работала в городе, и встречались они только в пятницу, когда Дмитрий ехал в город, забирал Татьяну после работы и они вместе ехали в супермаркет закупить продукты на неделю вперед, затем они ехали на дачу, проводили вместе выходные дни и в воскресение вечером он отвозил Татьяну на городскую квартиру, ночевал там, а утром возвращался на дачу. 

Сегодня был только вторник. Дмитрий налил себе чаю, взял уже зачерствевшие пончики, которые, он купил в субботу в супермаркете, и опять задумался. 

Вдруг, он почувствовал, что погода начала портиться, судя по всему, собиралась гроза. 

Дмитрий вышел на крыльцо и взглянул на небо, еще час назад, напоминавшее черный бархат, унизанный бриллиантами звезд с ярко освещающим все вокруг диском луны, сейчас, было покрыто клочьями туч с огромной скоростью несущимися по, еле 

Видному, диску луны. Странно, подумал Дмитрий, глядя на неподвижные ветви деревьев, 

на уровне туч сильный ветер, а внизу ни ветерка. Закрою – ка я, сейчас, поплотнее двери да лягу спать пораньше, завтра много дел,- подумал Дмитрий. 

Он подошел к умывальнику прополоскал чашку из-под чая и лег в постель. Последняя его мысль, перед тем как он заснул, была о том, что он не хочет смотреть телевизор…. 

Спал Дмитрий очень крепко, но во время сна покоя и умиротворения он не ощущал ,порой ему казалось что он должен немедленно проснуться, иначе, он пропустит что-то очень важное, но проснуться он никак не мог. Сквозь сон отдаленно доносились какие-то звуки похожие то-ли на гром, то – ли на взрыв. Затем наступила тишина, какая-то странно жуткая тишина. “Наверное гроза кончилась”- подумал Дмитрий и крепко уснул. 

Проснулся он, как обычно просыпался уже с десяток лет – то-ли ровно в 7.00, то-ли около этого времени. Быстро вышел во двор, погода была пасмурная, дул легкий прохладный ветерок, холодно не было, но дышалось очень легко. Конец августа, начало сентября на Одесщине – благословенное время. 

Дмитрий вскипятил чайник быстро, но плотно позавтракал, одел подаренный недавно женой новый охотничий костюм, который используют солдаты НАТО на тренировках в полевых условиях. Над нагрудным карманом на материале куртки были сделаны специальные кармашки, в которые вставлялись пластиковые карточки с фамилией, именем бойца и номером подразделения, в котором солдат либо офицер проходили службу. Когда-то, Дмитрий дурачась, написал на этих пластиковых карточках свои данные, только по английски. Выглядело это приблизительно так; “COLONEL m-r ALMAZOV. US ARMY” 

Затем, Дмитрий, одел патронташ, взял своё ружьё и, довольно, насвистывая какую-то фривольную мелодию, направился на берег лимана, где он у зарослей терновника неделю назад видал, довольно многочисленный, табунчик куропаток, охота на которых уже была разрешена. Хотя небо и было плотно закрыто тёмными тучами, дождя не предвиделось, 

и если-бы, даже, он и пошел, Дмитрия это не пугало, так как ткань его костюма не промокала, свободно пропуская воздух она сохраняла тепло. Ботинки на толстой рифленой подошве, которая к тому же была очень мягкой, ладно облегали ноги и были 

так удобны, что Дмитрий буквально их не чувствовал. 

Когда до зарослей терновника оставалось не более 100 метров, с характерным шумом, табун куропаток поднялся на крыло. Дмитрий навскидку выстрелил из двух стволов и увидел, как три куропатки упали в бурьян около кустов. Двух куропаток Дмитрий нашел сразу, а третья, по – видимому, была подранок и успела спрятаться в бурьяне, Дмитрий пошел кругами, постепенно, уменьшая диаметр круга, медленно приближаясь к зарослям терновника, на краю которых, росла старая кривая акация. В пяти метрах от этой акации Дмитрий увидал третью куропатку. Он подошел, чтобы взять куропатку и прицепить её на торока, но вдруг ощутил странное гудение, которое исходило от оголенного участка земли в метре от старой акации.  

Дмитрий не успел ничего подумать, как раздался страшный грохот и в акацию, которая возвышалась над кустами метров на пять, ударила молния и над оголенным участком земли образовалась огненная воронка, в которую втягивались предметы как в трубу гигантского пылесоса, Дмитрий почувствовал, что его отрывает от земли и всасывает в эту воронку, он попытался зацепиться ремнем ружья за акацию, но ружьё вырвало из рук, он пролетел несколько метров, затем всем телом он ударился обо что-то твёрдое и потерял сознание. 

Когда Дмитрий пришел в себя, солнце приближалось к горизонту, Дмитрий сел, ощупал себя, все тело было в синяках и ушибах, но кости были целы, ни одного перелома или раны он у себя не обнаружил. Обратил внимание, что воздух которым он дышал был необыкновенно свеж и пах он как в детстве, когда Дмитрию было лет десять – двенадцать. 

Дмитрий потряс головой, пытаясь сосредоточиться и огляделся вокруг. Недалеко от места, где он сидел, росла акация – молодое и высокое дерево, кустарника не было, вдалеке виднелся хуторок из пяти домов, построенных из ракушника и, неоштукатуренных, пахло прогретым за день навозом, где- то замычала корова. Но ни одного дачного участка не было. 

Даже намеков на то, что в этом районе участков была не одна сотня, не наблюдалось. “Куда же это меня унесло” подумал Дмитрий,- если мне не изменяет память, летел я секунд 15-20. 

Какая то чертовщина! Он посмотрел на свои часы – сверхточный швейцарский TISSOT и увидал, что часы не ходят, они остановились в момент, когда меня ударило об землю,- решил Дмитрий. Жалко, часы были прекрасные, но нужно попытаться встать и поискать ружьё, которое осталось возле старой акации рядом с кустами терновника. Дмитрий встал на ноги, потопал ногами и ещё раз всего себя ощупал, было больно, но всё работало. Затем он беспорядочно начал ходить по разным направлениям без малейшего толка, ничего он не нашел, и местность, по которой он топтался, была ему не знакома. И вдруг, он возбужденно свистнул, он вспомнил, что перед уходом с дачи, положил в нагрудный, внутренний карман, свой мобильный телефон, имея в виду позвонить позже Татьяне.  

Он достал дрожащей рукой телефон, раскрыл его, судорожно набрал номер её мобилки но, телефон молчал, не издавая ни звука, хотя, сам аппарат был полностью исправен. Тогда, Дмитрий решил дойти до хуторка и, спросить у местных жителей, как называется этот хуторок, и тогда, возможно, он сориентируется, как далеко он находиться от своей дачи. 

Прихрамывая, Дмитрий направился в сторону видневшегося хутора. 

С каждым шагом, походка Дмитрия становилась более уверенной, хромота пропала, положительно сказывалось умение восстанавливаться. И когда он подходил к крайнему домику хутора он уже чувствовал себя хорошо. На его призыв из дома вышла женщина средних лет, с удивлением разглядывающая Дмитрия. Дмитрий поздоровался, извинился перед женщиной, что оторвал её от дел и вежливо спросил о названии хутора. Женщина не отвечала, продолжая рассматривать Дмитрия с каким то странным интересом. “Быть может я сильно испачкался при падении?” подумал Дмитрий, инстинктивно, отряхивая свой костюм, затем повторил свой вопрос. Женщина сказала, что хутор называется Морозовка, и что тут, в сорок девятом году, разрешили поселиться пяти семьям переселенцев из под Курска ,и они, за шесть лет построили эти пять домов. У Дмитрия потемнело в глазах, значит, сейчас не 1995год а 1955год, СЛЕДОВАТЕЛЬНО, В РЕЗУЛЬТАТЕ КАКОГО-ТО ПРИРОДНОГО КАТАКЛИЗМА, его перенесло на 40 лет в прошлое. 

Его разум твердил ему, что этого не может быть, он решил ещё раз спросить у женщины какой сейчас год. Женщина, не переставая подозрительно смотреть на Дмитрия, подтвердила, что сейчас 1955 год и, что прошло два года после смерти товарища Сталина. Дмитрий был просто ошарашен, он не знал куда идти, что говорить, женщина почувствовала его состояние и начала пятиться назад, собираясь заорать во весь голос. Дмитрий понял это и решил отвлечь женщину от её желания орать, он выхватил из кармана мобильный телефон, направил его на женщину и рявкнул:” Молчать!!!” У женщины, вопль, который она собиралась издать, так и застрял в её горле. “Если, не хочешь иметь дело с МГБ, молчи и никому не говори, что видела меня, я пилот с секретного самолета, который потерпел аварию, покажи мне, только, где дорога на Одессу и забудь, что когда либо видела меня, тебе все понятно? Женщина, трясясь в ознобе, закивала головой и замахала рукой на юго-восток. 

Дмитрий попрощался с женщиной, отошел от дома, обошел хутор с севера и направился к дороге, которая вела в Одессу. Быстро темнело, и, не прошло и пол часа, как на небе засверкали звезды. Было тихо и тепло, идти было легко и, через два часа, Дмитрий рассчитывал выйти на шоссе. Это была Старокиевская дорога, которая проходила через Балту. У Дмитрия, на слуху, была шоферская поговорка об этой дороге, она звучала в устах шоферов приблизительно так: “Балта, голта, каменный мост” – что это означало, никто объяснить не мог, может какие то особенности этой дороги, но раз там присутствовала Балта – ему это подходило, так как Балта находилась в нескольких километрах от г. Котовска где в 1955г проживала семья Дмитрия,- его отец, мать, сестра, и сам Дмитрий в 10-летнем возрасте. 

Обойдя по дуге Морозовку, так назывался маленький хуторок, где у Дмитрия состоялся разговор с женщиной, он направился на юго-запад к Старокиевской дороге. Было уже темно, и Дмитрий решил заночевать в первом встречном стогу, благо температура воздуха не опускалась ниже 10 градусов по Цельсию, пройдя километра три, Дмитрий заметил большой стог сена на краю поля у самой посадки, которая создавала темный фон по краю поля. Только сейчас Дмитрий в полной мере оценил этот НАТОвский костюм, который ему купила его жена, он не выпускал тепло, в то же время тело не потело. Дмитрий устроился в стогу так, что он видел все, а его не было видно. Ему о многом необходимо было подумать, очень, многое проанализировать и попытаться найти выход из создавшейся ситуации. Ясно было одно, что в том месте у этой старой акации сошлись необходимые и достаточные условия, чтобы произошел провал во времени на сорок лет в прошлое, и та проплешина на земле у старой акации, являлось, как бы, порталом, через который и происходил этот провал. Дмитрий начал тщательно вспоминать все мелочи, все свои ощущения в момент и перед моментом, когда его всосало в этот энергетический портал, он вспомнил состояние атмосферы перед ударом молнии, наэлектризованность воздуха, и это странное гудение в районе проплешины у старой акации. Чтобы ничего не забыть, на клочке бумаги он записал все эти факторы. Дмитрий здорово пожалел, что в свое время плохо разобрался с теорией относительности Энштейна и, вообще, крепко подзабыл физику, и тут, словно молния сверкнула у него в голове, он вспомнил, что в Котовске, над квартирой в которой жила их семья, жила семья Маркеловых, старший сын у них окончил или заканчивал физмат в МГУ и, должен был находиться у родителей в это время. Дмитрий слыхал разговор родителей Петра о том, что его за успехи в физике пригласили в аспирантуру МГУ без экзаменов, Петя, что- то открыл такое, что очень впечатлило ученый совет МГУ. В результате всех этих размышлении, вырисовался план выхода из создавшийся ситуации. 

Дмитрий пробирается в Котовск, встречается с Петром, объясняет ему ситуацию и возможно, Пётр, как физик , поймет это явление и что то подскажет Дмитрию, а быть может, даже, сможет помочь. Единственное, что Дмитрия пугало – это встреча с отцом, мамой, сестрой и с самим собой – десятилетним пацаном. 

Он интуитивно чувствовал, что нельзя ни с кем из своих родных встречаться, а потом его осенило,- если он не помнит такой встречи, значит, ее не было, а как все было, ему придется пережить самому и, может быть, тем людям, которые ему будут помогать, либо мешать. 

Дмитрий посмотрел на небо и в очередной раз подумал, что только в деревне небо напоминает иссиня черный бархат, на котором рассыпаны мириады звезд-бриллиантов. Ветра не было, воздух был теплый, и Дмитрий уснул. Спал он без сновидений, только какое- то тревожное чувство настораживало его, аж, до самого утра. 

Проснулся он, около пяти утра, небо уже посерело и вот- вот взойдет солнце, Дмитрий ощутил сильное чувство голода, что предало его мыслям определенное направление. Он вынул все, что у него было в карманах и, грустно вздохнул, у него с собой был мобильный телефон производства компании LG, охотничий билет, удостоверение на право хранения и ношения оружия, в котором кроме его охотничьего ружья ТОЗ-34 был записан и пистолет Вальтер, доставшийся ему по наследству от отца и купюра в 10 гривен, случайно, оказавшаяся в кармане его НАТОвского костюма. Он даже не помнил, когда он мог туда положить деньги. 

В общем, эта ревизия ничем утешить его не могла. Даже, если он доберется до 

Котовска за двое суток, а добираться придется гораздо дольше, подумал он, 

вопрос еды придется решать в любом случае, подножный корм – т.е. то, что  

ему удастся собрать на полях и в посадках, вряд ли мог обеспечить его достаточными 

силами для его пути. 

Дмитрий выбрался из своей соломенной норы, в которой ему так хорошо спалось и направился в сторону Старокиевского шоссе. Пройдя совсем немного, он увидал на краю 

балочки, которая спускалась к лиману, еще один хуторок, который состоял из трех хат, возле каждой из хат был маленький стожок из соломы. Дмитрий подумал, что жители хуторка держат коров и, как бы в подтверждение его мыслей, он увидал женщину, лет 

тридцати, которая доила корову, Дмитрий ощутил спазм в желудке, как только подумал 

о молоке и его ноги, помимо его воли, понесли его к этому двору. 

Женщина насторожилась когда он подошел, встала и посмотрела на него с любопытством. Она была высокой, стройной шатенкой с выгоревшими прядями волос, громадными зелеными глазами, высокой грудью. Если бы её приодеть да на подиум, любое жюри присудило бы ей корону Королевы красоты, – подумал Дмитрий.  

Здравствуйте хозяйка,- поздоровался он,- будьте так ласкави, угостите кружечкой молочка, правда, заплатить мне за него нечем. Дмитрий решил не распространяться о том, кто он, и как сюда попал. Добрый день, поздоровалась женщина грудным мелодичным голосом, почекайте хвылынку я, вже, подоила Зорьку, зараз, отправлю её до стада, а вы пока проходьте у хату, сидайте на лавку та почекайте мэнэ. Спасибо хозяюшка,- ответил Дмитрий,- я тут вас подожду. Гаразд,- ответила женщина, и отвернулась к корове. 

Она быстро промыла её вымя теплой водой, затем протерла его чистой белой тряпкой, открыла створку ворот и со словами: «”Иди, до своих подруг» – вывела корову за ворота, и, она сама, пошла на край хутора, где молоденький пастушонок – мальчишка лет двенадцати, собирал коров в стадо, чтобы гнать их на пастбище. Затем, жестом позвав Дмитрия за собой, женщина вошла в хату. Войдя за ней, Дмитрий через маленький коридорчик попал в большую квадратную комнату с деревянным полом, некрашеным, но очень чисто вымытым, в переднем углу светилась лампадка под какой то иконой, посреди комнаты стоял большой стол, покрытый светло-голубой скатертью с затейливыми вышивками и украинским орнаментом по краям. 

По двум длинным сторонам стола, стояли две деревянные скамейки, покрытые ткаными дорожками, такие же дорожки были на полу, от входной двери до двери в смежную комнату, по-видимому, спальню. Слева, представляя собой стенку спальни правым боком, и выходя передней стенкой в комнату,- стояла большая русская печь с полатями на верху. 

В доме было удивительно чисто, приятно пахло степным чабрецом и полынью. Весь вид дома, его атмосфера располагали к отдыху, аура дома, его расположение относительно энергетических решеток земли, давало уверенность, что восстановление человека в этом доме происходило быстро и полностью. 

Хозяйка посадила Дмитрия за стол, отрезала ему каравай хлеба, подала блюдечко с мёдом и налила эмалированную кружку парного молока. В благодарность, Дмитрий смог только активно кивнуть головой, потому, что рот его был, уже, занят. Женщина присела напротив и с жалостью смотрела на то, как он ест, она, еще, два раза добавляла ему меда и молока, наконец, когда он наелся и начал многословно благодарить хозяйку, она двумя словами огорошила его наповал: «Это ты вчера напугал нашу Никитичну в Морозовке, она про тебя весь вечер, только и говорила, и, что одет ты не так, и разговор не такой, и много еще чего – в общем, клялась и божилась что ты шпион, одежда на тебе странная, на ней написано не по- русски .Хорошо, бабы подняли её на смех, мол, сильно ей известно какая сейчас у летчиков одежда и что на ней написано, а в правду, ты кто, зовут то тебя как?” 

Дмитрий,- протянул он ей руку,- Дарья, ответила она с улыбкой .Скажи, Дашенька, твой муж не набьет мне бока за то что я здесь рассиживаюсь да разговоры веду. 

Нет у меня мужа, схоронила в прошлом году, успел он только хату поставить, а пожить в ней не успел, сильно раненый вернулся с войны, ему бы лечиться да отдыхать, а он не мог видеть, как мы без дома мыкаемся, положил все силы на дом и умер, Царствие ему Небесное. Царстве ему Небесное, – повторил Дмитрий, нет пророка в своём отечестве, не ценит отечество людей, которые за него сражались не щадя живота своего. Но ничего, наступит время, каждому воздастся по заслугам, правда, когда это время придет, никто не знает, но добрые люди верят в это. Вот я с тобой, Дашенька, поговорил немного и чувствую, что хорошая ты женщина, добрая и умная, поэтому прошу тебя, не расспрашивай меня ни о чем. То, что со мной случилось я и сам осознать и понять не могу и вряд ли, кто-то сможет это понять. Одно я тебе скажу, я не шпион, хотя и одет в одежду, которую научаться люди делать только лет через сорок, возможно, мне понадобиться твоя помощь, ты мне, уже здорово, помогаешь, если только мне веришь. Возможно, придет время, и я приду к тебе и все расскажу, но это может случиться не раньше чем через сорок лет. 

Дарья смотрела на него своими прекрасными зелеными глазами и, какой то удивительный мягий свет понимания струился из её глаз, – что я должна сделать – спросила она? Мне нужно переодеться и, каким то образом, добраться до Котовска, там живет человек, который, возможно, мне поможет выпутаться из моей ситуации.  

Даша, я вам оставлю кое какие вещи и документы, они очень осложнят моё положение если у меня их найдут, пусть у вас полежат пару дней, пока, я за ними не вернусь, ну, а если не вернусь, не показывайте их людям, которым вы не доверяете, они могут принести вам беду, я бы этого очень не хотел. С этими словами Дмитрий вручил Дарье свой мобильный телефон и свои охотничьи документы. 

Затем, они попытались подобрать на Дмитрия одежду покойного Дашиного мужа, брюки оставили прежними, т к покойный муж был гораздо меньше ростом Дмитрия, зато рубашка и пиджак подошли почти впору,- за исключением одной мелочи,- рукава пиджака были коротковаты. 

Экипированный таким образом, Дмитрий расспросил Дашу о дороге и собрался уже попрощаться, когда Даша сказала ему, что в Ильинке, в пяти километрах от их хутора, живет её двоюродный брат Семён, который работает шофером в колхозе на ГАЗ-51. Завтра его отправляют в Котовск по каким то колхозным делам, она сейчас сходит в Ильинку к Семену и договориться, чтобы он, завтра утром, заехал за Дмитрием, и если всё будет хорошо, часам к четырем дня Дмитрий будет в Котовске. Дмитрий, еще раз, поблагодарил Дарью и попросил спрятать, надежно, все вещи, которые он ей оставил. Дарья проводила его в спальню и предложила Дмитрию поспать, пока она сходит в Ильинку к Семену, и приготовила ему царское ложе на перине из гусиного пуха с лоскутовым ватным одеялом. И, только, Дмитрий прикоснулся головой к пуховой подушке, он тут же провалился в сон, последняя его мысль была, – Это – не стог соломы. 

Проснулся Дмитрий от легких шагов в соседней комнате, Даша уже вернулась, подумал он и с удовольствием потянулся. Чувствовал он себя отдохнувшим, сильным и смелым, и когда Даша подошла к постели, он схватил её за руку и, притянув к себе, впился поцелуем в её мягкие, податливые губы, которые пахли чабрецом, полынью и свежестью. Он, осыпал поцелуями её лицо, лоб, уши, шею, руки, пока она не застонала. Тогда, он уложил её рядом с собой, и она раздевалась под его поцелуями и когда, последний предмет их туалета улетел на пол, Дмитрий обнял Дарью и улетел с нею и в неё….. 

Никогда, за всю свою жизнь, Дмитрий не испытывал такой полноты чувств, как с Дашей, невзирая на то, что жила она в деревне сорок лет назад, она оказалась искусной любовницей .Как она это делала, Дмитрий, не мог уловить, но любое её движение, любая поза заводили его все больше и больше и он постоянно был готов к любви и любил её без  

устали до тех пор, пока она сама не остановила это безумие. Димочка ну всё, ну будет, не будь такой жадный, оставь на потом, ведь мы же встретимся,- правда? 

Дима уже четыре часа утра, скоро приедет Семен, а тебе нужно одеться и поесть. Я тебе с собой, тоже, завернула,- показала она на узелок, лежащий на одежде Дмитрия. Без ответа, Дмитрий прильнул к её губам и ощутил такую свежесть, что прервать поцелуй у него не было сил. 

Судя по ответной реакции, у Дарьи, таких, сил не было также. В этот момент раздался сигнал автомобиля у ворот дома Дарьи, это заставило их оторваться друг от друга и Дмитрий начал быстро одеваться, через минуту он был готов, взял узелок, который ему приготовила Дарья, крепко поцеловал её в губы и вышел во двор. Напротив ворот стоял ГАЗон Семена. Дмитрий – представился он, открыв дверку кабины, Семен крепко пожал протянутую руку, – ну что двинули, – спросил он. Поехали –ответил Дмитрий, – и неловко пошутил,- раньше сядешь, моложе выйдешь. После этих слов, Семен посмотрел на Дмитрия настороженно. Шутка такая, глупая – сказал Дмитрий и широко улыбнулся. Семен запустил двигатель, и они поехали. Ехали они плохо, двигатель в машине не хотел работать ни на холостом ходу, ни на средних оборотах, как только Семен сбрасывал газ, двигатель глох, и каждый раз запуская двигатель, Семен сажал аккумулятор все больше. 

Что,- твой движок так работает постоянно,- спросил Дмитрий. Нет,- ответил Семен, я вчера разобрал карбюратор, чтобы его почистить, всё хорошо вычистил, промыл, продул, – вот он так и стал работать. У тебя стоит карбюратор К-22Г?- спросил Дмитрий, Да,- ответил Семен. Останови машину и заглуши двигатель, дай рожковый ключ на 22, – попросил Дмитрий. Он вышел из кабины, поднял капот, открутил регулировочную иглу, выкрутил жиклер главной дозирующей системы, достал распылитель топлива, повернул его длинным концом вверх, т.к. до этого, он стоял неправильно, всё быстро собрал в обратном порядке и предложил Семену запустить двигатель.  

Двигатель заурчал, как сытый кот, отлично работая на всех режимах. Вот теперь, мы можем ехать, и езда нам будет доставлять удовольствие. Семен с удивлением посмотрел на Дмитрия и с неприкрытым интересом спросил, откуда Дмитрий так хорошо знает ГАЗ-51, ведь эти машины, только, начали получать в автохозяйствах, в основном, все работали на, легендарных, ЗИС-5 или ГАЗ-АА, 

Дмитрий, на какое то время, потерял бдительность и начал рассказывать о том, что в том хозяйстве, где он работает, было много ГАЗ-51, ЗИЛ-164, ЗИЛ-130,….и замолчал, увидав 

удивленные глаза Семена, и, что бы как-то отвлечь внимание водителя, добавил, что две 

последние марки, как опытные образцы, прислали с завода им. Сталина им для проведения испытаний и последующего предоставления отчета на завод. Вот так они и  

ехали в разговорах о том, о сём, Семен расспрашивал Дмитрия об автомобилях с которыми ему пришлось знакомится, как с опытными образцами, а Дмитрий у  

Семена о жизни в селе и его работе в колхозе. Колхоз им. Ильича с центральной усадьбой 

в селе Ильинка, включал население, непосредственно, Ильинки и население нескольких хуторов, таких как Морозовка, Чапаевка и др. Жилось им, очень не легко, не хватало инструментов и инвентаря для работы, не было в достаточном количестве ни тракторов 

ни комбайнов, очень много ручного труда, в основном, женского, заодно, очень хвалил свою родственницу Дарью, которая и в колхозе передовик и дома отличная хозяйка. Около двух часов дня, когда до Котовска оставалось еще километров шестьдесят, Семен съехал с шоссе и подъехал к симпатичной полянке у придорожной посадки, остановил машину, достал кусок чистой мешковины, на которую начал выкладывать свои съестные припасы. 

Дмитрий достал из кабины узелок, который ему дала в дорогу Даша, развязал его и добавил два яйца, сваренных, по-видимому, вкрутую, два ломтя хлеба, кусок сала и две чищеные луковицы и пол литровую бутылку молока. Глядя на все это, Семен ехидно заметил:”Видать, хорошо поработал, что так кормят.» Дмитрий смущенно отмолчался. Обед длился недолго и уже минут через двадцать, собрав в старую газету скорлупу от яиц 

и другие объедки, Семен спрятал их в старую нору под пнем, и они продолжили свой путь. Сейчас, они ехали молча, еда разморила их, говорить не хотелось. В часа четыре дня, они въехали в Котовск. Семену нужно было на какие то склады, расположенные рядом с локомотивным депо, Дмитрию же, нужно было на улицу Самборского, в самый её конец, где напротив войсковой части стоял трехэтажный Генеральский дом, где, согласно его детских воспоминаний, проживала в данный момент его семья, и так, необходимый ему сейчас, Петр Маркелов. Семен высадил его на перекрестке улиц Самборского и, улицы плавно переходящей в дорогу, ведущую к селу Любомирка. До Генеральского дома осталось квартала два или три. Дмитрий боялся идти дальше и, увидав у забора дома скамейку, присел на неё и задумался. Отец сейчас должен был находиться на службе 

в военном городке, мама, наверное, дома занимается домашними делами, сестра должна была быть в Одессе, она поступила в этом году в Одесский медицинский институт, и уже 

с первого сентября должна быть в институте, следовательно, во дворе дома он мог встретить, только, чужих людей, своих бывших соседей, которых он уже не помнил ни на вид, ни по фамилиям. Но выхода у него не было, нужно было идти и постараться, как- то найти Петра Маркелова и убедить его, что он не пациент психушки. 

Дмитрий, подошел к дому, и у него защемило сердце, дом в детстве казавшийся огромным, в действительности оказался небольшим трехэтажным особняком на три парадных входа, которые проходили насквозь особняка и выходили с другой стороны дома, как черный ход. Он смотрел на окна первого этажа справа от первой парадной. Первое окно – было окно их с сестрой совместной спальни, следующее окно – спальня отца с мамой, и сейчас, в этом окне горел свет, значит, его мама была сейчас там и сердце Дмитрия защемило еще сильней, как ему хотелось ворваться в эту комнату и прижаться к маминой груди, чтобы, как в детстве, она гладила его по голове и шептала ласковые слова утешения. Только сейчас, Дмитрий ощутил со всей силой, как он любил свою мать, как часто был с ней несдержан, как мало оказывал ей внимания и любви, он это понял сейчас, когда мамы уже не было и его сердце разрывалось от боли и невозможности подойти к ней и сказать ей это в данный момент. 

Дмитрий вошел во двор и сел на маленькую скамеечку, которая стояла рядом с клумбой с осенними цветами, напротив его бывшей парадной. Он огляделся. Во дворе взрослых не было видно, в правом углу двора он увидал двух девочек в возрасте десять, двенадцать лет, этих девчат он, по-видимому, хорошо знал когда-то, сейчас же, не мог вспомнить ни имен их, ни фамилий. Дмитрий подошел к девочкам, поздоровался и спросил их, знают ли они Петю Маркелова? Одна из них ответила, что она живет на той же лестничной площадке, что и Маркеловы и, что Петя час назад, куда то ушел и еще не возвращался. 

Он,- продолжала девочка,- обычно ходит в библиотеку, которая в Доме офицеров и возвращается домой часам к семи. Дмитрий поблагодарил словоохотливых девчушек, посмотрел на часы, которые висели на столбе, они показывали без десяти минут семь и занял пост на скамеечке у клумбы, ожидая Петра. Он сидел весь напряженный как струна, была опасность встретиться с собственным отцом, потому, что Дмитрий не помнил, когда отец возвращался домой. 

. Но ему здорово везло, не прошло и пяти минут, как он увидал Петра, входящего во двор. Дмитрий узнал его мгновенно по очкам, долговязости и вечно обгоревшему носу. 

Дмитрий встал и подошел к Петру, попросив разрешение поговорить с ним. Я вас разве знаю,- спросил Петр? 

Да Петя, ты меня знаешь очень хорошо, но для того, чтобы ты меня вспомнил мне нужно десять-двадцать минут твоего внимания, если ты Петя не возражаешь, пойдем, прогуляемся по улице, не удаляясь далеко от дома. – спокойно предложил Петру Дмитрий. Петр согласился.  

Они пошли вдоль улицы в сторону центра Котовска. Петр, с интересом, поглядывал на Дмитрия, и Дмитрий начал,- я решил, нет, это меня жизнь заставила найти Вас Петр и рассказать Вам все, попросить у вас помощи и содействия, вы молодой и подающий надежды физик и если вы, не перебивая, выслушаете меня, то решение моего вопроса полезно и вам, как будущему ученому. Сразу, должен предупредить, что я в здравом уме и, если у вас замелькают мысли о моем психическом состоянии, не торопитесь делать выводы, дождитесь конца моей истории. 

Далее Дмитрий, обстоятельно изложил, со всеми подробностями, какого числа и какого года и где его втянуло в магнитную воронку и как он очутился в этом времени. Волосы у Петра встали дыбом, когда Дмитрий, отвечая на вопрос Петра, почему он искал его и добирался в Котовск, ответил, что он Дмитрий Борисович Алмазов, и что он, в данный момент, живет на первом этаже под квартирой Петра и, что они, вместе с Петром, гоняли в «Казаки разбойники” пока он не уехал учиться в Москву, и что Дмитрия родители, в данный момент дома, а он, даже, не может с ними встретиться, так как не знает, какие эта встреча может иметь последствия. У Петра был вид, как будто его из-за угла, огрели пустым мешком. Петя, поймите меня правильно, у меня нет никаких документов, мне негде жить и, не на что жить, и единственная моя надежда, чтобы вернуться в свое время – это вы. А что же я могу сделать, – воскликнул Петр! У нас с тобой, вернее у меня альтернативы нет, – продолжил Дмитрий, – ты физик, что-то я знаю или слыхал, будем создавать похожие условия, чтобы временной портал открылся с этой стороны. 

Митя, ты в своей жизни был когда –нибудь в Москве?- вдруг спросил Петр. 

Давненько не был,- ответил Дмитрий,- после того как Украина получила независимость, надобность в поездках в Москву, как- то, сама по себе отпала, поскольку столица государства Украина – Киев. 

А что, произошла революция? –спросил озадаченно Петр. 

Я считаю, Петя, что у нас есть более важные задачи, чем обсуждать ход новейшей истории, тем более, в данное время, мы имеем СССР, в котором и живем,- отмахнулся от вопросов Дмитрий.  

Да, – спохватился Петр, – у нас есть свободная комната и я скажу своим родителям, что вы, мой коллега из Москвы, приехали с миссией, которая не афишируется, поэтому светиться в городе Вам нельзя, родители мои очень хлебосольны, два три дня нас прокормят. Ну, ты даешь Петр, я хорошо помню добрейшую Марию Петровну и Павла Петровича и вижу их глазами десятилетнего мальчика, который сейчас живет этажом ниже. Они договорились, что имя и отчество остаются прежними, меняется только фамилия. Теперь Дмитрий стал Дмитрием Борисовичем Ивановым. 

Они поднялись на второй этаж. Петр открыл дверь своим ключом и крикнул во внутрь квартиры – мама принимай гостя,- из двери левой от входа, из комнаты вышла полноватая женщина с очень миловидным лицом и высокой прической, уложенной из густых черных волос. Дмитрий узнал её мгновенно, как будто и не было этих сорока лет, которые разделяли то время, когда Мария Петровна угощала его конфетами и чаем, когда он приходил в гости к Петру с каким либо вопросом. Петр представил Дмитрия, как своего коллегу, затем, шепнул на ушко матери о секретности миссии Дмитрия. Мария Петровна пригласила их к столу т.к. было время ужина а Маркеловы жили, как и родители Дмитрия, по военному распорядку-8.00 – завтрак, 14.00 –обед, 20.00- ужин. Отец Дмитрия, так же, установил такой же распорядок в семье, так, что Дмитрию это было хорошо знакомо. Во время ужина, Мария Петровна расспрашивала Дмитрия о Москве и о его родителях и Дмитрий, увлекшись, так ярко и похоже, описал свою семью, что хозяйка даже сделала замечание о том, что под ними, на первом этаже живет очень милая семья, похожая на семью Дмитрия, как будто они родственники,- вам фамилия Алмазов ничего не говорит, - 

спросила, как-бы, между прочим, Мария Петровна, он полковник и командует Котовским гарнизоном. Борис Лаврентьевич милейший человек, мы очень дружны с этой семьёй, а их младший сынок, Митька, сорвиголова, но очень любознательный мальчик, ходит к нам часто, берет читать книги, и, не могу его упрекнуть, относиться к книгам очень бережно. 

Видите, какую прекрасную библиотеку собрал Павел Петрович, мы всегда при переездах имеем море хлопот с книгами, но это, того стоит, Петя помогает Митьке разобраться, что читать сразу, а что потом. Дмитрий чуть не ляпнул, – да, я хорошо это помню, – и только в последний момент сдержался. В это время послышался звук открываемой двери, – ну вот это Павел Петрович со службы, Павлик, мой руки и к столу, крикнула она в прихожую, у нас гость из Москвы. В комнату вошел высокий, лысоватый полковник с эмблемами авиации в петлицах. На лице у него было усталое, но радушное выражение. Петр представил Дмитрия, добавив, что Дмитрий прибыл из Москвы для решения некоторых физических проблем и, что об его визите, предписано, не распространяться. Павел Петрович внимательно посмотрел на Дмитрия и коротко кивнул. Затем, Петро показал Дмитрию комнату, в которой ему, заботливая Мария Петровна, уже постелила на кожаном диване. Эта комната находилась рядом с комнатой Петра.  

Время подбиралось к десяти часам вечера, телевизоров, в то время, в такой глуши как Котовск, не было и Дмитрий, вместе с Петром, закрывшись в комнате Петра, решили составить приблизительный план своих действий. Петр, еще раз, попросил Дмитрия подробно рассказать, соблюдая хронологию действий, что и как происходило. Он, со знанием дела, расспросил, как выглядела эта воронка, была ли она односторонней или двусторонней, как выглядели разряды молний, которые сверкали по периметру воронки, сплетались ли они в кольцо и, как долго то кольцо не распадалось. Дмитрий, как мог, добросовестно, вспоминал все о чем спрашивал Петр и старался передать то, что видел, как можно ближе к фактам. Петр все, аккуратно, записал и отправил Дмитрия спать, сказав, что должен посмотреть кое-какие книги и справочники. 

Дмитрий отправился в свою комнату, и стоило только его голове прикоснуться к подушке, он тут же провалился в сон. Спал он глубоко и почти без сновидений, сказалась дорога, пережитые волнения и ощущение безопасности, которое появилось у него, как только он попал к Маркеловым. Проснулся он около семи часов утра и, оказалось, о чем он вспомнил потом и сам, удобства в этом доме, невзирая на то что он назывался Генеральский, были во дворе.  

Дмитрий, только собрался поискать это строение, как появился Петр и они вдвоём, когда уже возвращались назад, столкнулись в узком коридорчике, который на первом этаже выходил на задний двор, с отцом Дмитрия. Дмитрий, при виде отца, остолбенел и смотрел на него такими глазами, что Борис Лаврентьевич так же остановился, долго и молча смотрел на Дмитрия, и на лице его было выражение, как будто, он встретил знакомого человека, но никак ни может вспомнить, где он его видел. Затем, как бы отмахнувшись от воспоминаний, поздоровавшись с ними, продолжил свой путь. Сердце Дмитрия билось с удивительной силой, отец, его любимый Отец, который был уже в могиле много лет, только что, прошел мимо него здоровый, живой и красивый и от него пахло отцом. 

Дмитрий, будучи мальчиком, очень любил сидеть с отцом на диване и дышать его запахом. Запах от папы всегда был обалдеванный,- он пах всегда хорошим одеколоном, кожаными ремнями, сукном и еще чем- то необъяснимым, но родным до слез, до ломоты в костях. Дмитрий все стоял с обалдевшим видом и смотрел вслед отцу, пока он не вышел наружу. Петр понял состояние Дмитрия и, легко подталкивая его к лестнице, повел его домой. Они поднялись на второй этаж и, молча, прошли на кухню, где Мария Петровна собралась кормить их завтраком. Так же, молча, они сели за стол и приступили к еде. Мама Петра попыталась завязать разговор, но увидала, что никто её не поддерживает, и, замолчала сама. Окончив еду и наскоро проглотив по чашке чая, они дружно поблагодарили Петину маму, и отправились в комнату Петра. 

Видя упавшее настроение Дмитрия, Петр решил его подбодрить,- Успокойся Митя, мне кажется, я нашел способ, как тебя вернуть в твое время. Давай, мы с тобой, сейчас, обсудим, что нам необходимо сделать, чтобы попытка твоего возврата удалась. 

Мне кажется, тебе нужно постараться, максимально, избежать встреч с твоими родными, а не то, твоё сердце может не выдержать, согласен? 

Да,- прохрипел Дмитрий. 

Ну, давай садись и слушай меня, что я вчера выяснил, пока ты спал,- продолжал Петр,- я постараюсь не влезать глубоко в физику явления, которое привело тебя сюда, и даже если бы я и захотел тебе это объяснить, у меня ничего бы не вышло. Я сам не понимаю, как все это произошло. Понятно только одно, что машина времени может быть построена людьми будущего. Нет, даже не твоего времени Митя, а еще лет на тридцать дальше в будущее, но это всё теория, а перед нами стоит практическая задача,- вернуть тебя в твоё время, создав на том же месте такие же условия, как во время твоего перехода сюда, т.е создать максимальные условия для открытия временного портала. 

Проанализировав твой рассказ и, перечитав груду книг и справочников, предлагаю тебе следующий план действий. 

Во первых, мы должны найти несколько аккумуляторов, чтобы соединив их вместе получить силу тока при их одновременном разряде до 1500 ампер. Нам необходимо изготовить несколько круглых медных решеток, которые мы закопаем в землю на месте проплешины у старой акации, где впервые открылся временной портал. Я, так же, думаю, что от силы, с которой засасывает воронка портала и зависит количество лет, которое ты пролетишь в будущее, и тут, мы можем переборщить либо недоборщить и ты, либо пролетишь свое время, либо не долетишь несколько лет, это будет наихудший вариант. 

Нам, так же, необходима автомашина, чтобы завести на место все необходимое, может быть, когда всё будет готово, мы сможем открыться Борису Лаврентьевичу. Я думаю, твой отец все поймет и даст свой Опель а, может быть, и сам, поможет нам. Аккумуляторы провода, клеммы возьмем у технарей на учебном аэродроме, полосовую медь, метизы и другой крепеж попросим в танковых мастерских, и в этом нам сможет помочь твой отец, как командир гарнизона, ему подчиняются танковые мастерские. Знаешь, Митя, у меня почему-то, появилась уверенность, что у нас все получиться, пошли в штаб школы.  

Командовал школой младших авиационных специалистов (ШМАС) Маркелов Павел Петрович, отец Петра. Они быстро дошли до штаба, на КПП и в штабе солдаты знали что Петр сын командира и пропустили его, а вместе с ним и Дмитрия, беспрепятственно. 

В кабинете Павел Петрович был один, и Петр изложил ему нашу просьбу об аккумуляторах и прочих необходимых нам вещах, приложил чертежи с клеммами и длиной проводов, объяснив это необходимостью провести интересующий меня эксперимент, Павел Петрович вызвал начальника технической службы аэродрома и дал 

ему приказ изготовить все это к утру послезавтра. Мы, сдержанно, поблагодарили его и 

покинули его кабинет. 

Теперь предстояло самое сложное, – открыться и объяснить все Борису Лаврентьевичу, отцу Дмитрия, у последнего, от этой перспективы перехватывало дыхание в горле и, сладостно замирало все его существо. Он очень любил своего отца и очень горевал когда 

его отец умер в 1972 году. Дима, тогда, из-за смерти отца, очень обозлился на свою сестру- Тамару, обвиняя её в том, что будучи уже, в то время, кандидатом медицинских наук, она не смогла диагностировать у отца рак желудка на ранней стадии, а когда ему стало совсем плохо, и он лег в госпиталь, сделать уже ничего было нельзя и отец, мужественно, угасал в госпитале. Он был необыкновенный человек, высоко образованный, умный и мужественный, он давно догадывался о своём диагнозе, хотя мы все ему дружно врали. 

Тамара блеяла что-то о полипах в желудке, Дмитрий бодрым голосом  

уверял отца, что если он будет принимать облепиховое масло, то у него все наладиться. 

А в 1972г облепиховое масло было в списке 51-го наименования лекарств, которые продавались только по разрешению Облздравотдела, и Дмитрй, получив рецепт у лечащего врача на эту, как он думал панацею, оббегал более десятка кабинетов в Обл- 

Здраве, Главном управлении по распределению медикаментов, принес отцу два флакона 

по 200 гр облепихового масла, наивно, надеясь на то, что это поможет, но к величайшему 

горю всех, ничего отцу уже не помогло, и он, испытывая нечеловеческие боли, облегчаемые наркотиками, все свои помыслы направил на нас,- жену и детей, стараясь 

устроить наше будущее, и в этих хлопотах он и скончался 3го мая 1972 года на руках 

у мамы и Тамары. 

Когда Дмитрия вызвали с работы, и он примчался в госпиталь, отец уже был мертв. Вот почему у Дмитрия так обмирало и щемило сердце, когда он думал о встрече со своим отцом. 

Дмитрий рассказал Петру обо всем, и они решили, сперва, подготовить Бориса Лаврентьевича, разработали сценарий разговора с ним. Петр по внутреннему телефону 

договорился с Борисом Лаврентьевичем о встрече в его кабинете в штабе гарнизона, попросив один час для беседы и, чтобы нам никто не мешал. Борис Лаврентьевич согласился, пошутив при этом о шпионских страстях, заказал нам пропуск на три часа дня. Нам пришлось подождать у дверей кабинета минуты четыре, видимо, только закончилось совещание и из кабинета Бориса Лаврентьевича выходили офицеры, один из них в фуражке с фиолетовым околышем, как-то уж, очень, подозрительно посмотрел на них. Дмитрий ощутил какой-то холодок от этого взгляда. Но, тогда, он не придал взгляду 

этого офицера значения, он был как натянутая струна перед встречей со своим отцом. 

Они постучали в кабинет и на приглашение, – войти,- зашли вовнутрь. Кабинет Бориса Лаврентьевича был где-то метров тридцать, пол паркетный, большой письменный стол хорошо освещался находящимися с левой стороны двумя большими окнами, перед столом составляя с ним букву Т, примыкал другой, вокруг которого было семь стульев, перед каждым стулом лежал блокнот и автоматическая перьевая ручка. 

На столе у Бориса Лаврентьевича , на его правом краю, стояла настольная лампа под зеле- 

ным, стеклянным плафоном, посредине, напротив его места, был чернильный прибор с  

двумя чернильницами, двумя стаканчиками с ручками и остро заточенными карандашами, и над всем этим, стремительно, взлетал в воздух на подставке, макет реактивного самолета МИГ-15, которые в то время только начали поступать на вооружение ВВС СССР. 

Прошу, усаживайтесь,- предложил Борис Лаврентьевич,- указав на стулья у приставного столика,- слушаю вас. Дмитрий молчал, не в силах вымолвить хотя бы слово, смотреть на отца он так же не решался, боясь, что его взгляд преждевременно выдаст его. 

Петр начал издалека, сказал, что знает как отец много читает, интересуется наукой, что он в МГУ тоже заинтересовался физикой, и , он хочет посоветоваться с Борисом Лаврентьевичем по поводу одного эксперимента, который связан с путешествием во времени и т.д. Вот такую пургу нес Петр отцу Дмитрия, который не спускал глаз с самого Дмитрия, последняя фраза Петра была такова: “ И под воздействием, еще, неизвестных науке электромагнитных сил, открывается портал-переход во времени и тот, кто оказывается вблизи него, может быть втянутым и отброшеным во времени назад или вперёд, то есть провалиться либо в прошлое, либо стартануть в будущее, – вот так и случилось с товарищем, который сидит рядом со мной в вашем кабинете, – это ваш сын Митя, то есть Дмитрий Борисович Алмазов. 

После этих слов Петра наступила просто звенящая тишина, хозяин кабинета нарушил молчание первым,- это невероятно, Митя, неужели это так! Да это так, я узнаю тебя Митька, ты мой сын, судьба подарила мне случай одновременно видеть своего десятилетнего сына и,- сколько тебе сейчас Дмитрий? Пятьдесят,- ответил Дмитрий и подошел к отцу, – и 50ти летнего. Они обнялись, и Дмитрий ощутил родной запах отца, ему захотелось никогда не выпускать отца из своих объятий, он знал, что это невозможно. Отец же, ходил вокруг Дмитрия разглядывая и ощупывая его, Митька, а ты у меня орел, в росте отца обогнал, в руках силен как бык, можешь пойти посмотреть на себя десятилетнего, худой и хлипкий как воробей. Я помню папа, но, к сожалению, мне ни с кем нельзя встречаться, ни с мамой ни с Тамарой ни самим собой особенно,- это может привести к непредсказуемым последствиям. Мы долго с Петром думали, сможешь ли ты перенести нашу встречу, я до сих пор помню, что ты всегда жаловался на сердечные боли, если понервничаешь, отец сел рядом с Дмитрием и попросил все ему рассказать. Они говорили еще около двух часов, Дмитрий с Петром объяснили, как они собираются вернуть Дмитрия в его время, о риске связанным с этим, и о том, что Дмитрий не будет рассказывать о том, как сложилась их жизнь. А ведь я, на три года младше тебя, сейчас,- заметил отец Дмитрия.  

В таком случае, слушайся старших, – сказал Дмитрий и, они рассмеялись. 

Ну ладно, идите домой, Петр передавай привет Марии Петровне, да, Митя возьми 200 рублей, предложи Марии Петровне за постой и питание, ты же ученый из Москвы а не шалопай какой то, она, конечно, откажется, но предложить всё же необходимо, а я, еще, посижу на работе, приду в себя и обдумаю как Вам помочь с аккумуляторами и машиной, кстати поменьше встречайтесь с людьми, мне сегодня уже наш куратор из МГБ майор Гнедь докладывал о том, что к Маркелову младшему прибыл из Москвы какой то ученый, когда успел пронюхать, гнусь, непонятно? – волнуясь сказал отец и продолжил, – Времени у нас очень мало, а сделать необходимо очень много. После смерти Сталина, эта публика свои хвосты немного поджала, но все еще остаётся очень опасной, поэтому, избегайте с ним контактов и всяких расспросов, даже, если он пошлет в Москву запрос, ответ придет не раньше чем через неделю, но, все равно, нужно поторопиться. Да и тебе, Петро, будет легче отвечать, что за человек гостил у тебя, если не будет предварительных бесед с этой публикой. Ну, идите. – Петр и Дмитрий вышли из кабинета. 

Дмитрий был под огромным впечатлением от этой встречи с отцом. Какой, все-таки, умный и добрый человек мой отец, – подумал Дмитрий, -почему мы начинаем понимать и уважать, нет, ценить наших родителей только когда их, зачастую, уже нет с нами. Сколько неприятных моментов в жизни он доставлял отцу и матери, не понимая их, зачастую вредничая, как будто они вечны и всегда можно будет попросить прощения или исправить свое поведение, и сейчас, осознавая все это, слезы раскаяния душили Дмитрия, ему хотелось сделать для своих родителей, что- то такое, чтобы этот поступок, постоянно, 

давал родителям чувство любви и нежности, которые сейчас были в его сердце, чтобы 

они знали, что сила любви их детей всегда будет их поддержкой в их жизни и рано или 

поздно их дети это осознают. Такие тяжелые мысли приходили в голову Дмитрия, пока, 

они шли в дом Петра. 

Мария Петровна встретила их легким выговором за опоздание на обед, попеняла Петру, что он, хорошо знает распорядок дня и, нарушил его, из-за этого у неё все остыло и придется подождать, пока она, снова, разогреет обед, Петр и Дмитрий, дружно, извинились, сославшись на дела. Кстати, – продолжала Мария Петровна, -Павел Петрович так же задержался на работе и будет еще позже вас на час, так, что придется мне разогревать обед во второй раз. День сегодня суматошный, уж не из-за Ваших ли дел Дмитрий, – спросила Мария Петровна и посмотрела Дмитрию в глаза. 

Возможно, -ответил Дмитрий со смешком, – мы просили Павла Петровича помочь нам с Петром разными железяками и проводами, которые везти из Москвы смысла нет, так как они разового пользования, после опыта их можно разобрать и использовать их по назначению долгое время, потом. Петр и Дмитрий быстро покончили с обедом, затем Дмитрий, как бы вспомнив что-то очень важное, обратился к Марии Петровне и предложил ей деньги за постой и питание, аппелируя тем, что это нормальная практика во всем мире. Мария Петровна, наотрез, отказалась взять деньги, невзирая, как она заметила, на нормальную практику во всем мире. Дмитрий горячо поблагодарил её, сказав, что если все будет нормально, эксперимент который они ставят с Петром может, уже, быть окончен послезавтра и он, в тот же день, отправиться к себе,- только бы получилось, – подумал он про себя. 

Они уже собрались перейти в комнату Петра, в этот момент вошел в квартиру Павел Петрович, увидав их, он с порога крикнул, что все, что они просили будет готово к завтрашнему утру и спросил их, договорились ли они с Борисом Лаврентьевичем, на что Петр ответил, что обо всем они договорились, что Лаврентьевич завтра утром даст Петру свой Опель в который они все погрузят и отправятся на место эксперимента. 

Будь осторожен, – сказал Павел Петрович, – машина чужая, хотя тебе и доверил Борис Лаврентьевич, – осторожность не помешает! 

Хорошо папа, я буду предельно осторожен, – ответил Петр. Затем они с Дмитрием зашли в комнату Петра и до позднего вечера сидели, прикидывая лучшие варианты соединения схемы «ПРОВОКАТОРА». Так Петр назвал их приспособление для открытия временного портала, наконец, остановились, как им показалось, на наиболее удачном и, уже собирались лечь спать, как во входные двери раздался стук, только Петр собрался пойти открыть, как мимо прошла Мария Петровна и сказала, что дверь откроет сама. 

За дверью стоял Уполномоченный МГБ в Котовском гарнизоне майор Гнедь, который спросил, не спит ли полковник Маркелов. Мария Петровна, приветливо поздоровавшись, проводила майора в домашний кабинет Павла Петровича, где он находился в данный момент. Зайдя в кабинет, майор плотно прикрыл за собой дверь и как не прислушивались наши экспериментаторы, они ничего не услыхали из разговора майора с полковником. 

У Дмитрия в груди разлился холодок ожидания какой то беды, неужели, что- то раскопали, единственное слабое место было, как он считал, – это Даша в Чапаевке, у которой осталась его куртка, мобильный телефон, охотничьи документы, или Семён –брат Дарьи, где- то по пьянке что- то болтанул, но все это были догадки, а им нужно было знать точно. Дмитрий попросил Петра узнать, о чем его отец разговаривал с майором Гнедь. 

Вопрос решить невозможно, отец никогда не рассказывает дома, что твориться у него на работе, – ответил Петр, – выход один, подключить Бориса Лаврентьевича, пусть поговорит с отцом, но тогда, придется открыть правду и Павлу Петровичу, иначе он, ни за что не поймет, почему твой отец интересуется его разговором с майорм МГБ. 

У нас нет другого выхода, – ответил Дмитрий, – значит нужно, чтобы наши отцы поговорили, как только уйдет майор, ты Петр сходишь вниз и пригласишь к Павлу Петровичу моего отца, пока вы будете подниматься объяснишь, зачем моему отцу нужно видеть твоего, договорились? 

Хорошо, -сказал Петр и в эту минуту из кабинета Петиного отца вышли майор вместе с отцом Петра. Павел Петрович проводил майора до дверей, закрыл за ним дверь и вернулся в свой кабинет. 

Давай Петя, – сказал Дмитрий, – вперед, и Петр вышел из квартиры. Спустя десять минут в двери вошел отец Дмитрия вместе с Петром. 

Посидите оба у Петра в комнате, после разговора с Павлом мы Вас позовем, – сказал отец Дмитрия,- сам же, постучавшись, вошел в кабинет Павла Петровича. Судя по звукам, долетавшим из-за дверей, разговор был бурный, однако, спустя пол часа к ним в комнату зашли оба отца, оба взъерошены, но с очень хорошими лицами. Так вот какой ты взрослый, Митька, извините, Дмитрий Борисович, ну хорош, небось, уже женат и дети есть?  

Да женат дважды, имею дочь от первого брака, зовут Наташка, папа увидит её в 1968 году, а вы в 1965 году будете жить в Запорожье и в этом же году в августе встретитесь с моим отцом, он приедет ко мне, я там буду служить в армии, но это, к сожалению, все, что я могу рассказать о вас в будущем, так как папа о ваших контактах мне не рассказывал, а я, по причине того, что меня, уже, в то время сильно интересовали девочки, ничего у папы и не спрашивал. 

Со своим отцом мы договорились вчера, он попросил ничего о будущем не рассказывать, а то ему будет неинтересно жить, главное, и я подтвердил ему это, у нас в семье всё будет хорошо. Вы же знаете моего отца, Павел Петрович, он чрезвычайно умный и тонкий человек, и прежде чем, что-то сказать, он хорошо обдумывает свои слова. Ну ладно,- заметил Павел Петрович, – перейдем к нашим баранам, мне, вкратце, рассказал о Ваших планах Борис, ну а если не получится, если улетишь ты, Митька, черт знает куда, это если ещё сработает ваша установка. Ну а если она не сработает? 

Да, – ответил Дмитрий ,- все это может быть, но альтернативы у нас нет, нужно пробовать, а все возникшие вопросы будем решать по мере их поступления, а пробовать нужно как можно быстрее. 

Да, это верно, неизвестно откуда они взяли эти сведения, но сегодня майор Гнедь рассказал мне, что получил из Областного управления МГБ ориентировку на розыск полковника неизвестного подразделения английской то ли американской армии НАТО по фамилии Алмазов, прямо твой однофамилец, а как оказалось сейчас, твой сын, который имел неизвестного образца рацию, о которой специалисты из МГБ сказали что эта разработка у нас в лучшем случае может быть произведена лет через сорок, пятьдесят, и охотничьи документы государства Украина на то же имя, Дмитрия Борисовича Алмазова, но мы все хорошо знаем, что Украина – республика в составе СССР, не так ли Митенька, а не самостоятельное государство. Ну вот, теперь колись, Митька, – с усмешкой сказал Павел Петрович. 

Да, – промычал Дмитрий, – все это так, действительно, в 1991 году Советский Союз, как единое государство, перестал существовать и развалился на кучу маленьких самостоятельных государств по числу союзных республик, которые поочередно объявляли о своем суверенитете. Началось с прибалтийских республик, и пошло поехало, коммунистическую партию объявили антинародной и вне закона. Коммунистов, правда, нигде, кроме Прибалтики не преследовали. К власти пришли, как они себя называли, демократические правительства. В каждой стране избрали парламент, но жить простым людям легче не стало, короче, это предмет не одной лекции, да и зачем Вам портить сейчас нервы, до всего этого ещё тридцать шесть лет. Давайте подумаем, как меня в моё время отправить поскорее. 

Согласен, – произнес Павел Петрович – давайте, и прежде всего нам необходимо продумать как обеспечить безопасность оставшихся в своем времени, учитывая тот факт что МГБ знает, что к сыну Маркелова прибыл его, какой- то, друг, что они приходили ко мне и к тебе Борис, о чем- то разговаривали с нами, могут прийти с расспросами и к Марии Петровне, поэтому необходимо выработать легенду, которой бы все придерживались,- у кого какие предложения?  

У меня в Одессе живет хороший друг, ему около пятидесяти лет, – сказал Борис Лаврентьевич, – зовут его Дмитрий Горихин, он бывший офицер, комиссован по состоянию здоровья, когда то серьёзно занимался физикой, не болтун и похож не моего Митьку в этом его возрасте, у меня есть много его фотографий, покажем их Марии Петровне и попросим её держаться версии, что проживал у вас именно он, консультируя Петра в вопросах физики кристаллов, чем он постоянно увлекался. У вас оставим фото Горихина, а у него фото Петра, я думаю, это снимет дальнейшие вопросы МГБ, как считаешь Паша? 

Я думаю ты прав Борис,так и сделаем, – ответил Павел Петрович, – а Горихина к Петру попросил приехать ты т.к. Петр пожаловался тебе, что плохо разбирается в физике кристаллов, вот ты и вспомнил про своего друга. Подходит! 

Теперь, нужно разобраться, откуда у МГБ все эти сведения и документы, может ты нам подскажешь Митя, – продолжал Павел Петрович.  

Дело в том, что когда все это произошло я здорово растерялся, способность соображать и анализировать пришла ко мне позже, – начал Дмитрий, – и я расслабился у женщины, которая меня приютила и не продумал ,оставляя у неё свои вещи и документы, о последствиях. Единственное, что меня успокаивает, это то, что дом этой женщины километрах в семи от места, где открылся портал, и если мы подъедем с другой стороны, а не через этот хутор, нам удастся смонтировать наш «Провокатор» и нас никто не заметит, там рядом с этой акацией маленькая заросль кустов, где можно будет спрятать машину, палатку поставить на место проплешины у акации, сделав вид, что мы туристы, отдыхаем у лимана, было бы неплохо иметь какие- нибудь рыбацкие снасти, чтобы наши удочки были у лимана под нами, ведь неизвестно, сколько времени придется ждать грозы и молнии в эту проплешину у акации. 

Они, еще раз, все обсудили и составили список необходимых вещей, которые Петр, завтра утром, погрузит в автомашину, время подходило к полуночи, нужно было расставаться, и Дмитрий, обнявшись с отцом, никак не мог с ним расстаться. А я не дожил до твоих пятидесяти лет, – вдруг, тихо сказал Дмитрию на ухо отец. С чего ты это взял,- так же тихо спросил Дмитрий? 

А ты бы не провалился в эту временную дыру, я бы тебе об этом рассказал, – заметил отец,- значит, рассказать было некому. 

Дмитрий сжал отца с такой силой, что у него самого затрещали ребра и ничего не ответил отцу, они крепко расцеловались и отец вышел за дверь, Петр, который пошел с ним на первый этаж, видел, как он подошел к кровати десятилетнего Дмитрия и долго стоял, глядя на спящего пацана. 

Судя по всему, в эту ночь хорошо спал только десятилетний Дмитрий, все остальные, причастные к основному действию, заснули только под утро. А в семь часов, Петр и Дмитрий, на отцовском Опеле мчались в сторону Одессы по Старокиевскому шоссе. Опелек бежал шустро, несмотря на полную загрузку, и все же на дорогу, они потратили почти пять часов, останавливались перекусить. В гору Опелек сдыхал, видимо двигатель у него был хорошо изношен, и тут, Дмитрий, так четко вспомнил, как его сестренка Тамара, когда родители куда- то уехали, выгнала Опель из гаража, взяла малого Митьку в кабину и поехала с ним кататься на аэродром. 

По дороге, не вписалась в поворот и перевернула Опель в кювет, солдаты зная, что это машина начальника гарнизона, поставили её на колеса, и мы продолжили движение на аэродром где вскоре и стали без бензина, Боже, как папа отлупил тогда Тамарку, её спасали все и я и мама, и все равно досталось ей здорово. Это был единственный раз, когда отец применил к сестре экзекуцию, правда сам, потом, лежал с приступом сердца целый день, стеная и охая. Мы с мамой разрывались на два фронта, Томка рыдала в одной комнате, папа стонал в другой, а мы бегали и утешали их по очереди. Бедная наша мамочка, ей в этом инценденте досталось, также, здорово. Она закрывала Томку своим телом, а папа не успевал остановиться. Но и много хороших воспоминаний вызвал этот Опелек, о поездках на нем в лес, на рыбалку, в Одессу отовариваться перед праздниками. 

И вот, под жужжание его мотора и под эти приятные воспоминания Дмитрий задремал, сон его был легкий и короткий, но проснувшись Дмитрий ощутил прилив сил и уверенность, их миссия будет удачна, в этот момент Петр сказал, что они проехали старую Эметовку и им нужно поворачивать направо к лиману, двигаясь по грунтовке вдоль него, они должны найти это место, где рядом с кривой акацией рыжая проплешина над которой, они надеялись, откроется воронка временного портала. 

Поворачивай Петя, я весь внимание, думаю, даже уверен, мы найдем это место. – уверенно сказал Дмитрий. 

Действительно, проехав буквально километра три, Дмитрий увидал и акацию и проплешину и указал на них Петру. 

Невдалеке находился небольшой кустарник, заросший высоким бурьяном, и небольшая ровная площадка, мысом вдавалась в этот кустарник. Три куста терновника, довольно густые росли на расстоянии метров пяти от проплешины. Если мы загоним Опель в эти кусты, – предложил Петр, – то его будет видно только со стороны лимана, а чтобы его не было видно со стороны поля, поставим палатку вплотную к машине. Согласен,- ответил Дмитрий,- давай так и сделаем.  

И они быстро сделали что задумали, после этого разгрузили машину, сложив все кабели и другие материалы в кусты терновника, замаскировав сухим бурьяном их так, что случайный взгляд со стороны не заметил бы их. Затем, решили перекусить, так как их снабдили термосом с чаем, который был еще горячий, решили костер не разводить. 

Как только начало вечереть, Дмитрий отошел от места их стоянки и увидал, что они очень удачно расположились, зеленая палатка полностью закрыла черный Опель, довольный он вернулся назад, взял удочки и спустился к лиману, там наживив на крючки комочки перловой каши, которая осталась от ужина, присел на глыбу ракушняка, которая лежала на берегу наполовину в воде. 

Солнце село час назад и с воды потянуло холодом. Оставив удочки, Дмитрий вернулся к стоянке и увидал, что Петр собирает схему приспособления, скручивая кабели и подсоединяя к ним аккумуляторные клеммы. Давай помогу, – попросил Дмитрий. Возьми медные решетки и выкопай на месте проплешины яму размером по диаметру решетки, глубиной двадцать сантиметров. Уложишь первую решетку, засыпь её десятисантиметровым слоем земли, затем уложи вторую решетку и так же, засыпь её землей,- инструктировал его Петр, – и не забудь перед тем, как засыпать землей, присоедини болтами к каждой решетке по кабелю, к нижней синий кабель, к верхней красный кабель, затем хорошо утрамбуй и полей лиманской соленой водой, чтобы все было влажно.  

Дмитрий занялся этой работой и закончил её, когда было уже темно. Они с Петром расстелили солдатские одеяла, которыми их снабдили их родители, и легли спать в палатке, предварительно распределив обязанности на завтра. Дмитрию предстояло прокопать канал под кабели от проплешины до кустов терновника, где были сложены все аккумуляторы, предварительно сняв дерн, а после укладки кабелей, уложить дерн назад, чтобы замаскировать кабели. Петр займется окончательной сборкой схемы «Провокатора», её проверкой и соединением аккумуляторов в узел, выдающий максимальную силу тока. И если у них всё будет завтра готово, им останется, только, сидеть с удочками на лимане и ждать грозы, желательно с громом и молниями. 

День был так насыщен работой и переживаниями что уснули они оба почти мгновенно, ночью их никто не беспокоил. Часов около пяти, когда рассвет заставил замолчать могучий хор кузнечиков, они проснулись одновременно, затем уснули опять и, окончательно проснулись в четверть восьмого утра. Взяв с собой туалетные принадлежности, спустились к лиману и выкупались в нем, вода была еще очень теплая около 18 -20 градусов по Цельсию, хотя за ночь она должна была остыть. После купания, они позавтракали в палатке, довольно, плотно и взялись за работу. 

Вокруг никого не было и создавалось впечатление, что они одни на этой планете, никаких посторонних звуков и движений и только птицы беззвучно скользили в небе над ними, вокруг было полное спокойствие и умиротворение. К обеду были окончены все работы, все было подготовлено к той минуте, когда нужно будет врубив рубильник, создать разность потенциалов, которая спровоцирует удар молнии именно в проплешину у акации и откроет для Дмитрия временной портал Они многого не знали, они не были уверены, что всё произойдет так, как они надеялись, но у них не было другого пути и они должны были попробовать 

. Перед выездом из Котовска, они взяли прогноз Гидрометцентра по ожидаемой погоде, и, как раз завтра, во второй половине дня, синоптики обещали грозу на юге Одесской области. Учитывая точность прогнозов, нужно было быть наготове в любую минуту, упустить грозу они не имели права. Дмитрий предложил взять еду, спуститься к лиману и там, на бережку, после купания пообедать, что они и сделали. Когда они решили проверить, что у них на крючках их удочек, с удовольствием, обнаружили на одном из крючков, довольно приличного толстолобика, весом около килограмма, обрадованные такой рыбацкой удачей они, сменив наживку, вновь забросили удочки, им удалось поймать ещё одного толстолобика и одного зеркального карпа. Затем, они, дружно, почистили рыбу и решили сварить рыбацкую уху. Крупа перловая у них была, не хватало немного картошки, сельдерея, укропа, парочки помидор. Дмитрий вспомнил, что когда он уходил отсюда пять дней назад, он видел заброшенный огород за посадкой, перед хутором Морозовка, Дмитрий сказал Петру, что скоро придет и, действительно, через минут сорок явился с недостающими ингридиентами для ухи. Еще, не было темно и, они развели костер, прямо, на берегу лимана, спустя часа полтора, уха была готова, Дмитрий сделал соломур, раздобыв вместе с помидорами и пару головок чеснока, и они поужинали великолепной ухой, оставив себе её, еще, и на утро. Было уже темно, когда они допивали чай и Петр заметил, что небо чистое, грозой и не пахнет, можно до завтра, спокойно, поспать, вымыв за собой посуду, он залез в палатку и скоро, Дмитрий услышал тоненький храп спящего Петра. Дмитрию не спалось, он думал о том, что делают его родные,- жена и дочь,- разыскивают ли его, удастся ли вернуться назад, а если нет, то, как жить дальше и что делать? Затем его мысли вернулись к Дарье, до которой было всего ничего, километров пять или шесть, какая она мягкая и нежная женщина, и какая она прекрасная и страстная любовница. От этих мыслей он почувствовал, как у него все набрякло внизу живота, и он понял, что если не увидит Дашу, не попрощается с ней, потом всю свою жизнь он будет мучаться, как мучался всегда, если упускал что- то, очень для себя важное. 

Он прислушался, все вокруг было тихо, только Петя тоненько храпел, перемежая свой храп причмокиванием и короткими паузами. Дмитрий понимал, что ему нельзя уходить, покидать Петра даже на короткое время, но мысли о мягкой, женственной и такой страстной Дарье были сильнее и, Дмитрий, застегнув полог палатки, направился к хутору Чапаевка. Обойдя хутор Морозовка слева вдоль посадки, он минут через двадцать вышел к дому Даши. Вокруг было тихо, свет от керосиновой лампы горел только в окне спальни Дарьи. Дмитрий тихонько обогнул её дом и подкрался к освещенному окну спальни и заглянул под занавеску, – Дарья сидела на кровати в одной ночной рубашке с глубоким вырезом, в котором была видна её высокая белокожая грудь, на которой крестик не висел, а лежал почти горизонтально. Дмитрий увидал, что она держит в руке что- то маленькое и блестящее, присмотревшись, он понял, что это была никелированная пуговица, на которую застегивался внутренний карман его куртки. Больше сдерживаться он не мог и тихонько постучал в окно. Дарья подняла голову и прислушалась, Дмитрий постучал опять, она подошла к окну и открыла окно, увидав Дмитрия, она тихонько ойкнула и зажала себе рот,- ты, как я рада, за тобой приходили, забрали все твои вещи, я сильно боюсь! Тихо, Дашенька, тихо – прошептал Дмитрий,- перелезая через окно в комнату и обнимая Дашу. Он прильнул к её губам, полным свежести, голова его закружилась, и он страстно поцеловал Дашу, она начала оседать в его руках. Он подхватил её на руки и перенес в постель, сбросив с неё ночную рубашку и ощутив волнующее тело Даши он набросился на неё как мужчина который долго не видал женщины, он покрыл поцелуями все её тело, он ласкал её грудь, страстно целуя розовые бутоны её сосков, ласкал её тело, которое не имело изъянов, целовал её шею, глаза, губы, и когда воспалившись, она пошла ему навстречу, он очертя голову кинулся с нею и в неё. Это продолжалось так долго, насколько у них двоих хватило сил, даже, когда силы были исчерпаны полностью, она продолжала возбуждать в нем желание. Митенька, мой хороший, ну хватит, ну отдохни, – взмолилась Даша. Нет,- рычал Дмитрий, – и снова шел в атаку…. Уснули они вместе уже под утро…. 

Дмитрий проснулся резко от тихого шороха, кто- то пытался бесшумно открыть дверь, Дмитрий выглянул в окно увидал солдата с автоматом который зажимал рот Даше, по-видимому, она вышла подоить корову, там они её и схватили. Дмитрий быстро накинул на свои чресла полотенце, завязав его на поясе, и принял боевую стойку напротив дверей в спальне, придется вспомнить Карате-до, – подумал Дмитрий, – и увидал как дверь в спальне начала тихо открываться. Он сместился за дверное полотно, и как только увидел ствол автомата, просунутый в открытую дверь, схватил и дернул его на себя, одновременно заламывая направо его, выводя человека который его держал под удар левой рукой по болевой точке на шее, вырубающим сознание противника на полторы – две минуты. Так все и вышло, он быстро снял ремень с автомата майора Гнедь, а это оказался он, связал ему руки, салфеткой со стола , превратив её в кляп, заткнул ему рот , спустя минуту майор заворочался. Убедившись, что он пришел в сознание, Дмитрий прошептал ему на ухо, чтобы вел себя тихо, и он уберёт кляп, случайно Дмитрий засунул его слишком глубоко в горло и майор задыхался. Если вы пообещаете, что сделаете то, о чем я вас попрошу, я обещаю сохранить вам жизнь, вы же видите преимущество на моей стороне, шептал Дмитрий,- вы сейчас позовете солдата, я его вырублю на пару минут, свяжу, а затем, когда я уйду, женщина вас развяжет. Ну,- зовите сердешного,- сказал Дмитрий и стал за дверью. 

Липатов,- прокричал майор,- оставь бабу и иди сюда. 

Солдат, оттолкнул Дашу и направился к двери, спустя минуту лежал рядом с майором со связанными автоматным ремнем руками, в комнату вошла и Дарья. 

Ну вот что, ребята, вы конечно молодцы, за исключением тебя Липатов, ну разве можно так обращаться с женщиной, это у тебя от плохого воспитания, – заметил им Дмитрий, – я Вам товарищ майор искренне советую заняться воспитанием . Липатова, тогда окончив службу он окажется достойным строителем коммунизма как требует КПСС во главе с её первым секретарём Никитой Сергеевичем Хрущевым, против которого в 1964 году составят заговор, когда он будет отдыхать в Крыму, вызовут его в Кремль на пленум Ц.К. да и скинут со всех его должностей, поставив на его место Брежнева Леонида Ильича. Ты, майор, небось думаешь, откуда такие сведения у полковника американской армии, ведь впереди ещё девять лет (ведь ты полковника- американца ловишь вместе с Липатовым), ну, так ведь Липатов не знает, какие у тебя на руках оказались документы, вещественные доказательства, которые ты изъял у этой женщины, подумай майор, раскинь мозгами, я вижу они у тебя есть. То, что ты принял за шпионскую рацию – на самом деле мобильный телефон, которым в моё время пользуются даже дети , докладывают родителям, что уроки закончились и они идут домой. Изобрел его российский профессор Жорес, за что и получил Нобелевскую премию, а пользуется ими весь мир, – продолжал Дмитрий, – а теперь внимательно посмотри на мое разрешение на право ношения и хранения оружия, какой термин там разрешен, если мне не изменяет память последний срок разрешения -1996год, т.е. в следующем году мне нужно продлевать разрешение ещё на три года, т.е. до1999 года. Надеюсь, майор, ты уже сообразил, что я не американский полковник, а надпись на кармане куртки сделана мной для понтов, а если ты все-таки не сообразил майор, то ты тупой как валенок и будешь валяться связанный в посадке два дня вместе с твоим Липатовым, пока вас кто- то случайно не найдет. Мне необходимы эти два дня, чтобы закончить тут свои дела, которые ничего общего не имеют со шпионами. Говори сейчас, что ты понял, я тебя слушаю. 

Майор молчал но, судя по всему, не мог дать полета своей фантазии, видать мыслительная деятельность, – не очень привычное состояние майора, привыкшего тупо, не рассуждая, выполнять приказы вышестоящего начальства, он аж вспотел, но все же не мог разрешить себе даже допустить того, о чем он всё-таки смутно догадывался. Единственное, что он из себя выдавил это была фраза, – Этого не может быть!!!  

Может,- ответил Дмитрий,- в жизни все может быть, я очень рад, что ты все-таки что- то сообразил. 

Нет, это невозможно! – нудил свое майор. 

Заткнись, дурак, и еще раз подумай, внимательно обдумай все, что у тебя есть. 

Наклонись ко мне,- попросил майор, – я хочу тебе предложить кое- что. Убери солдата в другую комнату,- прошептал ему майор, Дмитрий взял за ноги Липатова и перетащил в другую комнату, майор в спальне остался один. 

Ты не знаешь нашей системы, – прошептал майор, – что бы я не сделал, этот боец меня вложит, и не такой уж я и тупой, все сообразил, поэтому у меня к тебе контр предложение, – продолжал он, – ты наденешь нам на глаза повязки, перетащишь нас куда угодно, но пусть нас найдут не через два дня а через один, даю слово чести, что не буду вмешивать в это дело твою женщину, только пусть она нам приносит есть. 

Я не успею за один день,- отвечал Дмитрий, – мне еще далеко добираться.  

До Котовска доберешься за полдня,- заметил майор, – ну хорошо, пусть нас найдут завтра в 12 часов дня. Вот тебе и недостающие пол дня, которые тебе так не хватает. 

Дмитрий не собирался рассказывать майору, что в Котовске ему делать не чего, подумал, что как только майора освободят, он тут же рванет в погоню в Котовск, тем самым потеряет так необходимый Дмитрию день. Он, почему- то, не верил майору, еще с детства читал в Архипелаге ГУЛАГ , в Детях Арбата и других произведениях писателей, которые приоткрыли тайну репрессий и репрессирующих, и ему хорошо была известна «порядочность» этих рыцарей плаща и кинжала. 

Хорошо майор,- сказал Дмитрий, – договорились, я не беру с тебя слова, что ты не будешь за мной гоняться, гоняйся,- это твоя работа,- но если по твоей вине у этой женщины с головы упадет хоть один волос, я тебя даже на дне моря найду, помни об этом. 

После этого он завязал глаза этой паре МГБистов, погрузили обоих на маленькую ручную тележку и отвезли в погреб, который был вырыт на краю балки для общественных нужд, как сказала Даша, в него складывают сахарную свеклу перед сдачей на приёмный пунт, а собирать свеклу начнут в конце сентября. Они расстелили попону и на неё положили майора с Липатовым, затем он попрощался с Дашей и пошел в сторону Старокиевского шоссе, постепенно забирая влево, через поле и посадку вышел к месту их стоянки. 

Петр еще спал, Дмитрий взглянул на небо и увидал, что его затягивает большими темными тучами, ветра почти не было. Дмитрий отошел от лагеря метров на двести и проверил маскировку, ничего видно не было, удовлетворенно хмыкнув, он залез в палатку и тут же крепко уснул. Около десяти часов утра его разбудил Петр и они позавтракали холодной ухой хлебом и чаем из термоса, он был еле- еле теплый, небо к этому времени было уже полностью затянуто тучами 

Может быть включим «провокатор» сейчас?, -поинтересовался Петр. 

Мне кажется еще рано, – ответил Дмитрий, – давай дождемся первой молнии после неё и включим, такая гроза одной молнией не обойдется.  

Согласен, – ответил Петр, ждем. 

Дмитрий сел рядом с проплешиной и они принялись ждать, а небо становилось всё темнее и тяжелее, казалось, что у них над головой висит тяжелое рваное одеяло, и в этот момент ударила первая молния, она ударила где- то за лиманом, а загрохотало так, будто она ударила где то совсем рядом. 

ВКЛЮЧАЙ Петя, – заорал Дмитрий, – и сбегай к лиману за водой и полей ей проплешину там, где наши решетки, последние слова Дмитрия потонули в грохоте молнии ударившей прямо в проплешину и на её месте тут же появилась воронка из синего, в искрах пламени. Прощай Петр, – крикнул Дмитрий и, зажав голову руками, кинулся в воронку. Все пропало и на месте, где были закопаны медные решетки, уже ничего не было ни воронки, ни Дмитрия, ни решеток. Они превратились в оплавленные кусочки меди. Гроза резко прекратилась и пошел меленький, противненький дождик, вокруг было так тихо, что аж звенело в ушах 

Петр залез в палатку и вдруг понял, -ПОЛУЧИЛОСЬ -, Дмитрий попал во временной портал, но где он из него выйдет и в каком состоянии, этого уже Петр никогда не узнает, и на этой печальной ноте Петр начал разбирать установку, выбраковывая то что сгорело и покорежилось от молнии и складывая в автомашину то, что еще могло пригодиться. Часа через три, он закончил эту работу и собрался ехать, но вспомнил об удочках, спустился к лиману, собрал их и погрузил в Опелек. На душе у него было грустно, он сдружился с взрослым Дмитрием, полюбил его и теперь, очень сожалел о нем и от всей души желал, чтобы у Дмитрия все было хорошо, вдруг, одна мысль посетила его. Дмитрий здесь, в Котовске, правда, ему всего десять лет, но это тот же самый Митька, который вырастет в того Дмитрия, что сегодня ушел в свое время, а в 1995 году Петр разыщет Дмитрия и тот ему расскажет, как ему удалось прорваться сквозь время в будущее. Так размышлял Петр по дороге в Котовск и Опелек трудолюбиво проглатывал километр за километром, приближаясь к Котовску, Петр подумал, что через три дня ему нужно выезжать в Москву в МГУ, и он, твердо, знал, чем будет заниматься в своей научной деятельности. Он посвятит себя преодолению и путешествию во времени, он изучит всю физику этого вопроса, он твердо знает, что это возможно и его задача сделать эти путешествия не наобум, а в строго определенный год, как в прошлом, так и в будущем, и обязательно, с гарантированным возвратом в заданную точку времени и пространства. С такими мыслями Петр въехал в Котовск, где его нетерпеливо ждали два отца – его и Дмитрия. 

Петр, вкратце, рассказал все, что они сделали на месте, как Дмитрий бросился в воронку и исчез. Скажите Петр, – спросил Борис Лаврентьевич, – вы не встретили в тех краях майора Гнедь, его нет в расположении гарнизона уже более суток, мне кажется,- продолжал Борис, – он что- то заподозрил, после получения ориентировки из Одессы, и после твоего отъезда, поехал в Одессу. Поэтому, у меня есть предложение,- давайте, сейчас, проверим все ли мероприятия по дезинформации, что мы наметили до того, мы обеспечили, начнем с тебя Паша. 

Я поговорил с Марией Петровной, начал Павел, – и она, среди ночи, если её разбудить, любому скажет, что в их доме гостил и занимался с Петром физикой кристаллов Дмитрий Алексеевич Горихин , которого попросил приехать его друг Борис Лавреньтьевич который выполнял мою и Машину просьбу о помощи Петру, прожил он у нас три дня, привез его из Одессы Петр на Опеле, сегодня же и отвез его, обратно, подарив ему два учебника. ( Сегодня Горихин передал их с оказией мне, и я получил их на вокзале утром), в каждом учебнике на семнадцатой странице подпись Горихина. Оказия,- человек абсолютно посторонний, он не знает ни Горихина ни меня и не знает что находилось в свёртке, ему было сказано, что он должен был подойти к двери вагона со свёртком и к нему подойдут и заберут сверток, – так я утром и сделал,- закончил Павел Петрович. 

Я сегодня утром, начал Борис Дмитриевич, – связался по телефону, городскому, с квартирой любимой женщины Горихина, он, как- то, меня знакомил с ней, он изредка ночует у неё, и спросил, не у неё ли Горихин? Она сказала, что, буквально, десять минут как он пришел к ней, и они собираются на привоз, ей нужно за продуктами, а Димка собирался купить рачков (наживка на удочку при ловле черноморских бычков) т.к. он завтра собирается со свом другом на рыбалку. Я попросил пригласить Горихина к телефону и тут же дал ему инструкции об его посещении Котовска, отправил ему фото Петра, Маши и тебя Паша, рассказал, что и где стоит в комнате Петра, где они занимались, и как расположена мебель и, что и как стоит в комнате, где он, якобы, спал. Димка без лишних вопросов меня понял, все, что нужно, запомнил. Теперь, ты Петр, брал у меня Опель, когда ездил за Горихиным, затем брал Опель сегодня и повез Горихина в Одессу и выехали вы в .6.00 утра ты высадил Горихина у дома, адрес его ул Бебеля 14 кв 28. Он попросил тебя подождать и вынес тебе эти два учебника, сказав, что когда будет в следующий раз у Алмазова, то зайдет к Петру и заберет свои книги. Теперь, на всякий случай, выучи маршрут как ты ехал к Горихину, я его написал тебе на бумажке , изучишь бумажку сожги. Ну, вроде все, если у кого- то есть замечания, нужно их решать сейчас, позже решать их возможности не будет. У присутствующих замечаний не было. 

К несчастью, они не знали, что майор Гнидь видел Дмитрия Алмазова и даже говорил с ним, об этом знал только Дмитрий, но его уже не было с ними и, где он был, к сожалению, не знал никто, и никто не мог рассказать об этом, сидевшим сейчас и обсуждающим меры безопасности, родным людям Дмитрия Борисовича Алмазова. 

Ну ладно, заметил Павел Петрович, если мы что-то упустили, то и исправлять уже будем на ходу, Боря, поцелуй Митьку малого за нас, и пошли спать. Утро вечера мудренее. 

Петя,-отгонишь завтра Опель в гараж Бориса Лаврентьевича, там же и выгрузи кабели, оставь в машине только удочки и котелок, Борь, когда на рыбалку съездим, не грусти, добрался твой Митька до своего 1995 года, у ребят все получилось. Будем надеяться, другого, нам не дано, – сказал Павел Петрович и они разошлись по домам. 

На следующее утро Петр проснулся около десяти утра и собрался, уже, идти в туалет, как раздался стук в дверь. Мамы дома не было, и Петр пошел открывать, перед дверью стоял майор МГБ Гнедь. Поздоровавшись, Петр сказал, что отца дома нет, он на работе. На что майор ответил, что он пришел побеседовать к Петру, и если Петр не возражает, он задаст ему парочку вопросов. Петр посторонился и проводил майора в свою комнату, показал на стул, сам остался стоять.  

Ну, как успехи в институте, – с любезной улыбкой спросил майор.  

Да вот, готовлюсь к отъезду, в понедельник нужно уже приступать к занятиям, а меня, еще, в качестве поощрения, пристегнули к работе по НИСУ, а нужно, еще, успеть в Москве оформиться в общежитии. В общем, дел по горло, – засмеявшись, ответил Петр, – а вас, что конкретно интересует? 

Понимаешь Петя, я хотел проконсультироваться с тобой по одному физическому вопросу,- глядя в глаза Петру спросил майор,- получается, что в нашей грязной Бирзуле (старое название Котовска), ты – самый крупный специалист в вопросах физики. 

Да бросьте вы, – засмущался Петр, – я недавно просил Бориса Лаврентьевича Алмазова, чтобы он познакомил меня со своим другом, который живет в Одессе. Он – огромный специалист по физике кристаллов, вот он меня последние три дня натаскивал, даже подарил учебники, я его, только вчера, отвез на Опеле Бориса Лаврентьевича обратно в Одессу. Вот он, таки, Физик , не то, что я. 

Как обидно, – посетовал майор,- ну раз ты его отвез, то придется тебе отвечать на мои вопросы, – кстати, как зовут твоего физика? 

Дмитрий Алексеевич Горихин, – отрапортовал Петр.  

Майор сделал какую-то пометку в своем блокноте, – а скажи мне, пожалуйста, Петр, -майор открыл блокнот и взял авторучку, – что наука знает, на сегодняшний день, о перемещении во времени, и какие делает она прогнозы по этому поводу?  

Понимаете, товарищ майор, если быть кратким, то теоретически это возможно, а практически, вряд ли ближайшие сто лет это кто-нибудь сделает, Простите, товарищ майор, у Вас какое образование? Десятилетка и офицерские курсы. Немало, – заметил Петр,- тогда, вы меня должны понять, мы живем, нет, мы считали, что у нас трехмерное пространство. Длина, ширина, высота, а ученые предполагают, что их, гораздо, больше, например время – тоже вектор, скорость света тоже знакомая вам величина., и выше скорости света пока никто не может передвигаться, а представьте себе, что кто- то изобрел аппарат, который разовьёт скорость выше скорости света и тогда, по вектору времени, будет возможность двигаться в обратном направлении т.е. в прошлое. Но, на сегодняшний день, это чистая теория, практически это невозможно. 

Майор сидел минут пять, переваривал полученную информацию, затем попросил Петра показать ему те книги, что ему подарил его консультант по физике кристаллов – Горихин. Петр достал с книжной полки две книжки и подал их майору. Майор внимательно пролистал их, посмотрел, что автором этих книг является кандидат технических наук, доцент Горихин Д.А. , и вернул учебники Петру. 

Спасибо, – сказал майор вставая, – ты мне все прекрасно объяснил, молодец, проводи меня на выход. 

Петр проводил майора до двери и закрыл за ним дверь. Ему хотелось, тут же, позвонить отцу, но усилием воли он сдержал себя. Бросив взгляд на часы, Петр увидал, что уже половина первого и через полтора часа Павел Петрович придет на обед и тогда, он ему все расскажет о визите МГБиста. Он, еще раз, в мозгу прокрутил свои ответы на вопросы майора и остался доволен. Спустя некоторое время, вернулась домой Мария Петровна и сказала Петру, что сегодня на обеде у них будет Борис Лаврентьевич, Петр, сразу же, пошел в свою комнату, что-бы чтением книги сократить время ожидания. Без нескольких минут до двух часов пришли они вместе, что- то, оживленно, обсуждая. Мария Петровна, тут же, погнала их мыть руки , у неё все было готово, два полковника сняли свои кители и сели за стол. Мария Петровна поставила на стол бутылку армянского коньяка, Павел Петрович разлил его по рюмкам, не пропустив никого, и сказал тост: «Выпьем за тех, кого мы очень любим и, кого нет с нами, пусть они достигнут того к чему стремились!» – все после этих слов дружно чёкнулись и залпом выпили коньяк. Мария Петровна недоуменно посмотрела на обоих полковников, спрашивать ничего не стала, поняв, что больше никто сказать не сможет, и подала всем по тарелке борща, все дружно застучали ложками. 

Представляешь Паша, -с полным ртом проговорил Борис, – наш то куратор, майор Гнедь, сегодня попросил у меня две роты охраны, ищут какого то парашютиста, хочет прочесать вокруг Котовска все села и лес, ну я ему с удовольствием их дал , пусть ребята прогуляются, разомнут косточки, да и лишняя тренировка не помешает. 

Он и у меня тоже выпросил остатки аэродромной роты, – добавил Павел Петрович, – но пока, насколько я осведомлен, никого не поймали. На этом разговор прекратили на пару минут, затем Борис спросил у Петра, когда он собирается ехать в Москву.  

Завтра в два часа дня, – ответил Петр, – придете проводить? 

А что, Паша, как у тебя со временем, – спросил Борис? 

Ничего не планировал,- ответил Павел,- завтра в час дня будет стоять у парадной мой «бобик», я и Маша, Петр и ты, – все поместимся. 

Тогда, у меня есть тост, давайте выпьем за здоровье твоего Петра, за будущего великого Физика, ты ним будешь, Петр, мы все в этом уверены, – предложил Борис Лаврентьевич. Третий тост выпили традиционно за хозяйку дома и, окончив обед, полковники вместе с Петром вышли на перекур во двор, отошли подальше от дома и Петр рассказал им о визите майора и о состоявшемся разговоре. 

Отцы одобрили поведение и ответы Петра, они остались еще покурить, а некурящий Петр пошел домой собирать чемоданы. Докурив, полковники надели свои кители и отправились на службу. 

Только Борис Лаврентьевич переступил порог своего кабинета, как адъютант доложил ему, что куратор МГБ майор Гнедь просит принять его. 

Впусти, – разрешил полковник, – ну как успехи майор, нашли кого-нибудь? 

Никак нет, товарищ полковник, – отрапортовал майор. 

Не расстраивайтесь майор, вы еще молоды и у вас все впереди, не сегодня так завтра поймаете своего парашютиста.  

Борис Лаврентьевич, помните на прошлой неделе, когда у Вас было совещание, к вам приходил Петр Маркелов с мужчиной лет около пятидесяти, вы знаете этого человека? – не успокаивался майор.  

Ну, майор, ты точно переработался, буду ходатайствовать перед твоим руководством о предоставлении тебе отпуска. Как ты мог подумать что мой личный друг, адьюнкт кафедры физики академии им Фрунзе, полковник в отставке Горихин Дмитрий Алексеевич – парашютист?!! Иди домой, прими сто грамм наркомовских и хорошо выспись. Вопросы еще будут? 

Никак нет. 

Тогда, – кру-гом, шагом марш!  

Майор, печатая шаг, вышел из кабинета. Борис Лаврентьевич сел в кресло за столом и задумался, хотя, его сердце и чувствовало что с Митькой все в порядке, но какой- то холодок в груди и подленький шепоток утверждал противоположное. Полковник огляделся по сторонам, задернул шторы на окнах и широко, по- русски, перекрестился. 

Мария Петровна, проводив полковников, вымыла посуду и предложила Петру помочь собираться, Петр вежливо отклонил её услуги, она вышла во двор и села на лавочку около клумбы с цветами и тут увидала соседа из среднего подъезда, майора МГБ, который, видимо, шел домой. Она раскланялась с ним в ответ на его любезное приветствие, внезапно, он направился к скамейке, на которой сидела Мария Петровна. 

Извините меня, я хотел Вас спросить, как звали гостившего у Вас консультанта Петра, мне показалось, что я с ним был знаком ранее, хотел зайти с ним повидаться, но Петр сказал, что уже отвез его в Одессу. 

Да, Петенька его вчера рано утром увез на машине Бориса Лаврентьевича, – сказала Мария Петровна, – это друг Бориса Лаврентьевича по академии им. Фрунзе, милейший человек, Дмитрий Алексеевич Горихин. 

Нет, – ответил майор, – я ошибся, спасибо вам и до свидания, он встал и направился к среднему подъезду. Зайдя домой майор буркнул что то невразумительное своей жене, сбросил китель, достал из загашника бутылку водки, а из холодильника холодную курицу, налил себе полный стакан и со словами, – Этого не может быть! – выпил водку, наскоро закусил курицей и лег на диван, накрывшись с головой простым солдатским одеялом. На следующее утро, придя к себе в кабинет, он уже не забивал себе голову всякой чепухой, составил рапорт в областное управление МГБ о том, что в результате проведенных розыскных мероприятий, (перечислил всё, что проделал за эти дни) парашютист обнаружен не был. Вот так утихли волны, вызванные посещением Дмитрия города Котовска, и жизнь всех, кто был хоть немного причастен к этим событиям, потихоньку, потекла в привычной колее, даже десятилетний Дмитрий, виновник всего этого переполоха, ничего о нем не зная, продолжал получать двойки в школе и трепку от отца, но обратил внимание, что эти трепки стали гораздо реже, а затем и вовсе сошли на нет, даже если Митька шкодил так, что раньше, это без трёпки не обходилось, то теперь, отец вздохнув и взъерошив Митьке волосы на голове, говорил: «Иди и исправляйся если понял свою вину, если нет, то скажи сейчас, и я тебе разъясню, в чём твоя вина». У Митьки после этих слов щипало в носу, он клялся отцу, что все понял и никогда больше так делать не будет. И действительно, Митька начал лучше учиться, меньше шалил и хулиганил, у него с отцом установились отношения нежные и доверительные. Жизнь этих людей продолжалась так, как им было предписано по их судьбе. 

ВОЗВРАЩЕНИЕ. 

Дмитрий Борисович Алмазов приходил в себя очень долго, сознание то возвращалось, то покидало его опять, и он забывался в каком то оранжевом мареве. Наконец, он открыл глаза и застонал, над ним склонилась какая то пожилая женщина, посмотрев на него она крикнула, – Серёжа, этот мужчина кажется, пришел в себя, подойди пожалуйста, принеси воды в поильнике. Через некоторое время в поле зрения Дмитрия появился Серёжа, крепкий мужичек, лет сорока пяти, со спокойным и привлекательным лицом и с поильником в руке. 

Он дал Дмитрию глотнуть пару раз из поильника, а затем спросил, -Ну, ты как себя чувствуешь? Жить собираешься или как? Кости у тебя все целы, я проверил, зато синяков на тебе, пальцев на руках и ногах не хватит, чтобы их сосчитать, я тебе их йодом да разными мамиными мазями посмазывал, ждал, когда ты придешь в себя, тогда вместе будем решать, что делать дальше. 

Дай попить еще, – попросил Дмитрий, – и высосал из поильника всю воду. В голове у него прояснилось, зато тело своё он ощущал, как будто по нему прокатился каток асфальто-укладчик. 

Какой сейчас год, – спросил Дмитрий, – с ужасом ожидая ответа, – 1995-ый, ответил Сергей и, как бы, предвидя следующий вопрос Дмитрия ,сказал, что Дмитрий лежит в его дачном домике, который в садовом кооперативе «Надежда» около деревни Морозовка. Услышав это, Дмитрий удовлетворенно улыбнулся и тут же заснул. 

Спал он, судя по часам на его руке, два часа с четвертью, и когда проснулся, чувствовал себя совсем здоровым, он лежал с закрытыми глазами и придумывал легенду о своих приключениях, Сережа ему, сам того не хотя, дал подсказку, когда сказал фразу: « Как они его отделали, сволочи!» Вот на этой подсказке он и решил построить рассказ о своих приключениях, он встал и вышел во двор, Сергей, что-то делал в саду, его мамы нигде не было видно. Дмитрий присел и помахал рукой Сергею. Тот, сразу же, бросил свою работу и подошел к Дмитрию. 

Ну, здоров, – сказал он протягивая Дмитрию руку, – Сергей Павлович меня зовут и я очень рад, что ты на ногах. 

Дмитрий Борисович, – ответил Дмитрий пожимая ему руку, и спасибо тебе, что поставил меня на эти ноги. 

Где ты меня нашел? – спросил Дмитрий.  

Да недалеко отсюда, почти на берегу лимана у старой акации. Ты был без сознания, весь в синяках и крови, вокруг тебя ничего не было. Ну, мы с корешами, и притащили тебя ко мне, это была самая короткая дорога, нашли мы тебя вчера, часов около десяти, но ты ушел в несознанку и провалялся, аж до сих пор. Тебя, видать, здорово отделали какие то сволочи, документов при тебе никаких, как только они часы тебе оставили. Часики у тебя классные. Таких, у БОМЖа быть не может, поэтому я и решил дождаться, пока ты придешь в себя, а там решим, за чем в Ильинку ехать, то ли за скорой помощью тебя везти в больничку, то ли за труповозкой. Уж, очень ты хреново выглядел. Ну, слава богу, все обошлось, раз ходишь, значит живой. Хоть что-то помнишь, откуда ты и, что с тобой приключилось. – рассказал Сергей Павлович. 

Что- то помню, но утверждать, что это так, сейчас бы, не взялся, – начал Дмитрий, – у меня тут дача на улице Весёлая, какой сейчас день, наверное воскресение?  

После того как Сергей подтвердил, Дмитрий продолжил, – в прошлую субботу я взял ружьё и пошел на берег лимана в район зарослей терновника пострелять куропаток, табунок которых я до этого видал в том районе. Возле зарослей терновника я поднял табунчик куропаток на крыло и подстрелил три штучки, одна из них, подранок, две я забрал сразу, а третья добежала до зарослей терновника. Я подошел ближе и наклонился, чтобы поднять её из бурьяна, но в этот момент кто-то гахнул меня чем-то тяжелым по голове и я потерял сознание, очнулся только сейчас у тебя дома Сергей Павлович. Вот такая грустная история. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал, оклемаюсь, рассчитаюсь, а сейчас помоги мне дойти до моего дома, я ещё не очень уверенно себя чувствую. 

Сергей согласился и они, вдвоем, дошли до дачи Дмитрия которая, как оказалась, находилась в двух кварталах южнее от дома Сергея. На даче никого не было, ключи которые обычно они с женой оставляли в определенном, известном только им двоим месте отсутствовали, был еще один комплект ключей так называемых аварийных но, Дмитрий не хотел показывать это место Сергею, подумав что дом он всегда успеет открыть.  

Сергей, у тебя есть мобильный телефон? – спросил Дмитрий.  

Да, но он дома, нужно возвращаться,- ответил Сергей, – они уже собрались идти назад, но в это время к ним подошел Лазаренко Владимир Борисович, сосед Дмитрия и бывший сослуживец, кличка у него в гараже была «ОГУРЕЦ». Ты ли это, Борисович, – спросил Огурец, тут такой хипишь, менты два дня прочесывали окрестности, особенно в том месте, где нашли твоё ружьё, тралили дно лимана и ничего не нашли, а ты тут как тут, правда, сильно побитый, где это тебя так Борисович. 

Вова, разбор полетов позже. Ты, лучше, скажи, у тебя есть мобилка?- спросил Дмитрий. 

Естьу Зои Венедиктовны, там даже номер твоей жены записан. 

Тащи её сюда, да побыстрее – поторопил Огурца Дмитрий, – и ничего не говори Зое Венедиктовне, не хватало женских слез и истерик.  

Спустя минуту, Володя был на месте с мобилкой. Звони моей жене, – попросил Дмитрий, – если она стоит, попроси её сесть, потом дашь трубку мне. Лазаренко набрал номер телефона Татьяны, она долго не отвечала , на седьмой или восьмой вызов, стоя рядом с Огурцом , Дмитрий услыхал родной голос. Огурец сказал, чтобы она не волновалась и сунул Дмитрию трубку. 

Танечка, – сказал Дмитрий, – и слезы навернулись на его глаза, – в трубке было тихо, лишь какой то слабый, неуверенный голос, как из под земли, – Митя, Мить это ты, что ли? 

Я, Танюша, я, – закричал в телефон Дмитрий, я нашелся! Я здесь, на даче, приезжай скорее, мне плохо и я кушать хочу. 

Ну, раз кушать просишь, значит это действительно ты, слава Богу, -сказала Татьяна, -сиди на месте я сейчас приеду, ты только сиди и никуда не уходи. В её голосе послышались истерические нотки и слезы. 

Да, кричал Дмитрий,- я никуда не уйду, ты только приезжай скорее. Он выключил телефон и протянул трубку Огурцу.  

Ну что ребята, – сказал Дмитрий, -спасибо всем. Не смею отрывать ваше время, оклемаюсь, позову в гости и все вам расскажу. Сам же, открыл калитку, вошел внутрь и сел на ступеньки лестницы, облокотился на стену дома и задумался.  

Спустя час, он увидал как красная Таврия несется по центральной улице, он понял, что это Татьяна, она подъехала к даче, не глуша двигателя вылетела из машины как пуля и бросилась в объятия Дмитрия, то целуя его, то плача она прижимала его к себе, аж кости у Дмитрия хрустели, и все повторяла как заведенная , – Нашелся, Нашелся, Нашелся,….. 

Танечка, родная, друг ты мой единственный, я здесь с тобой рядом, – бормотал Дмитрий, – ну, пошли в дом, там, я тебе все расскажу, и они не в силах расстаться так и зашли в дом, обнявшись. 

Митенька тебе, наверное, доктор нужен, ты весь в синяках и ссадинах, – вскричала Татьяна. 

Нет, доктор не нужен, синяки замажем йодом, кости все целые, если бы были мозги, было бы сотрясение, а так даже сотрясения нет, – пошутил Дмитрий,- но если я в ближайший час чего-нибудь не съем, тогда здесь запахнет каннибализмом.  

Сейчас Митя, я очень быстро что-нибудь сделаю, у нас тут даже бутылка коньяка есть, -забегала Татьяна, – сейчас мой хороший, подожди совсем немножко. Не прошло и десяти минут, как Татьяна приготовила, так любимую Дмитрием, закусь, зажарила яичницу с ветчиной, сделала салат со свежими помидорами и огурцами, Дмитрий открыл баночку со шпротами, зеленый лучок, сверкая капельками воды, лежал горочкой, Дмитрий открыл коньяк, разлил в рюмки и произнес тост, простой но ёмкий, – За встречу, которой могло и не быть! – и они осушили рюмки, Дмитрий принялся за еду, Татьяна, закусив шпротами, теперь смотрела на Дмитрия, не отрываясь. Дмитрий налил еще по одной произнес свой традиционный тост : « ЗА НАС С ВАМИ И ЗА ХРЕН С НИМИ» и за пять минут окончил с закусками. 

Затем крикнув:'' Танюля раздевайся, я в душ, скоро буду, через три минуты прибежал, увидев, что Татьяна еще не разделась, сам сорвал с неё все что осталось и потащил её в постель, на ходу целуя её куда придется, и только он её уложил, такой град поцелуев посыпался на неё, что она обалдела и не понимала, что делает он и, что делает она в то время как он обладал ею, ведя себя как завоеватель, утверждающий свое право на территорию. 

Татьяна, сперва, испугалась, но Дмитрий делал это так нежно, что ей эта буря так же понравилась и они занимались любовью до изнеможения. Затем, когда умиротворенные, они отдыхали, Дмитрий рассказал Татьяне все, что с ним произошло, утаив его встречи с Дарьей. Татьяна лежала тихо и слушала его, но ему, порой казалось, что она не верит ни одному его слову. Единственное, что её убеждало, так это брошенное Дмитрием ружьё, она знала, что в нормальных условиях он бы ружьё не бросил никогда. Спросила у Дмитрия, что он планирует делать дальше, на что Дмитрий изложил свой план. Ему нужно будет поехать в милицию вместе с Татьяной и забрать заявление о его пропаже, сделать заявление о нападении на него неизвестных лиц, попытаться восстановить охотничий билет и разрешение на право хранения и ношения оружия, и купить себе мобильный телефон, взамен забранного в 1955году, и забрать своё ружьё из милиции. Так как, у него еще две недели отпуска, он планирует их провести на даче, памятуя о том, что снаряд в одну и ту же воронку два раза не падает. О том, что временной портал находиться, совсем рядом, он Татьяне ничего не сказал. 

Тогда, собирайся, поедем в город, поживешь денька два у меня на глазах, я тебя подлечу, подкормлю, ты окрепнешь, вот тогда и занимайся своими бумажками, Дмитрий одел свежее бельё, рубашку, и другую курточку вместо пиджачка образца 1955года, попутно пожалел о своей НАТОвской куртке которая осталась в 1955году где-то в хранилище вещдоков Одесского управления МГБ, там же и его мобилка. Собравшись, они закрыли дачу, сели в авто, Татьяна за рулем, и поехали на городскую квартиру. По дороге домой, когда они проезжали мимо Чапаевки, Дмитрий увидал дом Даши, он уже был оштукатурен, что- то изменилось и во дворе, но они проехали мимо так быстро, что рассмотреть все в деталях Дмитрий не успел. Вдруг, он подумал о том, сколько лет Даше? Если в 1955году ей было 28 лет, то сейчас ей 68 лет, те она на 18 лет старше его, а он, как был пятидесятилетний при 28 летней Даше, так и остался 50летним при 68 летней Дарье, сейчас. Подумав об этом, плюс еще кое о чем, Дмитрий глубоко вздохнул, и закрыл глаза. 

На городской квартире они прожили до пятницы. За это время, Дмитрий вместе с Татьяной забрали заявление Татьяны о его пропаже, взамен он подал заявление о нападении на него неизвестных людей на охоте и удержании его, почти неделю в неизвестном месте. Это заявление он ездил подавать в милицию Беляевки, поскольку нападение было совершено в Беляевском районе. У следователя, с которым беседовал Дмитрий, было выражение лица, как будто Дмитрий его кровно обидел, подсунув ему висяк. Дмитрий, тоже, знал наверняка, что это висяк, поэтому старался, как можно, пространнее отвечать на вопросы следователя, выехал с ним на место т.н. преступления, после чего, следователь оставил его в покое, но выдал ему необходимые справки, которые помогли Дмитрию восстановить утраченные документы и вернуть ружье, которое нисколько не пострадало. 

Когда он закончил свои дела, он съездил в супермаркет, отоварился продуктами , купил большой букет роз, сел на Бяшку и отправился на дачу. Татьяна должна будет приехать к нему в субботу. Проезжая по гребле ставка в Чапаевке к дому Дарьи, Дмитрий волновался как перед первым свиданием и уговаривал себя, что не могут быть красивыми старухи и старики, пожилым людям не нужно смотреть в лицо, им нужно смотреть в душу.  

Вот и дом Дарьи, Дмитрий остановил машину напротив дома и подошел к калитке. В доме жили, это было видно по ухоженному двору, по чистым окнам в доме, по чистому цветастому коврику лежащему у входных дверей. Дмитрий постучал в калитку и крикнул: «Хозяева !!!» Через некоторое время из дверей вышла стройная, высокая женщина, выглядевшая на лет 35 с правильными и тонкими чертами лица, густой копной волос на голове цвета золота, с высокой грудью и длинными стройными ногами. 

Здравствуйте хозяйка, – поприветствовал её Дмитрий, – у меня к вам деликатный вопрос, может быть, вы мне поможете. Як шо вы до мого чоловика, – ответила она , -Дмытро вранци поихав до Одессы. 

Да нет,- начал Дмитрий,- я точно не к Вашему мужу, может вы знаете, тут, сорок лет назад жила женщина по имени Дарья, я её разыскиваю. После этих слов Дмитрия женщина внимательно посмотрела Дмитрию в лицо и спросила, как его зовут. А как вашего мужа, я Дмитрий,- как только женщина услыхала имя, она вскрикнула и закрыла лицо, и этот её жест был так знаком Дмитрию, что его сердце заныло от нехорошего предчувствия. 

Зайдить до хаты, – пригласила женщина. Он прошел за ней в знакомый коридорчик затем в комнату, остановился и осмотрелся. На первый взгляд в комнате вроде бы ничего не изменилось, тот же стол, справа, накрытый красивой скатертью. Вокруг стола уже не лавки, а стулья, над столом в углу икона и маленькая лампадка под ней, на окнах красивые кружевные занавески, пол деревянный покрашенный светло-коричневой краской, вокруг просто стерильная чистота, на подоконниках герань в горшочках. Все это Дмитрий охватил одним взглядом и глаза его, невольно, остановились на двери, которая отделяла спальню от комнаты. Женщина подошла, открыла дверь и пригласила его посмотреть, в спальне все было так, как будто он вчера вышел из неё, но воздух в спальне пах как то по другому, и становилось ясно, что хозяйкой этой спальни была, уже, давно не Даша, а эта стройная и красивая женщина. 

У Дмитрия, словно стержень вынули, он все понял и еле стоял на ногах, женщина это поняла и отодвинув стул от стола пригласила Дмитрия сесть. Дмитрий опустился на стул не отводя взгляда от лица женщины, и вдруг, словно молния сверкнула в мозгу Дмитрия, – а вдруг эта женщина его дочь, выглядит она на 35 лет, но в действительности ей может быть и 39 лет, тогда все сходиться, он виделся с Дарьей в начале сентября, следовательно, в мае 1956 года мог родиться ребенок, и сейчас ему могло бы быть 39 лет. Женщина, сидя напротив Дмитрия за столом так же внимательно его разглядывала, но в её глазах не было уверенности, возраст Дмитрия не давал ей прийти к правильному решению. Молчание начинало тяготить, и Дмитрий решил повторить вопрос о Дарье. 

Та жинка про яку вы пытаете,- начала женщина,- моя маты и вона померла у 1980 роци, колы мени вже було 24 рокы, поховали ми Ии на нашому Чапаивському цвинтари.  

А вы не могли бы мне показать её могилку, попросил Дмитрий, -если можно то прямо сейчас и, далеко ли от Чапаевки это кладбище? 

Ни, не дуже далеко, – ответила женщина, воно у поли миж Морозовкою и Чапаевкою . Дмитрий подошел к женщине, взял ее за руку и спросил её имя, Оксана не отнимая у Дмитрия руки представилась женщина. 

Ну что, поехали? – зараз одну хвылыночку, – Оксана вышла во двор и нарезала букет больших фиолетовых астр, затем вернулась, взяла Дмитрия за руку и вышла во двор вместе с ним, они вышли из калитки и подошли к его УАЗику, он открыл правую дверь и помог Оксане забраться на сидение, сел сам, завел двигатель и попросил Оксану, -Показывай дорогу, девочка.  

Спустя минут десять, они подъехали к маленькому сельскому кладбищу, Оксана подвела его к ухоженной могилке, почти под самой посадкой, к которой примыкало кладбище. Вдруг Дмитрий охнул, сказав Оксане стоять на месте, вернулся к машине и достал из багажного отделения огромный букет красных роз, бегом вернулся к Оксане, взял её под руку и они вместе подошли к могилке Дарьи. Рядом стояла скамеечка, на которую после того как положили цветы на могилку они вместе и присели. 

Прошло минут пять в молчании, затем Дмитрий попросил Оксану рассказать, как они жили и, как умерла Дарья. Оксана рассказала что маму в конце 1955 года репрессировали по доносу, либо неизвестно какой глупой причине, которая в приговоре была записана : «… за пособничество иностранной разведке», когда её посадили, она уже была беременна мной и я родилась в лагере, через пять лет маму оправдали и мы вернулись в наш дом, за которым присматривал дядя Семен и вот тут мы и жили, пока, в 1980 году мама не стала так тосковать, что от тоски в 1980 году она и померла. 

Врачи, которые делали вскрытие сказали, что не нашли не единой физической причины от которой она могла бы умереть, причина была одна. Она умерла от любви к человеку, которого встретила в 1955 году и которого без памяти полюбила, хотя ему и было пятьдесят лет и звали его Дмитрий Борисович Алмазов, а вы, случайно, не его сын? – спросила Оксана. 

Перед самой своей смертью она дала мне письмо и сказала, что когда мне будет 39 или 40 лет придет человек в возрасте пятидесяти лет и я, должна отдать ему это письмо. Мы когда повернемось, – сказала она, – я вам дам цей лыст. 

Спасибо тебе, – девочка моя, -прошептал Оксане Дмитрий сдавленным голосом, – поехали за письмом. Они встали, поклонились могилке и той, что в ней лежала, сели в машину и вернулись в дом Оксаны. Дмитрий сел на тот же стул у стола, достал очки, Оксана подала ему запечатанный конверт. Письмо было написано по- русски, чувствовалось, что Дарья старалась и в этом сделать Дмитрию полегче. Он надел очки и, только, прочитал первую строчку, слезы залили его глаза так, что он не мог ничего видеть, он отложил письмо, стараясь успокоиться. 

Наконец глаза просохли, и он обрел способность читать: «Милый мой, любимый Митенька! Когда ты будешь читать это письмо, меня уже не будет в живых. Я пыталась, но моих сил не хватает жить без тебя, я полюбила тебя навечно и ты был так добр, что оставил мне плод нашей любви, красавицу – дочурку Оксаночку. Только она помогла мне выжить в лагере и тюрьме, куда нас, безвинно, загнал этот кат, которого ты связал у меня дома, когда пришел в последний раз, жалко, что ты тогда его не убил, если бы ты знал как он меня катовал, чтобы я только призналась, что помогала шпионам, но я этому палачу ни слова ни сказала, пусть его бог накажет. Наше солнышко, Оксана, помогала мне жить всегда, и я, имела четкую задачу, вырастить её и выдать замуж в хорошие и добрые руки, а потом, я могу и умереть. Слава господу богу нашему, она полюбила человека непьющего, работящего который любит её и, я благословила её на замужество и за себя и за тебя. Теперь, когда Оксаночка счастлива и любима, я могу уйти, так как тоска по тебе ест меня поедом. Ты сделал меня богатой за две встречи, что мы пробыли вместе, я, спустя 40 лет, сделала тебя богатым, у тебя есть прекрасная дочь, наша общая и любимая дочь. Я оставляю вас обоих жить долго и счастливо. Любите друг друга, как я любила вас обоих. Храни вас господь!  

Ваша Дарья. 

Дмитрий закончил чтение и сидел, глядя в письмо невидящими глазами, Оксана, молча, сидела напротив и глядела на него. Дмитрий на минуту задумался и протянул Оксане письмо. Она прочла его раз, посмотрела на Дмитрия, перечитала еще раз и недоуменно развела руками, слезы ручьем текли из её глаз. 

Дмитрий, обойдя стол, сел рядом с Оксанкой, обняв её за плечи, тихонько сказал ей: « Слушай меня девочка моя, то, что я тебе сейчас расскажу, покажется фантастикой, но это правда, живая правда, и тебе придется мне поверить, порукой в том письмо твоей мамы, которая завещала нам с тобой жить счастливо, и мы с тобой будем жить счастливо, твоя мама, хоть, и не была такая грамотная, как тот урод, что упек её в тюрьму, все поняла правильно. Теперь, ты послушай, как и что было, и Дмитрий рассказал ей без прикрас, как все произошло, и , почему ей сейчас 39 лет а её отцу как было пятьдесят когда он встретился с её мамой, так и есть пятьдесят, когда он встретился со своей, почти, сорокалетней дочерью.  

Когда рассказ был окончен, Оксана не пошевелилась, она о чем-то напряженно думала и Дмитрий понял, что должен оставить её одну, что бы она могла свыкнуться с новыми мыслями, что у нее есть отец, почти её ровесник, и обо всем остальном.  

Дмитрий поднялся, подошел к Оксане, хотел поцеловать её, но передумал в последний момент, увидев как у неё напряглись плечи, До завтра, доченька,- сказал он тихо, завтра часам к десяти я приду. Он закрыл дверь, вышел со двора, сел в Бяшку и поехал на дачу. Ему тоже надо было о многом подумать. Как воспримет Татьяна появление новой дочери, как ему организовать семью к приему её нового члена, и вопрос от которого его разум начинал закипать, как отомстить этому подонку, майору Гнедь, за те мучения, которые вынесла Дарья и Оксана, два родных ему человека. Да, он же забыл, еще об одном Дмитрие, муже Оксаны, которому нужно будет все рассказать и чтобы он, еще, поверил в это. 

В общем, задач перед Дмитрием стояло много, и решение каждой из них не давало однозначных ответов. Да, это так, – подумал Дмитрий,- зато как интересно стало жить. Приехав на дачу, Дмитрий приготовил себе обед и ужин, а затем, у него мелькнула идея пригласить на ужин завтра Оксану с мужем, приготовить что-нибудь вкусненькое, а он умел делать вкусненький шашлычек. Коньяк, виски и любая другая выпивка у него была в изобилии, то есть, застолье должно было получиться хорошим, за столом никого лишнего кто бы не знал о чем идет речь, заодно помянуть Дарью, и еще, он очень хотел, чтобы Оксана знала, где его дача, а затем, он пригласит их к себе домой, в городскую квартиру, познакомит их с Татьяной (этого момента он боялся больше всего), затем с дочерью, внучкой и сестрой, в общем, в голове Дмитрия планов было громадьё. 

В этих мыслях, остаток дня пролетел очень быстро, засыпал он трудно, так как побитое тело не давало возможности неподвижно пролежать хотя бы минуту, но, все-таки, уснуть ему, как-то удалось.  

Проснулся он на следующий день часам к восьми утра, быстро умылся, позавтракал и прыгнул в своего верного Бяшу, полетел в Чапаевку .Не прошло и десяти минут, как он уже стучался в калитку Оксаны, открывать вышел длинный здоровяк, бицепсы так и перекатывались под кожей, рыжеволосый с конопатым и очень симпатичным лицом и длинными руками.  

Доброе утро Дмитрий, – крикнул Дмитрий Борисович, – я вас не разбудил?  

Да нет, не разбудили, – ответил с ленцой Рыжий, – мы встаём рано, нужно корову отвести в стадо, накормить и напоить живность. 

Знаешь Дмитрий, – заметил Дмитрий Борисович,- ты не будешь на меня обижаться если я тебя буду Рыжим называть, а то нас два Дмитрия, нетрудно и перепутать, – или ты меня стариком зови, если с первым не согласен, я обижаться не буду. 

Тоже мне старик выискался, – пробурчал Рыжий, – проходите в дом, там разберёмся. Дмитрий вошел в комнату, навстречу поднялась Оксана. Здравствуй доченька, -приветствовал он Оксану. 

Доброе утро па…па, – Дмитрий подошел к Оксане и поцеловал её в щечку и на него навалились воспоминания, он ощутил, до боли знакомый, запах полевого чабреца и свежести молодого и красивого тела, совсем, как от Дарьи.  

Ну, вот расцеловались тут, – бурчал сзади Рыжий. 

Дорогой зять, прошу не бурчать, ты уже девятнадцать лет целуешь мою дочь, а я делаю это первый раз и мне это очень нравится, я очень хочу привыкнуть к этому, теперь спрашивайте, бодро ответил Дмитрий. 

Вопросов было очень много и на них Дмитрий дал обстоятельные ответы, так Оксана узнала, что у неё есть сестра по папе, что с сестрой они ровесницы, что она еще и тетка, у неё есть пятилетняя племянница, так же, Оксана узнала, что у неё тоже есть тетка и много еще чего в этот день узнали Оксана и её рыжий муж. Время подходило к обеду и Дмитрий заторопился домой, пригласив их на вечер к себе, они договорились, что он заедет за ними часиков в восемь. 

Он вернулся к себе и начал готовить для ребят закуску, прежде всего он отобрал для камина вишневые чурочки. Он знал, что дымок этого дерева придаёт неповторимый аромат мясу. Затем, он почистил и замариновал ровно нарезанные кубики свиной шеи, лучший шашлык получается именно из свиной шеи, потом, он промыл овощи для салата. Достал из погреба четыре бутылки личного, фирменного красного вина « ТАНЮБОБ» урожая 1995 года, которое он, лично, сдавил из своего же винограда, немного подумал и добавил бутылку коньяка «Клинков», вдруг Рыжий не пьёт вина, постелил чистую скатерть на стол, расставил посуду и бокалы и задумался, что бы еще поставить на стол. 

Нарезка копченой колбаски, мяса копченого, почерёвка, баночка Рижских шпрот, баночка тресковой печени и целая баночка греческих маслин у него стояли в холодильнике и он, мгновенно, их поставит на стол, пока будет жариться шашлык.  

Дополнительно, он себе отметил в памяти, не позже четырех часов достать мясо из маринада и нанизать его на шампуры. Продумав все это, Дмитрий уже собирался прилечь у телевизора с книжечкой, как раздался звонок мобильного телефона, звонила Танюша с жалобой на то, что работать ей не хочется, что она с огромным удовольствием сидела бы дома, занимаясь домашними делами и была бы самой счастливой женщиной в мире. Дмитрий, как обычно, предложил ей бросать работу. На что она ему, как обычно, ответила, что сделать это не может, и после этого вступления они начинали серьёзный разговор.  

Ты бы не смогла сегодня приехать часам к восьми вечера, – предложил ей Дмитрий, – я устраиваю прием для недавно обретенных, но очень для меня важных людей и очень хочу, чтобы ты с ними познакомилась. Татьяна, наотрез отказалась, мотивируя это тем, что она должна, обязательно, завтра доделать и сдать какой то бухгалтерский отчет в налоговую инспекцию. 

Никогда в этой стране ничего хорошего не будет, если налоговая инспекция ассоциируется у каждого бухгалтера со средневековой инквизицией, налоговый кодекс запутали до такой степени, что обыкновенный предприниматель никогда в жизни не поймет, за что и когда он должен платить, что налоговики используют для получения личного дохода. У нас в ходу постоянно поговорка : «Чем больше я узнаю налоговых инспекторов,- тем больше люблю ГАИшников», и я всегда искренне жалею всех Гл. бухгалтеров, потому что, даже, ГАИшник не превышает в своих требованиях здравого смысла, у налоговиков этого понятия не существует, дай и все, и было бы не так обидно если бы давалось в карман державы, так нет, все идет в карманы налоговиков, и вопреки законам земного тяготения этот зеленый ручеёк течет снизу доверху, набирая под конец полноту и силу горного потока. 

Дмитрий посетовал, что Танюша не может подъехать к назначенному часу, пожелал ей удачи и отключился. Затем Дмитрий посмотрел на часы, взял последний детективчик Бушкова и завалился на диван, до четырех часов дня он мог и почитать и вздремнуть, что он и сделал. В четыре с малым он поднялся, достал из холодильника замаринованное мясо, и начал нанизывать его на шампура, предварительно нарезав лук, помидоры, перец кружочками, и на шампуре у него получался такой набор. Сперва накалывался кусок мяса, затем помидор, затем диск лука порея, а сверху колечко красного болгарского перца, затем опять кусок мяса и те же овощи но уже в обратном порядке, и так далее до полного заполнения шампура. 

Всего, получилось шесть штук плотно набитых шампуров, он сложил их на одно большое блюдо в ряд, плотно придвинутые друг к другу, и полив их всех маринадом, поставил в холодильник. На часах было половина седьмого, затем достав из холодильника всю нарезку холодных блюд, он разложил все в специальные блюда и вазочки и все это, так же, спрятал в холодильник, внимательно оглядев все , прикинув в голове ничего ли он не забыл, вышел из дома, закрыл его, сел в Бяшу и поехал за своими гостями. 

В семь сорок пять он подъехал ко двору Оксаны и посигналил. Буквально, через минуту из дома вышла Оксана, за ней следом Рыжий. Он приостановился, закрыл входную дверь дома на ключ и пошел к машине, но Дмитрий не смотрел на него, всё его внимание было сосредоточено на Оксане. Она была в легком светлом платье, которое выгодно подчеркивало её стройные ноги и высокую грудь, белизна кожи, которой была феноменальной, и чувствовалось, как она нежна и упруга. Её длинную шею украшало изящное колье из серебра, из центра которого прямо к впадине между грудей опускался камешек из горного хрусталя, как бы невзначай, случайно, акцентируя внимание на её грудь, которая была просто восхитительна по своей форме. На голове её длинные, пепельного цвета, волосы были уложены в прическу, которая в дни юности Дмитрия называлась «Белочка» , в том месте, где волосы заворачивались, была вколота ветка с тремя цветками Японской вишни, которая цветет в сентябре, а её огромные синие глаза, сияли удивительным покоем и нежнейшей женственностью. На ногах у неё были надеты остроносые перламутровые туфельки на высоком каблучке. 

Оксана, – полепетал Дмитрий, – ты красавица, нет ты королева красавиц, как же я счастлив, что у меня такая красавица дочь, прошу в экипаж, открыв переднюю дверь и поклонившись, подал ей руку. Оксана, действительно, с царским величием села в Бяшу, прежде чем отпустить её руку, Дмитрий прильнул к ней в поцелуе. Оксана была очень довольна произведенным на Дмитрия впечатлением она, по-видимому, еще не осознала, что Дмитрий её отец, и исконно женское кокетство прорывалось в её походке и жестах.  

Зато Рыжий, умница, определился сразу и, как бы, в шутку заметил,- Ну Ксюха ,молоток, родного отца так охмурила, что он обалдел, теперь, можете представить, какой я ходил, почти, двадцать лет назад, когда к этой красавице залицался, и как боялся получить гарбуза. 

Да Рыжий, – подначил его Дмитрий, как только он сел в машину,- судьба подарила тебе бриллиант чистой воды , береги его и лелей. Дмитрий запустил двигатель Бяшки и они поехали к нему. 

Первые десять минут, Дмитрий водил детей по дому и участку, показывая им, что он построил, что думает улучшить и как, что посадил и как у него все это растет. Затем, посадив их на диван в каминном зале, выложил в камине вишнёвые чурочки, которые дружно запылали веселым огоньком, начал выкладывать на стол предварительно подготовленные закуски, бутылки с выпивкой. Гости сидели смирно на диване, наблюдая за манипуляциями Дмитрия, затем Оксана подошла к нему и предложила помощь, на что Дмитрий со смехом заметил, – А что же ты так долго стеснялась дочка, – это твой дом, это твой отец, и это, к великому моему счастью, уже навсегда, но я понимаю, ты должна привыкнуть, и обнял Оксану за плечи, краем глаза заметив, как напрягся Рыжий добавил, и не только ты. 

Митя, подойди ко мне и подержи блюдо с шашлыками, пока я уберу переднюю решетку камина и поставлю рамку под шампуры, – позвал Дмитрий Рыжего. Кстати,- продолжал Дмитрий, – кто и где живут твои родители и со вчерашнего дня мои свояки, выкладывая на металлическую рамку шампуры с шашлыком над предварительно выровненными углями рубинового цвета, проговорил весело Дмитрий. 

К сожалению, родителей не знаю,- ответил Рыжий, – после выпуска из детского дома был направлен в этот колхоз, ну а тут увидал Оксану и бросил якорь, много раз уговаривал Оксану переехать из деревни, в порту Южном мне предлагали работу, давали квартиру, но Оксанка, наотрез, отказалась уезжать отсюда. Пока был жив её дядька Семен, был у него напарником, а после его смерти стал работать один. 

Что на его ГАЗ-51, – спросил Дмитрий, – мы на его газоне вместе в Котовск ехали в 1955 году, хороший был мужик, Царствие ему небесное, когда он помер? 

Да уж два года прошло,- со вздохом ответил Рыжий. В этот момент в комнате аппетитно запахло жаренным мясом.  

Ребята за стол , шашлык готов, сейчас подаю, – Оксана, поставь чистое блюдо с краю под шампуры с шашлыком, – скомандовал Дмитрий, -накладывайте себе закусок и салата, хватайте по шашлыку, не стесняйтесь, вы дома у своего отца. Вот это вино, которое я сделал сам, сам посадил виноград, сам его вырастил, сам собрал, сам сдавил и так далее, Рыжий разлей всем по полному бокалу, выпьем за память Дарьи и память твоих родителей, я уверен, что они были бы очень счастливы узнать, что мы нашли друг друга и, сейчас вместе. 

Дмитрий встал и протянул к ним свой бокал, его гости встали также, бокалы зазвенели хрустальным звоном, и они молча выпили. Затем начался вечер вопросов и ответов, все много спрашивали и много отвечали, разбавляя разговор тостами и закусками, постепенно ледок, который был в их отношениях, потихоньку растаял.  

Оксана села между Дмитрием и Рыжим, положила голову на плечо Дмитрию, темнело, но они свет не зажигали и Дмитрию показалось, что дом, где он сидит со своими детьми,- это большой корабль, плывущий по широкой реке времени в бесконечность, и он, прямо, физически ощутил это восторженное чувство родства душ, сопричастности к его жизни, сидящих за его столом людей. 

Расстались они за полночь, когда Дмитрий отвез их домой. Оксана, как взяла Дмитрия за руку, как только вышла из машины, так и не отпускала её до последнего момента. 

Иди спать, девочка, я уже никуда не пропаду, завтра увидимся, – прошептал, целуя её Дмитрий, – тебе нужно отдохнуть, спокойной ночи родная. 

Дмитрий пошел к машине, они провожали его взглядом, пока он не исчез в темноте. Войдя в комнату Дмитрий собрался перемыть посуду и с удовлетворением отметил, что пока они с Рыжим выходили на перекур, Дмитрий за компанию так как он сам не курил, Оксана перемыла всю посуду и сложила её в те места, где она и должна была быть. Какая у меня умная и хозяйственная дочь,- подумал Дмитрий выходя на крыльцо и присаживаясь на ступеньку лестницы. Было удивительно тепло и тихо. Узкий рожек луны висел на черном бархате южной ночи, по которому Млечный путь вышил хитро-мудрые узоры мириадами бриллиантов-звёзд. 

Как прекрасна жизнь, -подумал Дмитрий, -как велик и мудр творец всего сущего, и помыслы его неисповедимы. Я,- счастливый человек, бог наградил меня ещё одной любовью и дал мне изумительную дочь, благодарю тебя, Господи! – подумал Дмитрий. Он закрыл глаза и сидел, впитывая всем своим телом ощущение полного покоя и великой радости. Спустя некоторое время он встал и пошел укладываться в постель. 

Утром, его разбудила Татьяна и была очень удивлена, что он до сих пор в постели, он встал, сделал утренний туалет, заварил крепкий чай себе и Татьяне, собрал в кулак свое мужество и рассказал Татьяне все, и о встречах с Дашей и о Оксане, ничего не утаил, вывернул перед Татьяной душу на изнанку, он очень любил Таню и не хотел с ней жить во лжи, хотя противненький голосок и нашептывал ему, – если бы не Оксана, ты бы в жизни не рассказал Татьяне о Даше. 

Но дело было сделано, он все сказал и сидел с повинной головой, ожидая решения Татьяны. Она побледнела, резко встала и вышла на крыльцо, прошло минут двадцать, Таня вошла в дом и спросила, – в каком году ты встречался с Дашей, в 1955-году? Я, только, родилась в этом году, и дэ-юре, не имею прав тебя ревновать к событиям имевшим место в 1955 году, но, зная всю картину дэ-факто, я считаю, что ты здорово обидел меня, хотя у тебя масса смягчающих вину обстоятельств. Поэтому я прощаю тебя, будем считать, что у тебя давно, давно была любимая женщина, которая умерла, дочь осталась. Ты меня, больше, никогда так не обижай и мы закрыли этот вопрос. 

Таня, я люблю тебя, ты мудра и умна и жить с тобой большое счастье, никаких обид ты от меня никогда не увидишь, – прошептал Дмитрий, – обнимая и целуя ей лицо, шею, глаза, руки. 

Ну, всё, всё, хватит, а то задушишь меня, я же сказала мир, Митька прекрати, ну хорошо, ну ладно, – пусти меня хотя бы на пару минут в душ а сам лежи и жди меня, я сейчас, гангстер половой!!!...  

Они еще пару часов повалялись в постели, Танюшка заснула, она сильно выматывалась на работе, Дмитрий же, блаженствовал в легкой полудрёме, думать не хотелось, однако, что-то саднило в его душе, не давая полного покоя, и тут, мелькнула мысль, к которой он, исподволь, готовился эти дни, специально отодвигая её на потом, что- бы не портить ощущение счастья и покоя. И вот сейчас она сформировалась, – майор Гнедь , -палач его Дарьи и Оксаны, и Дмитрий представил себе, как мог издеваться этот палач над беременной Дарьей в то время, когда МГБисты имели неограниченные права, и творили полный беспредел с арестованными и задержанными ими людьми, многие, пережившие эти пытки люди, рассказывали такое, что в жилах стыла кровь, те, кто их пытал, были нелюди, вурдалаки и садисты, и Дмитрий понял, что он должен найти этого вурдалака и казнить его за муки и слезы тех, над кем он издевался, как будто голос сверху толкал его на это. 

Дмитрий начал рассуждать о том, что в 1955 году майору было лет 28 – 30, значит сейчас ему лет 68-70, следовательно, есть шанс застать его в живых , главное найти его. 

Дмитрий был хорошо знаком с начальником внешней разведи Украины, полковником Котельниковым Вячеславом Павловичем. Полковник был очень умным человеком, работал на Компанию Глубокого Бурения много лет, имел разнообразные связи и кучу друзей в Компании. Это был один из шансов найти вурдалака, кроме того, Дмитрию, однажды, Вячеслав рассказывал под большим секретом, что создано спецбюро занимающееся поиском и отловом бывших работников Компании, нарушавших принципы советского судопроизводства, допускавших пытки и избиения подследственных.  

У полковника была квартира в Одессе, осталась после родителей, а жил он то в Киеве, то в Одессе. У Дмитрия был телефон Одесской квартиры Вячеслава, а так же Киевской, но блокнот с номерами телефонов находился в городской квартире. Завтра утром Дмитрий будет отвозить Танюшу на работу, заедет домой и из дому свяжется с полковником, может быть Славка поможет найти, хотя бы, первый адрес который, обязательно, бывший сотрудник оставляет Компании Глубокого Бурения при увольнении. 

Обдумав все это и составив план действий, Дмитрий уснул под боком тихо посапывающей Танюшки. 

На следующий день, оставив Татьяну на работе, Дмитрий приехал на свою городскую квартиру, нашел личную телефонную книгу и позвонил Вячеславу на городскую его квартиру в Одессе, когда он уже собрался положить трубку, на том конце подняли трубку телефона, и Дмитрий, с радостью, услыхал заспанный, с хрипотцой, голос полковника.  

Сэр, я Вас категорически приветствую, – пробубнил Дмитрий в трубку, – сколько можно дрыхнуть, посмотри на часы, в тебе нуждается Родина вместе с лучшими её представителями, твоими друзьями, а ты дрыхнеш, как сурок. Что, вчера погорячился так, что сегодня организм с телом в противоречии? 

Да нет, всё в порядке Митька, ты чего на меня наехал как бульдозер, если что-то срочное я в 12.00 буду в баре «Красный», подгребай туда, там и почирикаем, все , пошел в ванную, жму лапу, и полковник отключился.  

Было пол одиннадцатого, Дмитрий принял душ, побрился, надел свежую рубашку, выпил крепкого чая и неспешной походкой пошел пешком к бару. Он вошел в бар без десяти минут двенадцать, кивнул Аркадию, знаменитому бармену, его знала вся Одесса и он, казалось, знал всех в Одессе. Дмитрий заказал два по пятьдесят коньяку и два кофе по турецки, подумал, что сейчас припрется голодный Славка, заказал 4 шт пенёчков. Так назывались пирожные, которые делали только в баре «Красный». Аркаша помог Дмитрию дотащить заказ до столика, узнал, что придет Вячеслав, снял с доски его и Дмитрия персональные чашечки для кофе и начал свои манипуляции с турочками на раскаленном песке. 

И в тот момент как Славка вошел в бар, Аркадий принес горячий ароматный «Арабико» от запаха которого на лице у Славки появилось выражение райского блаженства. Он шумно всех поприветствовал, в Красном все знали всех, редкий случай, когда заходили незнакомые люди, потому что этот бар был в городе единственным клубом, где собиралась интеллигенция Одессы выпить чашечку превосходного Аркашиного кофе и обсудить последние Одесские новости. 

Для особо знаменитых и приближенных людей, у Аркадия на доске висели персональные кофейные чашечки. 

Ну ты и молодчина Митька, – пробубнил с набитым ртом Вячеслав, – жена осталась в Киеве, я здесь один, в холодильнике мышь повесилась, а тут тебе шикарный кофе, пирожные, судя по угощению, хочешь меня заманить в долговую яму. 

Как раз тот случай, – поддержал его тон Дмитрий, – у тебя, как в китайском банке, и не пропадет, и хрен когда-нибудь получишь. 

Славка довольно захихикал и бросил, – излагай что надо, пока я сыт, я добр. Дмитрий поднял рюмку и предложил, – ну что, давай за встречу, не виделись почти месяц. Они выпили, Дмитрий заказал еще, Аркадий принес им повтор, а теперь давай за успех намеченных мероприятий, поднял рюмку Дмитрий, – не возражаю, – включился Вячеслав, и они повторили, вот, сейчас, можно и изложить, и, вкратце, изложил полковнику историю ареста Дарьи и издевательств майора Гнедь над этой женщиной.  

Справедливости ищет её дочь, которая оказалась родственницей Дмитрия. Не смог бы полковник в одном маленьком деле помочь, найти, где эта падла, этот вурдалак сейчас проживает, сильно хочется прищемить ему яйца дверьми, чтобы почувствовал то, что чувствовали люди, которых он пытал. 

Как ты сказал его фамилия –Гнедь, – задумчево спросил полковник,- сможет ли дочь этой женщины, которую он пытал, на суде поддержать обвинение? 

Нет, поскольку эта женщина была беременна этой девочкой, а есть письмо, написанное этой женщиной, сама, она уже в могиле.  

Митька, дело бесперспективно, никто даже обвинение выдвигать не будет. 

Так что, это ему так и сойдет с рук? – спросил Дмитрий. 

Юридически да! Хотя, существуют и другие методы зажать яйца в тиски подонку и вурдалаку, – задумчево проговорил Вячеслав, – попробую узнать что-нибудь. После развала СССР в конторе стало немного посвободнее, возможно, удастся у кого-нибудь что-нибудь купить. Эта девица готова понести некоторые расходы? 

В пределах разумного, да, – уверил Вячеслава Дмитрий. 

У тебя телефоны не поменялись? – спросил Славка?  

Только мобильный. Запиши новый номер,- заметил Дмитрий. 

А что, старый по пьянке потерял, – не отставал Славка.  

Да, но очень, очень давно, – пробурчал Дмитрий. 

Вячеслав посидел еще минут десять и заторопился по делам, они обговорили все и вопрос связи так же, поэтому, Дмитрий задерживать полковника не стал, сам же остался за столиком, приближалось время, когда в бар собирались все его приятели и знакомые. 

Только Славка распрощался, как в бар ввалился Зиновий, на пути к стойке спросил Дмитрия что ему взять.  

Как обычно,- отозвался Дмитрий, и Зиновий притащил 50гр коньяку и кофе, не успели они поднять рюмки, как прибыл Толя таможенник, затем завалил Володька Шаповал, через минуту в дверях нарисовался Коля хирург, за столом становилось тесно. 

Аркадий принес им бутылку коньяка, штук десять бутербродов с копченой колбаской и таскал кофе партиями. Дмитрий ощутил шум в голове, понял, что немного перебрал, рассчитался с Аркашей за свои заказы, обнял каждого своего приятеля неоднократно, сказав каждому, что очень его любит, в ответ получил не менее пылкие заверения от них в их любви к нему и на этой восторженной ноте отбыл, взяв такси, домой. 

По дороге домой он попросил таксиста остановиться у магазина мобильных телефонов, где купил для Оксаны маленькую и изящную трубку «НОКИЯ,» затем зарегистрировал её на Оксану, ему дали для неё номер, который Дмитрий, сразу, забил себе в телефонную книгу, а в книгу Оксаниного телефона забил под номером один, свой телефон, как мобильный так и домашний, затем, поужинав, он устроился у телевизора и под его бубнеж заснул. 

Татьяна, придя с работы, заставила его раздеться и лечь в кровать капитально. Пока Дмитрий спал, Татьяна собрала его на дачу, уложила продукты и вещи в сумки, написала записку, чтобы дал ей возможность поспать и не будил её утром, Дмитрий проснулся, как обычно, в семь часов утра, позавтракал, запив завтрак крепким и любимым чаем и без четверти восемь стартанул в сторону дачи. 

В половине девятого он подъехал к дому Оксаны и сдержанно посигналил. Она вышла сразу, как будто ожидала его. Дмитрий дал ей телефон, показал как им пользоваться и показал, что его телефон выведен у неё на первую кнопку, нажми кнопку где цифра «один» попросил Дмитрий Оксану, она нажала кнопку и, тут же, в кармане у Дмитрия раздался рингтон вызова. Он достал телефон из кармана и показал, что на дисплее его телефона написано ОКСАНА. Если с тобой или с Рыжим, что либо произойдет, или я вам срочно понадоблюсь, нажми кнопку номер один и я, через минуту, тебе отвечу. Там, в коробке, зарядное устройство, как только ты увидишь, что вот этот индикатор на нижнем уровне, бери зарядное устройство и заряжай телефон, я надеюсь, у вас тут напряжение в сети 220 вольт. Ну, я поехал, что не понятно позвонишь и спросишь. Он взял её за руку, поцеловал её руку, прыгнул в Бяшку и поехал в сторону Морозовки. Через пять минут раздался рингтон мобильника, это была Оксана, – папочка, большое тебе спасибо за подарок, я тебя люблю. Не за что доченька,- ответил Дмитрий,- я тебя тоже очень люблю. 

Приехав на дачу, Дмитрий занялся делами по хозяйству, и работал, пока не начало смеркаться, затем он поужинал в одиночестве и лег на диван отдохнуть, включил телевизор и, спустя некоторое время, задремал. 

Проснулся он от рингтона своей мобилки, звонил Вячеслав, – пляши боярин, – загудел в трубку полковник, – и это тебе не будет стоить больших денег, нашел я твоего вурдалака, даёшь пару бутылок коньяка и я тебе даю адрес. Считай, что ты уже пьёшь самый лучший коньяк, который только можно купить за деньги в Одессе, – отвечал ему Дмитрий, – тогда записывай, продолжал Славка, – Гнедь Эдуард Викторович, поселок Фонтанка, улица Лунная №66/6. Обрати внимание на нумерацию, чисто число дьявола. Да-а-а, – пробурчал Дмитрий, – тут не будешь суеверным, а при виде этого номерочка , поневоле им станешь. Митька, – ты что сам к нему поедешь, – продолжал полковник,- может возьмешь меня в компанию? 

Нет, дело семейное, достаточно того, что ты для меня сделал, – отказал Дмитрий, – и договариваемся так, я ничего у тебя не спрашивал, ты ничего мне не говорил, и если у вурдалака вдруг плохо станет со здоровьем, твоё имя нигде не всплывет. 

Нет Митька, не волнуйся, хотя приятно когда за тебя кто то волнуется, – промурлыкал полковник, – я же профессионал. В таком случае, в субботу, к 12.00 приходи в «Красный» с самым лучшим коньяком. Лады,- ответил Слава и отключился.  

Дмитрий понимал, что никого вмешивать в это дело нельзя, нужно все делать своими руками. Плохо то, что майор видел его в лицо, следовательно, для того чтобы сделать рекогносцировку, ему необходимо изменить свою внешность. Так же, он ещё не придумал, как заставить этого вурдалака ощутить в полной мере те пытки, которые он применял к людям, волею судьбы, попавшим в его лапы. И Дмитрий, с ужасом, почувствовал, что не знает, что и как сделать. Для того, чтобы это знать, нужно было быть палачом. Дмитрий был бойцом, солдатом, а вот палачом он никогда не был и понял, что быть не сможет. 

Это открытие потрясло его. Он был в полной растерянности, что же делать, убить подонка он не сможет, издеваться над ним он не сможет так же, пытать его тем более, и Дмитрий решил съездить посмотреть на майора, надеясь, что на месте он определиться. Наметил он поездку в Фонтанку на завтра, т.е. среду, а пока занялся работой по укладке плитки на лоджии внутреннего балкона, провозившись до вечера, он почти полностью выложил переднюю стенку балкона, затем позвонил Оксанке, узнав как у них с Рыжим дела, предупредил, что его завтра на даче не будет. Затем он, с удовольствием, поужинал так как, очень, проголодался и лег пораньше спать, предварительно приготовив рыжий парик и форму капитана третьего ранга ВМС. 

Форма принадлежала его другу Славке, он, как-то, оставил её на даче Дмитрия, получив её в химчистке, и не захотев с ней таскаться по городу, а забрать, все никак не удосуживался, Дмитрий, как-то, ради любопытства, примерил её на себя, форма сидела как влитая, черные туфли и фуражка имелись. 

На следующее утро, Дмитрий, облачившись в форму, посмотрел на себя в зеркало. На него, оттуда, смотрел высокий, стройный морской полковник, все-таки, до чего же красивая морская форма,- подумал Дмитрий, – теперь ясно, почему Славка одевал морскую форму, когда шел на свидание с вновь познакомившейся с ним дамой, ай да хитрец, форма – это 70% успеха. 

Оставшись довольным своим внешним видом, Дмитрий сел в машину и порулил в Фонтанку. Он быстро разыскал нужный ему адрес поставил УАЗик недалеко от одноэтажного дома, в котором проживал майор, достал термос с чаем и бутерброды, предварительно приготовленные дома, и приготовился к длительному сидению в засаде. Прошло более двух часов, как из дома вышел майор вместе с молоденькой девушкой, лет двадцати на вид. Дмитрий узнал майора сразу же, хотя тот облысел, обрюзг, с огромным пузом, которое торчало впереди как у женщины на девятом месяце беременности. 

Девушка, идущая рядом, состояла с майором в родстве, что-то неуловимо похожее было в их лицах, они прошли, почти, рядом с машиной и Дмитрий заметил с каким обожанием майор смотрел на эту девицу. Ожидать их возвращения Дмитрий не планировал, когда из дома, стоящего рядом с домом майора, вышел Володя Панов, хороший знакомый Дмитрия с которым он охотился вместе уже лет десять. Панов шел прямо к машине. Дмитрий вышел из машины и перегородил Панову дорогу. Тот хотел возмутиться, но узнав Дмитрия, засмеялся и спросил, – какого хрена ты тут делаешь в форме моряка? 

Хочу охмурить одну молодую и красивую особу, которая живет вон в том домне. И Дмитрий указал на дом майора, Ты конечно, Митька, бабник первостатейный, но в данном конкретном случае советую тебе дать задний ход, она дочь очень позднего брака, мать у неё умерла года два назад, – докладывал Панов, – остались они с папаней одни, он в ней души не чает и охраняет её получше всякого цербера, недавно один местный ей проходу не давал и она пожаловалась папеньке, так он, чуть парня не убил, я лично вырвал парня из его рук, а ручки там будь здоров, он наш брат, бывший военный. 

Да, видать ты Володя прав, не нужны нам лишние неприятности, спасибо тебе, поеду я, до встречи на открытие охоты на зайца, – попрощался с Пановым Дмитрий, – сел в машину и уехал, теперь, он знал, как заставить вурдалака почувствовать боль, которую он причинял другим, но ему, опять, понадобиться помощь Вячеслава. Он, тут же, позвонил ему и спросил, не сможет ли он дать фамилии и даты допросов трёх, четырех подследственных, которых допрашивал майор. Это сделать очень легко, согласился Слава, наше бюро собирало на него материал и у нас есть фамилии с датами допросов людей, которые попали к нему, но, к сожалению, они все умерли, так что свидетельствовать против него некому. Подъезжай на квартиру моего отца на улицу Еврейскую часам к шести вечера , дам я тебе этот списочек. 

Дмитрий заехал на городскую свою квартиру, переоделся в нормальную одежду, а мундир в 18.00 завезет Славке домой, чем доставит ему пару приятных минут. Так он и сделал, Славка остался очень доволен, что форма сама пришла домой, выдал Дмитрию списочек и выпроводил его за дверь, видать, позже, у него было назначено с кем-то свидание.  

Дмитрий поехал на дачу, нужно было в спокойной обстановке составить план действий на завтра, срежиссировать разговор с майором и его дочерью. Весь день и вечер проигрывал он этот разговор и остановился на самом простом и правдивом варианте, говорить ему правду, а она, пускай, слушает. Приняв это решение Дмитрий успокоился и приступил к ужину, который чисто автоматически себе приготовил. 

На следующее утро в половине девятого он, уже, был у дома майора, поставив машину у дома он позвонил в звонок калитки. Через несколько минут вышла дочь майора и поинтересовалась к кому он. Я хотел бы видеть Эдуарда Викторовичи, доложил он ей, добавив, что сослуживец Эдуарда Викторовича по Котовску.  

Проходите,- предложила девушка,- он в этой комнате, открыла Дмитрию дверь, крикнув: «Папа, это к тебе» В комнате был полумрак, Дмитрий зашел, закрыв за собой двери и остановился, не говоря ни слова. 

Майор вглядывался в него минут пять, затем сказал, – я ждал тебя позже, быстро же ты меня нашел, видать у конторы в авторитете, что, пришел меня убивать, давай убивай, ты сейчас не сбежишь в другое время, как тогда, и тебя посадят надолго за убийство. 

Ты как был подонок, так им и остался, ничему тебя, палач, не научило время. Не буду я об тебя пачкать руки, ты сдохнешь сам от презрения, которое тебе окажет твоя дочь, когда я ей расскажу, чем ты занимался сорок лет назад, как ты пытал людей, жег их огнем, рвал их тела железными щипцами, вот у меня список замученных тобой людей.  

Моя дочь не поверит не единому твоему слову,- просипел майор, – я узнавал, они все умерли, некому против меня свидетельствовать, а дочь меня любит. 

Твоя дочь любит не тебя, а того, кого ты ей изображал, – заботливого и любящего отца, она не знает твоей сути, палача, подонка и истязателя людей. Мы же с тобой в 1955 году договорились, что ты и пальцем не прикоснешься к моей любимой женщине, тем более, она уже была беременна, зачем ты арестовал её, за что ты её избивал,. мучил и насиловал, за что, скажи мне?!  

Я разозлился на тебя, что не смог тебя арестовать, из-за этого поломалась моя карьера и я понял, что меня выгонят из органов, и я решил отыграться на твоей деревенской телке, да, я трахал её каждый день как хотел, я топтал её тело, я жег её паяльной лампой, но видел перед собой не её а тебя , – визжал майор,- и очень жалею, что не могу всего того же сделать с тобой сейчас, продолжал верещать майор, но, вдруг, взглянув в сторону двери осекся и захрипел, он увидал свою дочь, которая вошла в комнату и слыхала все, все что сказал майор. Дмитрий достал диктофон, который включил, как только вошел в комнату, и на глазах майора выключил его. Здесь записано каждое твое слово, это я тебе говорю к тому, если ты надумаешь, кому-то на что-то пожаловаться, а сейчас живи, если сможешь, повернулся и вышел из комнаты. 

На кухне сидела и рыдала дочь майора. До свидания, – попрощался Дмитрий ,- извините за шум. 

Одну минуточку, если Вы в город, подвезите меня, я вас очень прошу,- сквозь рыдания попросила она Дмитрия, – мне тут делать нечего. С удовольствием, – пригласил её Дмитрий в свою машину. За все время пути они не сказали друг другу ни слова, и только на улице Пастера, где она попросила её высадить, она, глядя в глаза Дмитрию, с сердцем сказала: «Простите, если сможете…»  

Ты девочка так не казнись, ты не при чем, поэтому живи в мире и будь счастлива, – Дмитрий хлопнул дверкой машины и дал газу. 

В субботу, Дмитрий встретился с Вячеславом, как договорились, в 12.00 дня в баре Красный, вручил Вячеславу две бутылки коньяка «Хенеси» 25 летней выдержки. Они, тут же, попробовали его, пригласив к совместной дегустации, всех находящихся в баре. Не очень хорошо распробовав, повторили дегустацию ещё раз и, запив коньяк отличным кофе от Аркадия, расслабились. Жизнь казалась прекрасной, и тогда, Славка сказал, – чудны дела твои господи, вчера привезли в психушку одного майора отставника, когда то состоял в рядах конторы глубинного бурения, и в 68 лет крыша съехала полностью, в результате нервного удара превратился в овощ. 

Действительно, – заметил Дмитрий, – Бог шельму метит, давай Славка, выпьем, ещё, за всевышнего, который видит всех нас. 

Не возражаю, – ответил верный друг!!! 

КОНЕЦ. 

Культура, вершиной которой является коньяк, выше и сложнее прочих. В ее основании лежат вина: бесчисленные множества ничем не примечательных молодых вин, которые пьются так же легко, как даются людям, взявшим на себе небольшой труд взрастить, а потом быстро приготовить их. Им постепенно наследуют вина более сложные, вина определённого урожая, выдержанные заранее заданное (не очень большое) число лет. Здесь, а тем более чуть повыше, обитает настоящее богатство и пиршество вкусов и, порождаемых этими вкусами, эмоций. Сухость вина, оттенки в его букете, его необыкновенная лёгкость и неожиданно оказывающаяся глубина: глубина чувств и глубина под ногами, чтобы не провалиться в которую, человек должен преувеличенно строго следить за своей походкой.  

В конце концов мы оказываемся почти у самой вершины, с одной ее стороны пьют шампанское, и, гогоча во всё горло совершенные непристойности, катятся, всё набирая скорость и веселье, вниз, вниз, туда где ждут-не-дождутся сюрпризы. С другой стороны расположился херес, и некоторые так и разбивают свой лагерь именно здесь, будучи уверенными, что окончательно нашли свою Иппокрену, которая сможет питать их животворной энергией до конца жизни.  

Но только вечно неудовлетворённые, которые ни на чём не могут успокоиться, стартуют из этого последнего лагеря, наверх – к вершине. Именно там и расположился коньяк. Коньяк – честнейший обманщик на свете. Он-то знает что вам, добравшимся до него, необходимо. Необходимо, зачастую больше, чем воздух для дыхания, – он лишь удовлетворяет простую в своей необходимости жажду, в то время как коньяк даёт гораздо больше. Больше чем что-либо на этой земле способно дать. Он дарит нам безответственность. Дарит просто так, и, в отличии от свободы, которой ещё нужно правильно распорядиться, безмятежность и есть конечная цель любой, измученной ответственностью, чувством долга,.. да хотя бы и этой самой свободой, души. Ничего нет выше на свете. 

Культура виски, разумеется, гораздо проще. Она ведёт свою родословную и своих адептов с ячменных полей, от холодного, горьковатого, пенящегося, а если посмотреть на дело непредвзятым взглядом, то и совершенно невыносимого, пива. Другое дело, что соблюдать непредвзятость не получается почти ни у кого. А значит пьётся пиво. Кстати, нередко для задания неспешного ритма постепенным размышлениям. Согласен – как правило, невесёлым размышлениям, но от пива их невеселая часть словно бы чуть-чуть отодвигается от нас. Хотя бы на время.  

А вот когда на пиво нет времени, тогда появляется виски (я, пожалуй, даже готов согласиться, что оно появляется само собой) и что же делает? Виски согревает душу. Во всех смыслах этого избитого, уже казалось бы, слова. Да ведь и само душа оказывается избита. Но ей очень хочется тепла. Пусть чуть-чуть и ненадолго. Зато ничто, надёжнее, чем виски, не может дать нам этого. 

Стоит ли после того, что было уже сказано, говорить о культуре водки?.. Некоторые могут начать утверждать, что и культуры-то никакой нет, так – пустое, голое пьянство, без малейшего намёка на особые свойства человека. Однако, всякий знает, что именно у водки самый короткий путь к созданию удивительной общности между людьми: которые только что выбрались из-под снежной лавины, вытащили из зимней полыньи килограммового окуня, да и просто набежали в какой-то гостеприимный дом с разных концов города (или даже страны), со жгучего мороза и от жгучих дел, которые насильно оставлены до завтра (а ещё лучше до послезавтра). И тогда совершается чудо: улыбки людей лучатся добродушием и искренней радостью за себя и за всех нас здесь… вместе… сейчас… 

Что с того, что нет у водки предтечи. Что нельзя себя к ней подготовить. В этом и есть её смысл. В этом и видна, как сквозь заледенелый и оттаивающий в человеческих руках, стакан культура её единственности. Как один единственный удар самурайского меча… Пусть и не имеет он к водке, казалось бы, никакого отношения. Она одна. Сама себе предтеча, сама своё развитие, и с ней от нас – гораздо больше зависит. Так будем же мы достойными неё. 

Возвращение. 

Хорошо одетый мужчина едет в СВ на высокогорный курорт, решил покататься на сноуборде. В купе, собирая билеты, входит вторая проводница, которую он ещё не видел на посадке. Она очень похожа на его первую жену. Удивление, почти шок, он говорит её об этом сходстве. Проводница приносит чай, Он опять удивляется сходству(даже манера улыбаться похожа) они начинают общаться неожиданно для себя ОН разоткровенничался. 

Хвастается, что у него всё прекрасно. Молодая жена, хороший бизнес (строительная компания), очаровательная дочь. Начинал трудно в девяностые, помогала первая жена, разошлись по-хорошему, он ей недвижимость оставил, детей не было, а он хотел наследников, она его поняла, обиды не держит. А у него теперь всё прекрасно и всё есть. 

Проводница говорит: «Не зарекайтесь». 

В горах Он останавливается в дорогой гостинице, прекрасно катается отдыхает, но перед последним днём объявляют лавиноопасное положение и склон возле гостиницы закрывают. 

Ему жалко терять последний день, он никому не сказав едет кататься в другое ущелье на дикий склон. Поднимается высоко в горы. Попадает там под лавину. 

Одновременно сходит большая лавина около отеля, где Он остановился. Обнаружив пропажу постояльца, администрация гостиницы организовывает спасательные работы но лавина принесла столь толстый слой снега, что все решают, что тело раньше весны обнаружить будет невозможно, шлют сообщение родственникам о Его гибели. 

Его находит местный житель. Обмороженное лицо, жизнь еле теплится, без памяти. Погода не позволяет и думать даже о связи с кем либо. Буран, лавины. Местный житель решает пока выхаживать пострадавшего, а потом по обстоятельствам. Если умрёт, так лучше никому не сообщать, а то хлопот не оберешься, если выживет, так может ещё и заплатит за спасение, одежда на нём хорошая… 

Тем временем молодая жена в растерянности. Молодой амбициозный зам. пользуется ситуацией берёт под контроль бизнес и жену бывшего начальника (теперь ставшей хозяйкой фирмы). Она слаба и безвольна в шоке от произошедшего, забывает даже про дочь, она напоминает ей мужа и вызывает болезненные ощущения. Постепенна она подчиняется ситуации и полностью полагается на бывшего зама. Маленькая пятилетняя дочь только мешает. Ребёнок замыкается, начинает капризничать, потом молчит. Новый папа её обижает, приглашает докторов, которые убеждают мать, что девочка умственно отсталая и её лучше сдать в интернат. 

ОН (Алексей) месяц находится в высокогорной хижине между жизнью и смертью, потом начинает постепенно приходить в себя. Удивляется, что его не ищут. Лицо изуродовано обморожением из привлекательного мужчины. Он превратился в старика. 

Он направляет своего спасителя в гостиницу, но там говорят что их постоялец погиб, а больше они никого не ищут. Алексей шлёт письмо домой, но нет никакого ответа. Местный житель уже начинает не доверять рассказам о деньгах. Время идёт Алексей начинает помогать по хозяйству, денег на дорогу у него нет. 

Приезжает сын хозяина хижины и предлагает Алексею ехать на заработки в столицу, а дорогу и хлеб потом отработать. Алексей с радостью соглашается. Он начинал простым строителем, да его не покидает надежда, что дома всё будет хорошо, главное туда добраться. 

Приезжает с бригадой строителей в свой город. Лицо у него страшное наполовину ещё забинтованное, одет как простой работяга. Он едет домой, но вахтёр не пускает его в дом. Он едит в офис но и там встречает отказ. Едет в элитный детский сад, куда ходила его дочь, с трудом ему удаётся узнать, что она не посещает его. ОН продолжает работать с бригадой строителей. Подкарауливает у подъезда свою жену, но ему даже не дают к ней приблизиться. 

Единственная надежда у него остаётся на свою первую жену. 

Алексей приходит к своей первой жене. Почти сразу она узнаёт его. Он просит её узнать что стало с его ребёнком. Этот вопрос больше всего его мучает. Она предлагает остаться у неё и обещает попытаться попытается всё узнать. Она говорит, что о деньгах он может не беспокоиться, она за большие деньги сдаёт квартиру, что он оставил ей в центре города. 

Первая жена (Ольга) узнаёт, что все считают Алексея погибшим, что его помощник женился на его жене, что девочку отдали в интернат для умственно отсталых и похоже собираются вообще от нёё отказаться. Но педагоги в интернате уверены, что если бы ребёнком занимались и в семье было бы всё нормально, то и девочка была бы нормальной. 

Алсей в ужасе, говорит, что ему не зачем жить. Но первая жена обвиняет его в эгоизме и говорит что надо спасать девочку, а не думать о себе. Она предлагает ему пойти к ребёнку, но Алексей в ужасе говорит, что с таким лицом он напугает её ещё больше. 

Тогда первая жена предлагает ему начать всё заново. Она говорит что всегда мечтала удочерить девочку. Она говорит что сумеет добиться удочерения, у неё есть знакомые. А он должен обеспечить им хорошую жизнь и снова подняться на ноги. Мечты о полной семье. 

Она предлагает продать квартиру и с этими деньгами начать бизнес снова. 

Алексей очень благодарен ей, и не хочет ей лгать. Признаётся, что не верит в предательство второй жены. Говорит, что она просто испугалась. Убеждает Ольгу спасти девочку, забрать из интерната. Предлагает оставить ей бизнес, который он поднимет, но только с одним условием, что она выделит ему деньги на пластическую операцию. Без операции он не хочет показываться на глаза ни дочери ни второй жене. 

Ольга удочеряет дочку Алексея. Алексей не показывается на глаза дочке, ждёт операцию, но девочка что-то чувствует. Состояние её явно улучшается. 

Алексей анонимно от имени Ольги начинает бизнес, благодаря опыту начинает перехватывать заказы у своей бывшей фирмы. На новой фирме работает бригада с которой он приехал. Он расплатился сполна со своим спасителем и сын его второй человек в новой фирме. 

Старая фирма разоряется. Бывший зам Алексея бросает его жену, она на гране нервного срыва. В это время Алексей ложится на операцию.  

Его первая жена начинает искать свою дочь. Ей помогает сердобольная няня из интерната. 

Алексей выходит из больницы. Его первая жена с девочкой на даче. Алексей после больници уже с почти нормальным лицом, заезжает в квартиру к своей первой жены за документами. В это время его первая жена получает точный адрес удочерившей и торопится к дочери. Звонит в дверь. Ей открывает Алексей. Она узнаёт его. Шепчет я не виновата и умирает на его руках. 

Заключительная сцена на кладбище у могилы второй жены. Алексей его первая жена и выздоровевшая девочка.  

Мне года четыре, максимум пять. Точно не больше, потому что я помню пижаму, которая на мне – байковую в оранжевых мухоморчиках, выглядывающих из травы какого-то неописуемого синевато-зелёного цвета, а к шести годам я из неё выросла. Была ещё вторая пижама, побольше, там байка была с таким же рисунком, но нормальной расцветки – мухоморы красные, а трава зелёная, но та мне почему-то нравилась значительно меньше. Пижаму шила бабушка. Из нашего клана – наша семья и семья маминого брата – я самая младшая, поэтому практически все сшитые бабушкой вещи (а другие достать непросто: дефицит на дворе) достаются мне после того, как их поносили двоюродные Вова и Наташа, а между ними – ещё мой родной брат Алёша. Сейчас бы сказали, что отсутствие своих личных вещей – это психотравма и вообще – нищета, но тогда мне нравилось, что, во-первых, такой одежды ни у кого больше нет, а во-вторых, я ношу вещи «с историей», но пижама была явно девичья, значит – наташина. Я не помню, какое время года на дворе, но точно не лето, потому что пижама байковая, а так как окна запотевшие – скорее всего, поздняя осень.  

Воскресное утро. Я проснулась и бегу на кухню, топая босыми ногами по паркету – ненавижу тапки. Хрущобный коридор, который взрослые ругают за тесноту, для меня пока ещё большой, когда там не горит свет, я себя ощущаю почти как в пещере Али-Бабы... 

Мама готовит завтрак. Точно помню гренки (батон режется на кусочки, обмакивается в смесь яиц, молока и сахара и жарится обязательно на сливочном масле; сейчас то ли батоны стали другие, то ли молоко, то ли масло, но такого вкуса у гренок не получается), но, скорее всего, было что-то ещё. 

-Давай, я тебе помогу! 

Мама ставит передо мной кофемолку. Кофемолка похожа на центрифугу для космонавтов, которую часто показывают по телевизору, только маленькая и почему-то фиолетовая, как творог с черникой, который мама летом взбивала миксером. Вообще-то я её немного побаиваюсь, потому что она очень громко и противно жужжит, но если мама оказала такое доверие, и к тому же она рядом, бояться уже нечего. У нас есть ещё одна кофемолка – ручная, она не жужжит, но зато там надо крутить тугую ручку, но бабушка недавно молола на ней перец, и, сколько ни мыли лезвие, кофе всё равно получается горький (это мама так говорит, конечно же, мне-то варят какао, потому что я ещё маленькая). Я включаю кофемолку – недавно она ломалась, папе пришлось вставлять в кнопку новую пружину, поэтому нажимать теперь надо изо всех сил обоими большими пальцами. Мама учит, как определять, что можно отпускать: 

-Прислушайся: если перестало по стеночкам стучать – значит, готово! 

До сих пор, кстати, определяю нужный помол кофе именно так. А моя теперешняя кофемолка почти такой же формы, но полностью чёрная. 

Кофе варят в алюминиевом кофейнике, который «жив» до сих пор. Для ежедневной утренней чашечки у меня есть медная турка, но когда я варю две – себе и гостю, пользуюсь именно им. Какао детям обычно варят в нём же (обычно мы с братом и родители завтракаем в разное время), но сейчас для какао на второй горелке стоит ковшик с длинной ручкой, в котором нагревается молоко. Этот ковшик очень маленький на вид, но позже я обнаружу, что он, оказывается, поллитровый. Это две полные чашки какао или даже две порции разогреваемого супа – большая и поменьше (тот ковшик давно прохудился, да и суп теперь разогревается в микроволновке, но себе я наливаю именно «поменьше» – полтора половника). 

Так как воскресенье, завтракаем мы в комнате – в обычные дни это не допускается, но сегодня мама с папой сами расставляют всё необходимое на двух табуретках. Не могу вспомнить, почему бабушка, которая жила с нами, завтракает отдельно – вероятно, она по ночам мучилась бессонницей, поэтому утром долго спала, но мы всегда оставляем ей гренок, и среди них обязательно горбушечку от батона. 

Стук в дверь – три, с коротким промежутком, удара – раздался в ночной тишине неожиданно.  

"Вовчик!" 

Мария Гавриловна соскочила с кровати, запутавшись спросонья в подоле длинной сорочки, накинула халат, нащупала ногой тапок. Другого как назло не было, и женщина так и пошлепала по домотканым половикам в сенцы в одном.  

Туда же, следом за хозяйкой, вышел и пушистый рыжий одноглазый кот Пират. 

Сердце дрожало противным холодцом, замок как всегда заело, но за дверью ждали терпеливо. 

Она не спрашивала, кто там, знала и так: снова Вовка. 

Вовчик, а это был действительно он, ткнулся женщине в грудь. 

- Мам, не прогоняй меня... Я не хочу с ней жить, – голос его задрожал. – Я хочу с тобой, как раньше. 

- Вовчик, сынок, опять?.. 

- Не могу я с ней, мам. Она меня не любит. Она... она, – слезы, казалось, вот-вот брызнут из больших его серо-голубых глаз, – она меня... бьет... И за пивом гоняет, а мне тетенька в киоске не продает, маленький еще, говорит, пиво пить. А она не верит и… бьет. А потом дядя Коля сам идет. Только не звони ей, пожалуйста, не говори, что я у тебя, завтра все равно не в школу, – он смотрел так умоляюще, столько было страдания в этих родных глазах, что Мария Гавриловна не стала спорить.  

Заперев за мальчиком дверь, сняла с него совсем легкую, не по погоде, курточку, заставила надеть свою теплую вязаную кофту, с закатанными рукавами, шерстяные носки поверх его прохудившихся да валенки – пол-то ледяной, и повела на кухню. 

Пират все это время вертелся под ногами, терся о них, ждал, пока возьмут на руки.  

Стоило мальчику усесться к столу, как кот тут же запрыгнул ему на колени и свернулся уютным калачиком, млея от ласкового «Пиратка», – соскучился. 

Мария Гавриловна тем временем кормила Вовку его любимой картошкой со шкварками, малосольными огурчиками, поила чаем с малиновым вареньем. 

Вовчик, худенький, с оттопыренными ушами и красными, в цыпках, руками, ел торопясь и обжигаясь. 

- Сынок, подавишься же, жуй лучше. Не спеши, никто за тобой не гонится... 

Мальчишка вздрогнул, оглянулся на дверь. Даже ложку отложил. 

Пират насторожился – неужели прогонят? 

- Ешь уже, ешь, горе мое морковное, – и подложила ему на тарелку еще картошки.  

Вовчик улыбнулся: «горе морковное». Так мама стала называть его после давней истории, случившейся, когда ему было года четыре. Тогда любитель морковки Вовка забрался за ней в открытый для проветривания подпол, а люк возьми и захлопнись. Пленник покричал-покричал, поревел, попробовал открыть тяжеленный, не по его силенкам, люк, да и заснул, бедолага. Хорошо еще в подполе было не совсем темно – свет просачивался в открытые на лето продушины. 

Мария Гавриловна, ушедшая по делам к соседке, думая, что мальчик спит, вернувшись, обыскалась Вовку. Не знала уже, куда бежать. И забыла совсем, «вот глупая баба», про подпол, про люк, не заметила, что оказался он вдруг закрытым. И тут из-под половиц донеслось хрумканье. Это выспавшийся Вовчик грыз... морковку. 

Вот и пошло с тех пор: «горе морковное».  

От еды мальчишка согрелся. Щеки его чуть порозовели. Черты затравленного зверька в нем постепенно размывались. Он перестал прислушиваться к шуму ветра за окном, глаза и губы заулыбались. Сидел сытый, счастливый, поглаживая своего любимца, которого подобрал года три назад в городе, на улице, умирающего, с одним глазом, жалобно мяукающего, и притащил домой. Нинка, конечно, не разрешила: «Самим жрать нечего, а ты еще и тварь одноглазую притащил. Выбрось сейчас же или домой не пущу!» 

Вовчик кота – в ранец и в деревню, к мамке. Знал, уж она-то не прогонит ни его, ни кота.  

Не прогнала. Куда деваться – коту выделили плошку, место для туалета – огород. С именем не мудрили – раз глаз один, значит, Пират. Кот не противился – Пират так Пират, лишь бы дома оставили. 

Наевшись, Вовчик сонно зазевал, и Мария Гавриловна уложила его спать, оставив расспросы на утро. 

Легла и сама, но сон не шел. Ныло сердце. И боль эту, больше уже не физического свойства, привычную, обострявшуюся всякий раз, когда Вовчик вот так, громом среди ясного неба, приезжал к ней, – сердечным каплям было не унять. 

«Да что же у нее-то вместо сердца? Господи, и когда же ты вразумишь ее, кукушку? У меня и сил уже нет, и слов она не понимает, видно, в груди ее – каменюка, а в голове – тряпки одни да хахали. Закрутила с этим мужиком, Колькой, от семьи отбивает. А тот – выпить не дурак. Вовчик говорит, когда Колька приходит, и сама с ним пиво заместо воды халкает. И деньги, что давала на курточку да ботинки Вовке, тоже, видать, спустили все на выпивку. И зачем поверила, ведь хотела сама купить, да отговорила Нинка – на базаре, мол, у китайцев дешевле купит.  

Как же, купила. А пацан в драных кроссовках ходит да в кацавейке на рыбьем меху. Застудится совсем, заморозки вон каждое утро да ночь…» 

Картина, что предстала перед глазами Марии Гавриловны, как Вовчик, весь дрожащий от пронизывающего ветра, стоит на дороге, без денег, конечно, какие у пацана деньги, и голосует, чтобы добраться к ней, своей «мамке», в деревню, за двадцать с лишним километров от города, – была такой явной, зримой, что женщина чуть не задохнулась. От жалости. От боли.  

«Господи, береги моего Вовчика! От дурных людей сохрани, вон сколько сейчас всяких маньяков, которые детей… – Мария Гавриловна вспомнила, как смотрела на днях передачу про то, как взрослые мужики, «ироды, нету на них управы», мальчишек, таких как ее Вовка, обманным путем заманивали да насиловали. И еще кино про это снимали. – Ну, как есть отморозки! Им бы, кроме головы, еще и промеж ног всё отморозило, выродкам. Это как же можно… с мальчонками... Что ж творится-то на свете, баб, что ли, уже не хватает на всех мужиков?..» 

Мария Гавриловна разволновалась совсем, какой уж тут сон! 

Встала тихонько, чтобы не разбудить Вовчика, пошла на кухню. Пират, примостившийся в ногах мальчика, поднял голову: что, мол, не спится, может, чего надо? 

Рукой только махнула: да спи уж, чем ты-то мне поможешь? 

Мятный привкус валидола под языком, подогретый сладкий чай – и вроде отпустило маленько. 

Сидеть без дела, даже ночью, не могла. Поштопала Вовкины носки, простирнула их да заляпанные грязью спортивные штаны в тазу, и на веревку у печки – к утру высохнут. Завела тесто – «пирожков хоть настряпаю, ведь не ест ничего домашнего. Нинка сроду не любила готовить. Нет бы супа сварить, ведь отправляю ей с Вовкой овощи. Так нет, всё лапшой бомжовской перебиваются или пельменями, когда денег поболе. Вон худющий какой стал – кожа да кости».  

Машинально шинковала капусту для начинки, тушила ее, отваривала яйца, а сама всё думала и думала про Вовчика, про Нинку. «В кого ж она такая уродилась – Нинка. И правда – уродилась. Шалавая, с ветром в голове, на старшую, Таню, совсем не похожа. Та, хоть и на группе по зрению, не обозлилась – все, мол, виноватые, что не вижу, все должны… И ведь столько лет в интернате девчонка да по больницам мыкалась. Слава Богу, хоть сколько-то видеть стала. Спасибо докторам! А тех, кто Танюшке прививку не ту поставили в три годика, после которой она стала слепнуть, – что ж, Бог их простит. По неразумению сделали, не со зла.  

Когда выросла уже, спросила Таня, как же денег, мол, хватило на лечение, ведь такие операции ого-го какие дорогие. Ну, теперь бы так и осталась слепой – на нищенскую-то пенсию какие уж операции? А тогда их бесплатно делали – и детишкам и взрослым. 

Муж Тане хороший попался, тоже инвалид, но видит получше, работает, не пьет, помогает во всем. У них ребятишек двое. Слава Богу, глазки видят хорошо, славные детки. Гостить летом приезжали. Ладно живут, тесновато только – в однокомнатной хрущевке вчетвером. Да еще собака, да мыши какие-то пушистые. Еще и попугай в придачу. Кеша вроде. Ой, чудеса такие, разговаривает Кеша этот. Приедешь к ним, а он: «почем нынче ананасы?» И где он раньше жил, что его таким деликатесом дорогим кормили? Ну чисто цирк! 

А Нинка… Ее отец баловал сильно. Старшая-то не его, дочь, Семена, первого мужа, который за рулем заснул да разбился. Танюшке тогда было всего пять лет. Когда сошлись с Петром, Танечка в первый класс пошла, в интернате жила, в райцентре. На выходные, конечно, домой забирали ее. Она очень стеснительная была, видела-то плохо. А тут еще чужой дядька. Ну и дичилась его. Не грубила – нет, этого, упаси Бог, не было никогда. Просто стеснялась.  

Когда Нинка родилась, Петя рад был – первый его ребенок. Да еще и красавица такая, ну прямо маковка! А еще говорят, что дети страшные родятся… Ну, как обычно? Три кило, лицо красное, глазки непонятно какого цвета. А у этой сразу глазищи большие, брови точно нарисованные, тоненькой линией, а волосы почти черные, в завитушках, и кожа смуглая – в отца вся пошла, казачьих кровей. 

Вот эта красота, будь она неладна, и сбила с пути девку. Отец потакал всем ее хотелкам, что ни выцыганит доча – все купит. А если что просила сделать – все некогда ей, а отец и не скажет построже, помоги, мол, матери. Зато Танюшка, добрая душа, все старалась подсобить, когда дома бывала. Да только какая помощь от почти незрячей.  

Училась Нина через пень-колоду. Вроде и не глупая, память хорошая, но все лень было. Парни ее лет с тринадцати примечать стали – среди подружек выделялась, рано созрела, грудастая, и глаза такие… шальные.  

А в 17 уже забеременела. Так и не призналась – от кого. А может, и сама не знала. Давно, думаю, уже честь-то потеряла.  

Ну что? Родила да и оставила мальчонку в роддоме, отказ написала. Уж как я уговаривала: «Нин, не бери греха на душу. Раз родила – вырастим. Мы еще в силах». Нет, не послушала. Отказалась от ребеночка: «Мама, ты не знаешь ничего… Знала бы, не стала уговаривать. Он жизнь мне испортит, я молодая еще. В город поеду…» 

И ведь поехала. Устроилась вроде на фабрику там, без образования куда ж еще возьмут.  

А у меня сердце не на месте. Все про этого малыша думаю. Ведь родной, а брошенный. Кто его приголубит, кто обнимет… 

В общем, собрала документы, хоть Петя поначалу против был, но я настояла: как же можно, чтобы родная кровинушка рос в детдоме? В общем, стали хлопотать – усыновить ребенка. Сначала отказывали нам, вроде не молодые мы уже, а все ж я уговорила, убедила – он же наш внук, мы ему не чужие. Вот так, с года, и рос у нас Вовчик. А Нинка, как узнала, что мы ее ребенка усыновили, вовсе перестала показываться в родном доме. Один только раз приехала. Вовчик как раз начал тогда разговаривать, нас с Петром мамой и папой звать. Приехала, поглядела на малыша и – как сгинула.  

Ну, а Вовчик – что ему сделается. Любим, одет-обут, накормлен. Дед души не чает во внуке, все с собой берет – в лес, на рыбалку.  

Эх, из-за рыбалки этой проклятущей и помер Петя. Под лед провалился, весной уже. 

Так и остались мы с Вовчиком одни. 

Нинка на похороны приехала. Размалеванная вся, ни слезинки не проронила по отцу. За столом поминальным и вовсе учудила – чуть не песни стала орать, после второй-третьей рюмки. Аж соседей стыдно стало. 

И все к сыну: ну что, малец, не любишь мать свою? А Вовчик, ему тогда пять лет было, и понять не может, что эта тетя к нему вяжется, всё про мамку спрашивает. Любит, конечно, это ж мамка его, другой он не знает. 

Лучше бы и не знал». 

Как исполнилось Вовчику семь лет, стала думать Мария Гавриловна, как быть дальше. Школу в деревне закрыли давно. Молодежь вся в город поуезжала, детишек не стало, старики одни. К Тане отправить мальчика? Живет она в другой области, в тесноте и не особо в достатке, куда им еще лишний рот? 

Про Нину слышала, что та по-прежнему на фабрике работает, комнатку ей дали. Вроде остепенилась.  

Мария Гавриловна и решила: пришло время дочери долги свои отдавать, повзрослеть, начать думать не только о себе. Сама-то с больным сердцем много ли проживет, с кем потом мальчонка останется? Снова сиротой при родной матери? 

В общем, съездила к Нине, поговорила с ней: пора, мол, тебе кукушка, птенца своего забирать к себе, в свое гнездо. Тем паче не такой он уже маленький, вырос давно из пеленок-распашонок, мальчишка самостоятельный. 

Нинка – в крик: вешаешь мне на шею пацана, нечего было тогда забирать его из детдома… Но Мария Гавриловна слушала-слушала да взглянула на дочь так, словно кипятком ошпарила. Да еще пообещала, что проклянет дочь самым страшным, материнским, проклятьем, если та еще раз откажется от своего сына.  

Нинка даже опешила, такой она свою мать видела впервые: глаза горят, щеки пылают, решительная…  

«Эх, мама, мама. Не знаешь ты ничего про дочь свою непутевую… И про человеческую подлость…» 

Согласилась Нинка. С неохотой, но согласилась. Договорились, что Мария Гавриловна привезет Вовчика ей к сентябрю ближе, чтобы привык немного к матери да к городу. На выходные обещала к себе забирать да деньгами помогать, по возможности. А большие ли возможности-доходы у пенсионерки? Подмога одна – сад-огород, хоть овощей не покупать. 

Теперь оставалось самое сложное – как мальчишке рассказать все, чтобы понял, найти такие слова, чтобы не ранить. 

Долго думала, не знала, как подступиться к предстоящему разговору. Несколько ночей вертелась, мучилась бессонницей, вздыхала протяжно и горестно, вставала, капала себе корвалола, снова ложилась… Даже Вовка заметил, что с ней что-то неладное творится: «Мам, снова сердце болит?» 

После нескольких таких тревожных ночей решилась. Когда Вовка после завтрака собрался как всегда на речку, Мария Гавриловна попросила его погодить, мол, надо ей что-то важное сказать ему.  

Усадила внука подле себя на диван, обняла, чмокнула в непослушный чубчик: 

- Вовчик, сынок, знай, что я тебя очень люблю и всегда буду любить… 

- Мам, я тоже люблю тебя. Можно я уже пойду? – и соскочил с дивана. 

- Вова, погоди, дай сказать.  

Вовка снова сел, выжидательно глядя на мать.  

- Сынок, мама – это самый-самый близкий человек на свете. Она носит тебя под сердцем, любит, когда ты еще в животе у нее… 

Мальчишка смотрел на Марию Гавриловну непонимающе – к чему она клонит. 

- Но иногда так случается в жизни, что ребеночек появляется, когда мама еще не может быть настоящей мамой. 

- Как это, мам? Ведь, когда тетеньки рождают детей, они сразу становятся мамами? 

«Если бы так, сынок… И детей не было бы брошенных, оставленных в роддомах…» 

- Ну да, Вовчик, сразу, но… – она запнулась, не зная, как же объяснить совсем еще ребенку, что не каждая родившая уже мать. Иногда, избавившись от бремени, избавляется такая, подобно кукушке, и от заботы о своем «птенце». Как Нинка. 

- Я хочу рассказать тебе, сынок, про одну такую женщину. 

Вовка заерзал на диване. Ну, зачем ему про какую-то там женщину знать, но мама посмотрела строго: сиди! 

- Эта женщина была молодая, девчонка совсем, глупая еще… 

- Дурочка, что ли? – не удержался Вовка. 

- Ну, можно и так сказать. В общем, когда она родила ребеночка, она сама еще не была взрослой. 

Мальчик совсем запутался: сама девчонка, а ребеночка родила, но взрослой не была. Что-то мама не так говорит. 

- Вот тебе – семь лет, а ей, когда она стала мамой, всего на десять лет больше было. Школу только закончила. Ни работы нет, ни образования… 

Про работу Вовка знал, все вокруг работают. Теть Валя – продавцом в магазине на колесах, а дядя Ваня – на той машине шофером. Баба Тоня, почтальонка, письма приносит. Мама тоже работала, на ферме, но потом, из-за сердца, не стала. Она пенсию получает – как инвалид. Хотя Вовка не понимал, как это инвалид, когда руки-ноги целые, не хромаешь. А что такое «образование» – пацан не знал, но сообразил, что если его нет, то ребенка лучше не рожать. 

А мама продолжала: 

- В общем, запуталась совсем девка. Ни работы, ни образования, ни мужа. Да еще и ребенок… Ну вот она и решила оставить его в роддоме. Чтобы другие люди, уже взрослые, взяли его к себе. 

Вовка ничего не понимал. Сначала родила, потом оставила. Для каких-то других людей. Совсем мама запутала. 

Мария Гавриловна, собравшись с духом, продолжила: 

- Она его там оставила, а мы с твоим папой взяли его. 

- Мам, кого вы с папой взяли? Ребеночка? А где он? – и даже оглянулся, машинально, готовый увидеть этого ребеночка.  

- Это ты, сынок… 

- Я?  

- Ты, Вовчик.  

Мальчишка смотрел на Марию Гавриловну во все глаза, с недоверием. Свалившееся на него удивляло, было сложным, практически непосильным для его детского соображения.  

Он молчал некоторое время, видно было, что пытается осмыслить то, что только что узнал. Наконец, произнес: 

- Мама, так я не твой сын? И не папин? А ты мне не мама, что ли? 

- Сынок, я – твоя бабушка. А твоя мама – Нина. 

Вовка вспомнил эту Нину – тетку, которую видел несколько раз. Она была красивая, но какая-то… недобрая. А когда папа умер… то есть не папа, а дедушка, она тоже приезжала. И за столом запела, а мама… бабушка на нее заругалась. Потом эта тетя у него спрашивала: любит ли он свою маму. 

Значит, про нее мама… рассказывает, что родила она его, Вовку, и оставила, а мама с папой к себе забрали.  

Вовка пытался соединить звенья цепочки, которая вдруг, разом, рассыпалась, и оттого мальчику стало неспокойно, неуютно, зябко даже, несмотря на летнюю жару за окнами.  

До этого дня все было просто и понятно. Есть он, Вовка. Есть его мама. Был еще и папа, но он умер. Есть этот дом, куры во дворе, улица, деревня. Речка есть. Лес. Небо. Это все было привычным ему, виденным сотни раз. Это был его мир. И если что-то менялось в этом мире, то и эти перемены были понятны и объяснимы. Деревья в лесу пожелтели – наступила осень. Речку затянуло льдом – пришла зима. Мама купила цыплят по весне – значит, из них вырастут взрослые курочки и петухи. 

А теперь вдруг рушилась стройность этого привычного мира. Оказалось, что мама – никакая не мама. И папа – дедушка, а не папа. А какая-то чужая тетка, которую видел всего-то раза три, это – мама.  

Нет, решил он, его мама – вот эта, а не какая-то тетя Нина. Он знал все ее морщинки, что лучиками разбегались по широкому лицу. Все знакомо было в ней. Нос – как нос, глаза – обычно добрые, улыбающиеся, сейчас – на «мокром месте». Большие, в мозолях, с голубыми выпуклыми венами, руки все время что-то делают: лепят вареники, стирают, моют, гладят.... И пахнет от них таким родным – то ли пирогами с яблоками, то ли хлебом с вареньем… 

Она – его мама, и другой ему не надо, – поставил точку Вовка. Вот вырастет и будет сам заботиться о ней, и не бросит ее никогда. У нее сердце все время болит, ей нельзя волноваться – так говорила тетенька-врач, которая приезжала на скорой помощи.  

- Мам, ты – моя мама, никакая не тетя Нина, – и обнял, и спрятался на ее большой груди в цветастом халате. 

- Эх, Вовчик, горе ты мое… 

- Морковное? – улыбнулся мальчик. 

- Да уж, морковное, – улыбнулась и женщина.  

Потом они еще говорили. Мария Гавриловна сказала внуку, что он – уже большой, без пяти минут первоклассник, что ему придется теперь жить с мамой и учиться в школе в городе. Что на выходные будет забирать его к себе домой. Сказала, что мама Нина на самом деле его тоже любит и хочет, чтобы он жил вместе с ней. Сказала, да так ли оно было на самом деле, – в этом Мария Гавриловна сомневалась. Очень. 

Нина после встречи с матерью несколько дней сидела дома. На работе сказала, что отравилась чем-то, мол, отлежусь да выйду, отработаю потом. А сама… Заперлась в комнате, есть не готовила, не прибиралась, не умывалась... В зеркало даже не смотрелась. А когда взглянула нечаянно – испугалась: страшная, с кругами под глазами, волосы во все стороны. Ну прямо «красотка». 

Парни райцентровские ее так и звали когда-то: Красотка. А что – видная была, яркая, не чета одноклассницам, мышкам серым, выскочкам. Только и разговоров: контрольные, сочинения… А сами о пацанах мечтают, дурочки. Да если бы она захотела, тоже была бы отличницей – только не надо ей было этого. Уже тогда решила для себя, что женщине, для того чтобы устроиться в жизни хорошо, нужны не математика с литературой, а внешность. И ум, конечно. Внешность – имеется, не то что у этих зубрилок. И ума хватает. Славка вон не зря ее среди всех девчонок выделил.  

Нравился он ей, Славка этот. Ох, и нравился! Высокий, мускулистый, наглый. А красивый – вылитый Ален Делон. На танцах всегда приглашал ее, девки все завидовали, даже старше нее. Потом до интернатовского общежития провожал. Лапал, конечно. Целовались. Но большего Нина не позволяла – хотя и влюбленная была в Славку по уши. Мечтала, потом, как он отслужит в армии, замуж за него выйти.  

Дура наивная! Вот кто дурой оказалась, а не одноклассницы.  

Повестка в армию Славке почему-то пришла летом, а не весной – по спецнабору призвали. Отвальная, все как положено, музыка, портвейн рекой. Нина пить отказывалась – никогда до этого не пила. Шампанское в новый год – не в счет. Когда вышли с ним на улицу, подышать воздухом, Славка уговорил-таки девчонку глотнуть немного из бутылки, прихваченной с собой, – за то, мол, чтобы служба у него легко прошла. Нина выпила, потом еще раз… И – провал. Очнулась от боли в промежности, на грязном матрасе, брошенном прямо на земляной пол в полутемном подвале. Голая. Рядом – Славка стоит, улыбается и парням двум, дружкам своим, сидящим тут же, на ящиках, хвастает: 

- Надо же, целкой оказалась. Я-то думал, так – ломается, цену себе набивает. А ядреная, сучка! Парни, подходи, пока в себя не пришла. Толян, налей-ка ей еще. 

Нина попыталась встать, прикрывая руками груди, но свалилась – ноги подкашивались, а в голове стоял гул. Толян с Сергеем насильно влили ей в рот спиртного. Сопротивляться не было сил. 

Что было дальше – Нина помнит смутно. Только боль, отвращение и тошнота… 

Под утро Славка сам помог ей одеться, вывел на улицу. Толяна с Сергеем уже не было. На прощание Славка сказал: 

- Вякнешь кому хоть слово, парни и с твоей слепошарой сестрицей то же самое сделают. Да тебе и не поверит никто – ты же – сучка!  

И, будто оправдываясь: 

- А нечего было задницей вертеть да сиськи свои выставлять напоказ, сидела бы дома, дура, да географию учила… – плюнул, развернулся и пошел к своему дому. 

А Нина… Девушка проулками, задами огородов, опасаясь, что ее увидят, шла к реке. Там вошла в воду – прямо в платье и босоножках, дошла до глубины и… поплыла. Выбралась на песчаный берег островка посредине реки. Села, обхватив колени руками. Над рекой стоял туман, от воды шел пар, вставало солнце. И Нину трясло – от утренней прохлады, мокрой одежды и внутренней дрожи. В горле стоял ком, но слез не было. Так и сидела у воды, мокрая, дрожащая, с сухими пылающими глазами…  

Когда через месяц поняла, что беременна, даже не испугалась. Ей было уже все равно. Жизнь, казалось ей, закончилась там, в том грязном подвале. Она не стала рассказывать, что с ней случилось, никому. Мать не поняла бы, сказала б, что сама виновата. А отец... Ему и сказать такое стыдно. Да что он сделает? 

Когда стало заметно живот, отец, так и не узнав от дочери, от кого беременна, стал сам расспрашивать парней и девчонок в райцентре. Ну, девки, понятное дело, рады были, что эту гордячку так наказали. А парни, Толян с Серым, встретили отца и рассказали ему, что, мол, Нинка первая на шею всем парням вешалась, спала с кем ни попадя, и сама не знает, от кого беременна.  

Отец им поверил. Вернулся из райцентра чернее тучи, зашел в комнату дочери и сказал, как ударил: 

- Шлюха! 

Нина хотела возразить, рассказать, как было, что не виновата она, но отец и слушать не стал. Только повторил: 

- Шлюха! – и хлопнул дверью. 

Это было последнее, что она услышала от него.  

Нина не смогла простить этого отцу. Даже потом, после его смерти.  

Делать аборт было поздно. Но Нина уже решила: ребенка все равно не возьмет, оставит в роддоме. 

Потом роды, уговоры матери не оставлять ребенка. 

Боже, да она не смогла бы на руки его взять!  

Кормить отказалась сразу. Когда детей приносили для кормления, уходила в коридор, и ребенка так и уносили голодным. А Нина дождаться не могла, когда выпишут. Готова была в окно убежать, только бы не видеть этих счастливых сюсюкающих мамочек: «Утеньки-путеньки, какие глазки! А носик… Как на папочку похож…»  

На Нинку с презрением смотрели, знали, что отказную написала.  

Потом в город уехала, на фабрику устроилась. Первое время у тети Паши, сестры отца, жила, пока место в общежитии не выделили. Тетка кормила ее, ни о чем не расспрашивала. Видела, девчонке и так худо, перенесла что-то такое, что ее пожалеть надо, а не упрекать.  

Нина благодарна была тетке, что в душу не лезла. Ну и что кормила, конечно. Потом, с первой же получки, пришла к ней с большим тортом. Они пили чай, тетка Паша рассказывала смешные истории из своей длинной жизни, и Нина даже улыбалась, хотя, казалось, забыла навсегда, как это делается. У Прасковьи Андреевны отлегло от сердца: «Ну, все, теперь жить будет, раз улыбается. Только зарубка в душе и останется. Да и та затянется с годами. Время – лечит…» 

Когда от ТЕХ воспоминаний не саднило уже внутри так, как год назад, узнала от той же тети Паши, что ее «родители на старости лет сошли с ума – усыновили какого-то мальчонку». Поняла сразу – какого. «Ну, зачем, зачем они это сделали? Кто их просил?»  

Тетя Паша, будто услышав Нинины вопросы, ответила: 

- Нинуль, Таня – далеко, ты к родителям не ездишь – уж не знаю, что у вас там приключилось. Вот они и взяли мальца, чтобы пустоту заполнить. Так, наверное. Ты бы съездила, глянула на братца названого. 

Нину аж передернуло: надо же – «названый братец». Нет, ни за что!  

Но съездить все же пришлось, через год. Тогда и увидела первый раз своего сына. Неуклюжий, глазастый, уши торчком. То хвостиком за бабкой ходит: «Мама, мама…» То к отцу на руки просится… А потом пошел к ней, глазками луп-луп, и руки тянет.  

В груди у Нины екнуло что-то, вдруг захотелось взять малыша на руки. Она даже пошла ему навстречу. Но… перед глазами вдруг помутилось, в голове словно щелкнуло. Она увидела очертания ТОГО подвала, услышала голоса: «Берите ее, парни, она ваша». «Шлюха! Шлюха!» И снова: «Хороша сучка!» Потом плач упавшего ребенка – и потеряла сознание. 

Пришла в себя и, не слушая причитавшую около нее мать, собралась и тут же уехала. 

В следующий раз появилась дома года через три, на похоронах отца.  

Вовке тогда пять лет было. Выпила, интересно стало, знает он, что она его мать. Спросила даже, любит он ее или нет. А он смотрит так непонимающе. Да на бабку оглядывается.  

А теперь вот, оказывается, придется взять его к себе. Зачем, дура, согласилась. Да мать, как с ножом к горлу, «прокляну да прокляну». Нашла чем пугать… Да делать нечего, пацану все равно в школу надо.  

В августе Мария Гавриловна привезла Вовчика к Нине. Та встретила его настороженно, даже не улыбнулась. Показала: для сна – диван, для уроков – общий стол, вещички – на полку в шкаф. Вроде и все. 

Вовка осматривается, все ему любопытно, весь под новыми впечатлениями. Город, после их маленькой деревни и райцентра, в котором бывал несколько раз, показался большим, шумным. Столько машин сразу Вовка и не видел никогда.  

А эта тетя Нина смотрит на него как-то недобро. Ему совсем не хочется здесь оставаться. Но он дал слово маме. 

Остался.  

А Мария Гавриловна шла по улице на остановку автобуса, чтобы ехать домой, в деревню, и слезы бежали по ее лицу. Шла и ревела, даже люди оглядывались. Жалко было Вовчика так, что сердце вот-вот остановится.  

Видела: Нинка не рада сыну, словно стеной отгородилась, холодная, чужая совсем. Как-то Вовчику будет с ней? Ласки от нее вряд ли дождешься, так хоть бы не обижала мальчика.  

Не помнит, как до дому добралась. Переступила порог и рухнула – сердце. Хорошо, соседка следом зашла – узнать, как съездила в город. Тут же скорую, те – привели в чувство и – в больницу. Провалялась почти месяц, душой болея за Вовчика. Ведь обещала через неделю приехать, проведать, а сама…  

Как выписали – сразу к Нине. Вовчик-то рад, на шею кинулся, обнимает, спрашивает, отчего так долго не приезжала, ведь обещала. А как узнал, что болела, с укором, исподлобья на Нину глянул: почему не сказала, почему в больницу к маме не ездили. Та только плечами повела, хватает, мол, мне и без того забот. Вот еще ты на мою голову свалился… 

Марии Гавриловне сразу же захотелось забрать Вовчика домой, а там – будь что будет… Но одернула себя: а как же школа? Неучем останется, что ли? Да и Вова сказал, когда мать вышла из комнаты: 

- Мама, ты не плачь, а то снова сердце заболит. Мне тут… хорошо, – пересилил себя. – Я с ребятами подружился во дворе. И учительница в школе добрая. 

Вот так и стал Вовчик жить с матерью. Худо ли бедно – потихоньку привыкли друг к другу, притерлись. Вовчик старался не причинять беспокойства тете Нине, старательно учился, уроки делал на продленке. Нина какой-то особой заботой о сыне себя не утруждала. Сама питалась в фабричной столовой, Вовка ел в школе. А на завтрак и ужин обычно бывали бутерброды с дешевой соевой колбасой.  

Но Вовка не жаловался. Чего ему недоставало, так это общения, но с тетей Ниной не поговоришь, отмахивалась от него как от назойливой мухи. Или взглядывала с такой холодностью, что Вовка умолкал, напуганный этим недобрым взглядом. 

Зато мама слушала рассказы Вовчика о школе, друзьях, удивляясь и ахая, смеясь, радуясь его успехам. Она теперь жила от приезда до приезда Вовчика. Ждала, наготавливала ему его любимых кушаний. Словом, был он светом в окошке в череде долгих ее одиноких дней. 

В первый раз Вовчик приехал к ней сам, в неурочный час, когда девять исполнилось. Он был испуган, в слезах:  

- Мама, за что она меня? Ребята на улице дразнят меня… подкидышем, что нет у меня папки. Я и спросил у тети Нины… – осекся, – у мамы, кто мой папа. Она очень рассердилась и сказала, что я… ублюдок, – произнес он через силу, – и замахнулась на меня, ударить хотела. А я убежал. Мама, за что она меня? 

Мария Гавриловна, конечно, возмутилась: как можно такое сказать своему ребенку только за то, что мальчишка захотел узнать об отце. 

Поговорила после той истории с Нинкой серьезно, отругала. Та, набычившись, слушала, а в ответ одно: ты ничего не знаешь, ничего не знаешь… 

Так и не поняла Мария Гавриловна, о чем это она не знает. Может, чего и не знает, конечно, но, что так с ребенком обращаться нельзя, – знает точно. Так и сказала.  

Потом эти внезапные появления Вовчика стали повторяться периодически, по разным поводам, и Мария Гавриловна теперь ложилась спать в тревоге, прислушиваясь, невольно ожидая стука в дверь.  

Такого, как этой ночью. 

Нет, терпения не осталось, сколько же она еще будет обижать пацана?! Ведь до чего дошло? Вовчик, раньше такой жизнерадостный, замыкаться стал в себе, всё думает о чем-то своем, думает, как старичок какой... И мысли, по всему видать, невеселые, ой невеселые…  

Всё, пора поставить уже точку, сказать ей, какая она есть никудышная, без сердца и совести, мать, да и забрать Вовчика домой. Лучше в райцентре будет учиться, а жить в тамошнем интернате. Всё поближе к дому.  

Решено – сделано.  

На следующий день поехала Мария Гавриловна с Вовчиком в город. Нинка оказалась дома, на работу – во вторую смену. Ни «здрасьте», ни «проходите», только сквозь зубы: «Явился!» 

Бабушка отправила Вовку погулять: «Ступай, сынок, нам поговорить надо, не для твоих это ушей». Закрыла за ним дверь. 

- Нина, вот разъясни мне, может, я, старая глупая женщина, чего не понимаю? За что ты не любишь сына? Что он сделал тебе такого, что ты его обижаешь, руку на него поднимаешь? Я-то ведь знаю, Вовка – золотой ребенок. Не проказник, не лентяй. Шустрый, как и все дети, – так это разве ж беда? Ты вот росла без забот, – Нина хотела что-то возразить. – Нет, ты послушай мать! Все что ты ни просила, покупали. По дому помочь – не допроситься было принцессу. Отец любил тебя, баловал без меры, вот и выросла в эгоистку, ни о ком, кроме себя не думала никогда. 

Нина закурила, чего никогда раньше при матери не делала.  

Помолчала. 

- Любил, говоришь, баловал? – спросила вдруг. – Может, и баловал. Но не любил, если предал, не поверил мне… Я никогда не прощу ему этого. 

Мать непонимающе смотрела на дочь: к чему она клонит. 

- Помнишь, когда я… забеременела… 

Еще бы она не помнила. Чуть тогда с ума не сошла, девке 17, школу еще не закончила, и вдруг брюхатая. Вот стыдоба-то! 

- Тогда отец и слушать не стал, почему да от кого. Сделал свой вывод: шалава! 

Нина, не докурив сигареты, затушила ее. Машинально взяла другую, но не закурила. Повертела в руках, потом, словно вспомнив что-то, смяла ее так, что табак просыпался на стол.  

- А ведь я была девочкой до… ну, до того случая… 

Мать слушала молча, не перебивая.  

- Помнишь Славку Андреева? Сына Елизаветы Петровны, завуча. 

Да, конечно, Мария Гавриловна помнила этого парня. Симпатичный такой, на какого-то артиста похож. Думала еще, вот погибель девичья, скольких дурочек перепортит. Потом его вроде в пьяной драке убили. Жалко было парня, а еще больше – его мать. 

- Я любила его. Мне так казалось тогда. Да все девчонки в школе влюблены были в него. А он – меня выбрал. Меня! Я же думала, что и он меня любит. Мечтала, что когда вернется из армии, поженимся. И до себя не допускала, для него же себя и берегла. 

Мать слушала Нину, затаив дыхание.  

- Дура, какая же я была наивная дура! – Нина произнесла это жестко, словно не про себя говорила. – Нашла для кого беречь невинность! Отблагодарил за преданность, нечего сказать… 

Мария Гавриловна начала догадываться, о чем это дочь, но боялась поверить.  

- Да, да… именно Андреев да еще два его дружка тогда меня… в подвале… А Славка потом еще и пригрозил: мол, расскажу если кому, они и с Танькой то же сделают…  

Мать все еще не верила. Может, сама согласилась? Ну не мог сын такой уважаемой женщины, завуча, пойти на такое. 

- Да как же это случилось? Когда? 

- На отвальной Славкиной… Он опоил меня, добавил какой-то гадости. А может, просто подмешал водки в вино. Много ли мне надо было? Я ведь не пила тогда совсем. 

Нина замолчала, а мать ждала продолжения рассказа дочери. 

- Я жить не хотела, думала, утоплюсь. Но… живу, как видишь. 

Нина сидела с неестественно прямой спиной, глядя задумчиво в окно. Там, во дворе, шелестел желтыми солнечными листьями раскидистый клен. Плыли, гонимые ветром, облака. Сочные краски осени были гармоничны и спокойны. 

- Когда поняла, что беременна, не знала, что делать, с кем посоветоваться. Девчонки меня ненавидели. Парни – считали шалавой. Ты не поняла бы, хоть и мать. У нас же, мама, не Танька слепая, а ты. Живешь, словно сквозь розовые очки на свет смотришь. Все для тебя хорошие. «Если к людям с добром, то и они к тебе так же»… Как же, теперь говорят по-другому: не делай добра, не наживешь и зла.  

Ну, пришла бы я к тебе. Рассказала, и что? Уверена, ты бы сказала, что я сама виновата, что не с тем гуляла. И заставила бы сделать аборт. 

А Мария Гавриловна вспомнила: тогда ведь так и подумала про дочь – сама, мол, виновата, вертихвостка. «Верно говорят: не суди, да не судим будешь! А я – осудила…» 

- А отец… Он поверил брехне обо мне, сплетням.  

Закурила снова. 

- Я, когда смотрю на Вовку, вижу всегда тот подвал, тех уродов, что жизнь мою сломали. Мне кажется, он на всех троих похож. Мне выть хочется, крушить всё, а Вовку… порой придушить его охота. Не могу я его полюбить, мама, не-мо-гу! – произнесла она по слогам, громко и протяжно. – Это все равно, что полюбить тех ублюдков… 

- Нина, но разве Вовка виноват… – начала мать, но тут за дверью раздался грохот упавшего таза, потом топот ног и стук хлопнувшей двери.  

Мать с дочерью переглянулись. 

Вовчик! Он слышал разговор. Что он услышал? Видимо, достаточно, что стремглав бросился вон. 

Нинка выскочила на улицу – в легком халате, тапках. Следом за ней, держась за грудь, тяжело дыша, Мария Гавриловна.  

- Вовчик, сынок! – кричала она вслед внуку. – Остановись! Куда ты?  

Но мальчишка мчался вперед, не разбирая дороги, не видя ни домов, ни людей, не зная, куда бежать, зачем… 

Бежал, а в голове стучало: ублюдок, ублюдок… 

А позади голоса матери и Нины: «Вовчик! Вовка!» 

Река, словно ожидая его, вынесла навстречу ему свое полноводное стылое тело. Он добежал до моста, до самой его середины, стал подниматься на перила. Ветер рвал его курточку, свистел в ушах, унося крики: «Вовка, не надо! Сынок, остановись!» 

Нина, словно безумная, бежала уже босая, полы халата и распущенные волосы трепал ветер. Она старалась не терять из виду Вовку, который уже добрался до моста, и, неверующая, молила: «Спаси моего сына! Спаси, если ты есть!»  

А Мария Гавриловна давно отстала, обессилев, осела прямо на камни от боли, сжимавшей грудь, и только шептала охрипшим от крика голосом: 

- Вовчик… сынок… не надо… 

Мальчишка почти вскарабкался на самый верх высоких перил, встал на них, держась за толстый металлический трос, и замер там. 

Нина взбежала, наконец, на мост, задыхаясь от бега.  

Когда мальчишка забрался на перила, она закричала: 

- Вовка, сынок, не надо! Не смей! 

Вовчик, стоя на решетке ограждения моста, посмотрел назад – на подбегавшую босую мать, бабушку, которая сидела на берегу, на деревья и дома, выпрямился, не отпуская железного троса из рук. В мозгу пульсировало: «Ублюдок! Не могу я его полюбить…» Он глянул на бурлящую под мостом воду, услышал испугавшее его «не смей», резко оглянулся и, не удержавшись, сорвался вниз… Он падал, беспорядочно размахивая руками и ногами, словно стараясь ухватиться… за воздух, а ветер разнес по реке его крик:  

- Ма-ма!.. 

Нина – на миг – оцепенела. Она словно увидела замедленные кадры: мальчик на мосту, прощальный взгляд, падение и крик. Но уже через мгновенье сама залезла на перила и… прыгнула следом: 

- Вовка, держись! 

- Сынок, одного хочу. Хоть и грешно, умереть побыстрее бы, – сказал пациент-старичок и посмотрел на Дмитрия Николаевича черными глубокими глазами. 

- Ничего не понимаю, анализы вроде у вас хорошие. Расскажите еще раз, что у вас болит? – врач пожал плечами. 

- Да вот в груди что-то сжимает, да когда поднимаюсь, ног под собой не чувствую, – старичок погладил окладистую серебряную бороду. 

- Давайте, я вас еще на рентген отправлю. 

- Вы бы лучше с Богом меня отпустили, далеко возвращаться мне. 

- А зачем вы пришли тогда? 

- Так старость быстрее коротается. 

- Странный вы, лучше сходите, я вас подожду, чтобы в другой раз вам к нам не идти. 

Старичок закашлялся, взял направление и медленно вышел из кабинета. 

Дмитрий Николаевич вздохнул, снял очки и потер усталые глаза. Затем он обвел глазами помещение. Привычная картина: крашеные стены, старенький темный стол, напротив вплотную придвинутый такой же стол медсестры и сама медсестра, трухлявый линолеум, кушетка с чистым бельем, зеркало, умывальник. Все обычно, но вместе с тем что-то не так. 

В кабинет никто не заходил. Дмитрий Николаевич встал, потянулся. Подошел к окну и погрузился в себя. 

Профессия врача всегда смущала Дмитрия Николаевича. Он не знал, почему выбрал ее, какое место он занимает в ней, и наоборот – она в нем. Хотелось всегда большего, запредельного. Удивлять и восхищать других. Стать дизайнером, художников, актером – все равно, лишь бы не мокнуть в этом городе и не плесневеть. 

Нескончаемый поток пациентов вытеснял такие мысли днем, но вечером они накатывали с новой силой. Дмитрий Николаевич понимал, что ему не стать ни дизайнером, ни художником. Ну, а все-таки... Все-таки хотелось. И уйти от этого было невозможно. Он тысячу раз устанавливал на компьютер необходимые программы, покупал краски и кисти, но затем удалял и выкидывал все. Он ходил кругами вокруг себя, наматывал сотни километров. И все тщетно. Время от времени его атаковала хандра. В такие дни он мало ел, сидел вечерами в своей крохотной однокомнатной квартирке и много курил. На работе был роботом, прикладывал стетоскоп к чьим-то телам, спрашивал, выписывал рецепты и тупо смотрел за окно. 

В свои 32 Дмитрий Николаевич оставался холостяком. Впрочем, он не сильно переживал по этому поводу. Последние вулканические чувства любви посетили его лет пять назад и чуть не разорвали пополам. Он любил замужнюю женщину, которая не любила его. Она жила между. Ни Дмитрий Николаевич, ни муж не интересовали ее больше, чем она сама себя. Через год Дмитрий Николаевич истратил все свои чувства. Не было сцен и каких-либо объяснений. Он просто стер ее номер телефона из записной книжки своего мобильника и не отвечал на незнакомые звонки. Со временем он стал все меньше думать о бывшей возлюбленной и в последние годы улыбался, когда вспоминал, какие глупости ей говорил. 

Взлетная полоса закончилась. Дмитрий Николаевич все реже пытался изменить себя. Его дни копировали друг друга и откладывались в архивах памяти как один. Пациент приходил через неделю, а ему казалось – на следующий день, по телевизору показывали футбол, и он заранее знал, что наши проиграют. Деревянные рамы на балконе темнели, темнели и тяжелели и его мысли. Они не кидались в голове, а медленно катались где-то внизу. 

За тем, что находилось за взлетной полосой, знать не хотелось. Лень, да и зачем? 

В дверь постучали. Вошел старичок после рентгена. Дмитрий Николаевич взял снимок и посмотрел на свет. Затем он сел и стал что-то писать и объяснять старичку, какие нужно купить лекарства. Старичок кивал и постоянно благодарил. 

- Спасибо за внимание к чужой старости, – сказал старичок, медленно поднимаясь со стула. – Я бы не знал, что дома делать. А тут поговорил, как-то веселее стало. И умирать не хочется, когда знаешь, что рядом живут такие люди. 

Дмитрий Николаевич покраснел. Он впервые в жизни почувствовал свою нужность по-настоящему. Когда старичок ушел, он снова подошел к окну. Густые сумерки почти превратились в темень. Зато зажглись фонари и осенний дождь был какой-то не такой, как с утра, не беспросветный. И работа участкового врача в провинциальном городе перестала казаться нескончаемым наказанием за непонятную провинность. Хандра отступила, свернула пожитки и покинула захваченную территорию. Дмитрию Николаевичу даже подумалось, что молодая медсестра всегда смотрела на него с нежностью. Кто знает, может быть и так. 

Ворота были закрыты на засов – я дернула железное кольцо, дверь не поддавалась, пришлось лезть через высокий забор. Забыла, как это делается, хоть бы не рухнул…  

Во дворе запустение, столбы покосились, доски прогнили, позеленели. Тмин, который мы с папой сеяли в углу, чтобы добавлять в маринады, разросся по всей ограде. У забора чернела собачья будка, рядом валялась погнутая кастрюлька. Папа однажды разозлился – ругал меня, когда я ушла за молоком к тете Вале и пропала на целые сутки, помнишь? – и швырнул кастрюлю в березу, пришлось отдать ее Жульке.  

На двери замок, все стекла целые. Странно, никто не пробовал забраться внутрь, там же столько полезных вещей – телевизор «Рекорд», к примеру. Или старый проигрыватель с кучей пластинок. Впрочем, деревенские жители всегда обходили наш дом стороной.  

Папочка, я тебя очень люблю.  

Я потянулась к карнизу, нащупала узкую щель и достала ключ, холодный и гладкий, ни пятнышка ржавчины. Несколько секунд вертела в руках, задумалась, и наконец, сунув в скважину, распахнула дверь, быстро прошла через сени в дом.  

Комнаты закрыты, в коридоре темно и непривычно тихо. Вдруг стало трудно дышать, ноги ослабли, и я резко выбросила руку в сторону, уперлась ладонью в холодную гладкую поверхность. 

– Ты очень красивая, – говорил папа у этого зеркала, колдуя расческой. – У тебя красивые волосы.  

Я таращила глаза из-под огромных очков, пожимала острым плечом в рваной майке.  

– У меня ноги худые. Красивая – это Танька Иванова. Ой, больно, не дери ты так!  

– Тише, тише, крошка, – папа поцеловал меня в волосы. – Наклони-ка голову… Вот так. Зато когда твоя Танька вырастет, перестанет проходить в двери, а ты у меня будешь стройная.  

– Папа, – проныла я. – У меня нос большой…  

– У меня тоже. Ты же моя дочь!  

– Нет, у тебя не такой большой…  

– Просто у тебя личико маленькое. Как у куколки, – папа ущипнул меня за нос и перекинул косу через плечо. – Ну все, беги одеваться!  

Я сидела на корточках в темном коридоре, опустив голову на руки. Я не думала, что возвращаться бывает так трудно. 

* * * 

Папа всегда боялся этого. Ухмылялся, когда я, собираясь в магазин, меняла тельняшку с заплатами на модный оранжевый свитер, грустно смотрел, как вместо рваных кед надевала туфли с узкими носами. Я становилась взрослой.  

Каждый вечер я ждала темноты, сжавшись в комок под одеялом, в джинсах и куртке, кеды ждали под тумбочкой. Папа кряхтел и покашливал в кухне, сморкался и чихал в ванной, ворочался и сопел в спальне, потом становилось тихо. Я на цыпочках шла к тумбе, завязывала шнурки на кедах. Щелкала выключателем, подавая условные сигналы, звенела стеклом, выползая в форточку.  

Темнота была ужасающе притягательной. Я лезла, дрожа от страха, нетерпения и свежего ночного воздуха. Тогда мы купались в теплой после жаркого дня реке, фотографировали Луну над черным лесом, жгли костер и кидались печеной картошкой.  

Он сидел на краю кровати, сгорбившись. Потом шлепал в нелепых трусах с корабликами на кухню выпить стакан воды. Открывал по дороге дверь в мою комнату, смотрел на пустую кровать, трогал скомканные простыни, и снова уходил, опустив голову.  

Папа доставал из холодильника водку, резал малосольные огурцы на тарелку. Садился за стол с газетой в руках, нацеплял очки с одной дужкой на нос и моргал увеличенными глазами. Вписывал буквы в кроссворд, капал огуречным рассолом на газету. Буквы ползли в разные стороны, превращаясь в чернильных каракатиц.  

Он шел спать, когда первый луч золотил крыши сараев, незадолго до этого мы покрыли их новой жестью. Тогда я прыгала по деревянной лестнице с молотком и банкой гвоздей, оступилась, разодрала коленку. Папа нес меня в дом на руках, а я орала так, что сбежались соседи. Он посадил меня на табурет, обработал рану зеленкой, перевязал на зависть любой медсестре. Я тихонько скулила, а он теребил узелок бинта и приговаривал: «Как с гуся вода, так и с Катеньки вся худоба».  

Папа вздрагивал и просыпался, когда я с чувством победы лезла обратно в форточку, уставшая, счастливая. Только во второй половине дня начинала потягиваться в постели, лениво отгоняя солнечного зайца, а потом, виновато озираясь, кралась в ванную. Он ни разу не упрекнул меня.  

Маму я помню плохо. Наверное, не помню совсем, путаю папины рассказы с тем, что знаю сама. Раз в год мы отмечали день ее рождения с тортом и шампанским, папа никогда не говорил о смерти. В родительскую субботу приходила тетя Валя и брала меня с собой на кладбище. Мы красили ограду в голубой цвет, сажали ирисы, папа не ходил с нами. Однажды я застала его там в одиночестве на скамейке, он спешно собрался и ушел, пряча взгляд.  

Я никогда не жалела, что у меня нет мамы, сестры или брата – папа был всем. Помогал готовить уроки, покупал платья, играл со мной в куклы. А еще брал на охоту, учил приемам каратэ и показывал, как попасть ножом в дерево с пяти метров.  

До сих пор не могу забыть, как папа укрывает меня одеялом после сказки о загадочных мобриках. Я трусь щекой о его щетину, и мурашки бегут от затылка по позвоночнику куда-то вниз.  

А однажды у нас в школе был новогодняя вечеринка с дискотекой, я не хотела идти, потому что не умела танцевать. Папа увидел, что я сижу дома грустная, включил кассету с Жанной Агузаровой и стал учить меня рок-н-роллу. Потом все смеялись, потому что я прыгала, как коза, а надо было переминаться с ноги на ногу. Но мне казалось, я танцую лучше всех, ведь этому меня научил папа.  

Мне было лет шесть, когда он взял меня в командировку в город, до этого я никогда не была в городе. Так хотелось увидеть многоэтажки, я думала, это живые существа – вот-вот взлетят вверх! – и светофоры-инопланетяне – красный глаз, желтый нос, зеленый рот, большая голова на тонком тельце… Мы ночевали в гостинице, а утром опоздали на самолет. Тогда папа повел меня в кафе «Сказка», где я объелась фруктовым мороженым, потом в стереокино на фильм про пингвинов, где уснула с непривычки, потом в цирк, там были гимнасты и дрессированные тигры. Я разревелась, когда рыжий клоун вытащил меня на арену для фокуса, а папа увел меня и долго успокаивал. До сих пор боюсь клоунов.  

Второй раз я оказалась в городе, когда лежала в больнице. В бинтах, в зеленке, в огромных очках. Тайком читала книжки про могикан, писала письма папе, пыталась сбежать. В третий раз приехала на курсы по биологии, хотела стать врачом. Папа отпустил меня одну, учиться самостоятельности. Сначала было страшно. Я думала, автобусы ездят беспорядочно, туда-сюда, и когда открыла, что есть определенные маршруты и можно просто смотреть на таблички, счастью моему не было предела. В общежитии ни с кем не знакомилась, все сидела в углу на кровати, над книжками, скучала по папе. Девчонки сами заговорили со мной, сказали, что ужасно выгляжу, потащили в магазин. В новой одежде было так неуютно, а после парикмахерской я не узнала себя в зеркале – испуганный темноглазый зверек, волосы торчат в разные стороны.  

Папа встречал меня на вокзале – счастливый, когда заметил приближение автобуса, встревоженный, когда искал меня глазами среди пассажиров, удивленный, когда с трудом узнал в девушке в бордовом пальто свою маленькую дочь.  

В тот день мы до поздней ночи сидели в кухне с цветочными занавесками.  

– Апрель, дочь, – папа дымил «Примой» у открытой печи, обстругивал бересту с поленьев. – Что думаешь в мае делать?  

Я пялилась в потолок, качаясь на стуле.  

– Ну, пап… как обычно – грядки складывать, сажать все надо. Потом последний звонок, экзамены…  

– Хе-хе-хе, дочь… Экзамены ты сдашь хорошо, ты же умница, – папа подмигнул мне, сверкнул золотыми зубами. Я смутилась, тряхнула волосами, стала подворачивать край новых джинсов. – Поедешь учиться, забудешь меня…  

– Пап, нет, как же я забуду, – обиделась, обхватила колени, спрятала лицо. – Ты же знаешь, у меня нет никого, кроме тебя.  

– Забудешь… Ты и сейчас уже изменилась – подружки, новые впечатления, другая жизнь. Я буду совсем-совсем не нужен. Старая новогодняя елка.  

– Ты всегда нужен, пап. Я хочу, чтоб ты был рядом. А ты можешь жить со мной в городе?  

– Нет, дочь. Куда я без леса? Без бани, без Жульки? Да и менять что-то так трудно, тяжел я стал на подъем в последнее время. С каждым годом весна все короче и короче… – он складывал дрова в печку, чиркал спичкой по коробке. – Такие долгие осени, все холоднее и пасмурнее.  

– И ты вот так легко отпускаешь меня? Пап, я умирала без тебя эти две недели. Подружки все глупые, говорят только о тряпках и мальчиках. Бруснику от клюквы не отличают! Заячьи следы только на картинках видели! – я готова была расплакаться. Подпрыгнула со стула, села возле папы на пол, обняла за ноги. – Пап, давай я останусь с тобой, нам же так хорошо вдвоем, будем выращивать кур, картошку копать – все как обычно…  

– Хе-хе-хе, глупыш… – потрепал по голове, вздохнул. – А кто говорил, что хочет быть врачом? Этому ведь учиться надо. Ты такая юная. Надо открывать мир, смотреть, как другие живут.  

– Папуля, пап… – я уже рыдала во весь голос. – Не хочу никуда ехать, мне с тобой хорошо… ну пап…  

Папа унес меня в постель, неумело спел колыбельную, тихо-тихо...  

Мы посадили картошку, прошел выпускной, я складывала вещи, чтобы ехать на экзамены. Книжки, тетради в сумку, папину фотографию в кошелек. Вытащила из шкафа трубку на память – все равно он их теряет каждый месяц – набила табаком, попробовала затянуться. Жулька громко залаяла во дворе, и пока я думала, куда спрятать, вбежала тетя Валя, в домашнем халате и в тапочках:  

– Ой, скорее в больницу… Отца лесиной ударило!  

Трубка выпала и покатилась по полу, внутри все обмерло. Тетя Валя схватила меня за руку, куда-то потащила.  

– Подождите, – кричала и отбивалась я, – надо хоть гостинцев положить, в больнице ведь кормят плохо, он же голодный!  

– Какое там! – волокла меня за собой через двор тетя Валя. – Хоть бы выжил, а уж неделю-то точно есть не сможет.  

– А-а-а – закричала я и села на землю.  

– Да скорее ты, хоть на живого посмотришь, а то ведь Богу душу отдаст – не успеешь! – подливала масла в огонь тетя Валя, и мы уже наперегонки бежали в больницу.  

Папу поместили в реанимацию, нас долго не хотели пускать, но тетя Валя подключила связи, и я в белом халате поднялась наверх.  

Папа лежал на столе под белой простыней, на лице кислородная маска, волосы слиплись на лбу. Потрогала пятки – горячие. Мне показалось, он улыбнулся. Папа всегда боялся щекотки.  

Я несколько раз обошла стол. В соседней палате шумно, целая бригада врачей, прилетевших на вертолете из города, спасала какого-то старичка, сбитого машиной, а мой папа лежит тут совсем один, забытый и никому не нужный. Я посмотрела в окно на маленьких человечков с тяпками, на крыши деревянных избушек, на машину с красным крестом в больничном дворе, и подумала, так ли это нужно – быть врачом. Может, есть куда более полезные занятия.  

На третий день папа пришел в сознание, но не мог говорить. Через неделю перевели в обычную палату, и вскоре я забрала его домой. Пришлось кормить из ложечки, как маленького ребенка, супами и кашками. Он все порывался встать, бродил в мое отсутствие по комнатам на слабых ногах, но я ругала его и укладывала в постель.  

– Баю, баюшки, баю, не ложися на краю… А-а-а, а-а-а… – пела я в темной комнате, сжав ладонями его морщинистую руку.  

Мы поменялись местами. Теперь, как он когда-то, я читала ему книжки вслух, не зная, понимает ли, меняла рубашки и трусы, целовала на ночь. Он смотрел на меня жалобно, как виноватый котенок, а когда я разрешила вставать с постели, стал ходить за мной по пятам, все пытаясь что-то сказать. Я не жалела, что не поехала учиться, мне казалось, спасти одного человека важнее, чем тысячу, как если бы я стала врачом. Тем более это мой папа.  

Картошку мы копали с тетей Валей, а к середине осени папа стал чувствовать себя настолько хорошо, что сам зарезал свиней, мы тогда долго искали паяльную лампу и возились с разделкой мяса. Говорить он по-прежнему не мог. До сих пор храню записки с его каракулями: «Катя, купи спички», «Достань мои валенки с чердака».  

Когда первый снег припорошил дома и деревья, мы надели резиновые сапоги и пошли в лес на прогулку. Бродили по заснеженным лужайкам, приминая старую траву, и длинные цепочки следов петлями тянулись от нас к самому дому. Папа вел меня за руку по каким-то ему одному известным тропам, показывая то гнездо на дереве, то белку, то огромный червивый гриб. Он смеялся и обнимал меня, я радовалась вместе с ним, как будто видела все впервые.  

В декабре мы мастерили игрушки на елку. Я купила цветной бумаги и книжку «Оригами», мы складывали самые сложные фигуры. Папа сделал желто-синюю цаплю с длинной шеей и тонким клювом; у меня после долгих усилий получился, наконец, фиолетовый шар в серебристой кубической рамке. На Новый Год папа принес из леса мягкую пахучую пихту, я готовила «ежиков» в белом соусе, протирала хрустальные бокалы, расставляла салатницы, резала сладкие апельсины. Тетя Валя забежала поздравить нас с праздником, а в двенадцать часов мы с папой открыли шампанское.  

Долгими январскими вечерами я стучала спицами, сидя на ковре среди разноцветных клубков – связала несколько пар носков, варежек и теплый свитер для папы. Папа читал книжки об оружии, смотрел новости по телевизору и разгадывал кроссворды.  

В феврале мы катались на лыжах. Папа натирал их мазью, гладил утюгом, и мы шли к лыжне, прокалывая подстывший снег палками. Помню воздух, колючий и чистый, яркое-яркое солнце, шуршанье болоньевых курток. Возвращались с прогулки замерзшие, усталые. Вытирали сопли, дышали в большие кружки с горячим чаем.  

Весной начались обычные хлопоты – огород, хозяйство. Я совсем забыла, что собиралась когда-то стать врачом. Мы с папой настолько срослись, что иную жизнь представить было невозможно. Мне не хотелось бросать его, в наших отношениях действительно была гармония… пока не появился Кролик. Мой Кролик, который умеет ходить на руках, надувает шары из жвачки размером с голову и знает миллион смешных историй.  

В тот день я красила ворота, солнце уже клонилось к горизонту. Я отошла к дороге с кистью и ведерком краски в руках полюбоваться на свое творение. Пятилась, пятилась и столкнулась с ним. Он схватил меня за шиворот: «Куда прешь, парень?!» Я рассердилась, но увидев его передние зубы, чуть не подавилась от смеха: «Не твое дело, Кролик». Он отвесил мне подзатыльник, а я в долгу не осталась, измазала зеленой краской его штаны, рубашку и лицо. Он потащил меня в дом, я упиралась и так и норовила пнуть его. В дверях нас встретил папа, который сразу все понял и сделал мне знак рукой. Я молча удалилась, а папа мычал, пытаясь что-то объяснить ему, потом они вместе ушли. Наутро все сладкое в доме было спрятано, и сколько я ни кричала, сколько ни топала ногами, папа даже не думал класть шоколадные конфеты обратно в вазочки.  

Три дня я строила план мести. Выследила, как он с Викой с соседней улицы шел к беседке в школьный сад, подслушивала через стенку их глупые разговоры, а когда повисла многозначительная пауза, бросила дохлую крысу сквозь решетчатое окно. Вика заверещала, а я легко перемахнула через забор и дала деру по проселочной дороге в сторону старой фермы. Кролик не отставал, и когда я поняла, что он гонит меня к реке, соображать было уже поздно. Я остановилась на берегу – ни моста, ни брода поблизости не было – скинула кеды и короткие штаны, прыгнула в воду, на махах поплыла на другой берег.  

Кролик схватил меня за волосы где-то на середине реки, я барахталась и умоляла отпустить, но он одной рукой греб сильнее, чем я руками и ногами одновременно. Я боялась выходить на берег, он тащил меня из воды и пыхтел, что оторвет паразиту яйца. Я тряслась от холода, мокрая ткань прилипла к телу, с носа и подбородка капала вода. Он недоверчиво посмотрел на мою рубашку и тонкие ноги, я расплакалась. Подал мне штаны, еле сдерживая смех, и вот мы уже идем в деревню, знакомимся, болтаем.  

На следующий день Кролик пришел сам. Папа носил воду из колодца, я чистила картошку в кухне и горланила песни. Я жутко сконфузилась, когда он вошел, постучавшись.  

– Привет, Катюша, – и зубы, такие смешные, показывает.  

– Привет, – я все пыталась спрятать грязные ноги под табуретку. – Отстирал штаны?  

– Да нет, это новые, – пошевелил руками в карманах, стал рассматривать беленую печь.  

– Футболка клевая, – кожура получалась длинная, закручивалась в спирали.  

– Спасибо. Не хочешь прогуляться?  

– Тебе не стремно со мной?  

– Нет. Я в лесу никогда толком не был. Покажешь?  

– Ага.  

– Пойдем.  

– Ты что, в этом собрался идти?  

– А что?!  

Я стала хохотать, а Кролик обиделся. Как ему, городскому мальчику, объяснить, что в лесу высокая трава, мокро, и туда не ходят в белых брюках? Я достала старые папины штаны и брезентовую куртку, нашла на чердаке галоши и мы пошли в лес. Папа провожал нас глазами, стоя у колодца с ведрами, прищурившись. Я помахала ему рукой.  

Кролик заглядывался на корявые ели, росшие вдоль озерца, на гнезда в березовых ветках, на полевые цветы на лужайке. Подарил мне букетик, рассказал кучу историй о дальних странах, где уже побывал, о море. Я ведь никогда не была на море, только в книжках читала. Слушала, зачарованная.  

Потом были велосипедные прогулки. Пару раз я находила свой велик с проколотым колесом – заклеивала, накачивала насосом. Позже я догадалась, что это был папа. Однажды он преградил мне путь в воротах, когда я собиралась гулять с Кроликом. Я хотела обойти, но он сложил руки крестом и сердито посмотрел на меня – так закончились наши встречи.  

Тогда я под любым предлогом пыталась сбежать из дома, но папа строго следил за мной. Я плакала, старалась убедить его в том, что не прав, но он не слушал. И лишь на третий день пришла тетя Валя и забрала меня, чтобы отдать молоко. По дороге домой я свернула на другую улицу и побежала прямо к дому бабушки Кролика, он помогал тогда ей перекладывать поленницу во дворе. Увидев меня, обнял, испуганно стал расспрашивать. В тот день я домой не вернулась, а когда пришла, папа сидел на кухне пьяный с красными глазами и громко матерился, еле ворочая языком.  

– Папа, ты говоришь?!  

– Твою мать, ты где шляешься? – стукнул кулаком по столу.  

– Папа… – еле успела увернуться от табуретки.  

На следующий день он робко просил прощения, но сказал, что не хочет, чтобы я гуляла с Кроликом, что он не тот человек, и вообще городской, поиграет и бросит.  

Мы стали встречаться по ночам в той самой беседке в школьном саду, где я бросила в Кролика дохлую крысу. Каждый вечер я выползала в форточку, папа делал вид, что ничего не замечает. Кролик уговаривал меня уехать с ним в город, учиться, а я объясняла, что не могу оставить папу.  

Однажды ночью я не смогла открыть форточку – она была заколочена. Папы в доме не было, я хотела выйти во двор, но дверь оказалась заперта. Ходила из угла в угол, включила телевизор, пробовала почитать – минуты тянулись так медленно. Папа появился в пять утра, молча прошел в кухню и выпил сразу стакан водки. Так же молча ушел спать.  

Я побежала в беседку, но Кролика там, конечно, не было. Не было ни на следующий день, ни на третий. Его бабушка сказала, что он внезапно собрался в город, какие-то срочные дела. Адрес не дала, потеряла бумажку.  

Мой домашний арест был снят, а я не знала куда деться. Бесцельно слонялась по местам, где мы раньше гуляли, сутками сидела в углу комнаты, уставившись в потолок, по ночам ходила к реке.  

Папа расстраивался, ходил угрюмый. Уговаривал поесть, рассказывал анекдоты. Но я уже знала их все наизусть, и есть мне совсем не хотелось.  

После недели мучений я совсем ослабла и с трудом поднималась с кровати. Папа сказал, что ему надо ехать на дальний участок в тайгу и попросил тетю Валю поухаживать за мной. Больше я его никогда не видела.  

Тетя Валя вбежала в комнату с воплями. В ушах зазвенело, глазам стало больно от света, я натянула одеяло на лицо.  

– Забрали! – причитала она. – В тюрьму забрали! Отца твоего увезли, вот и повестка в суд пришла…  

– Тетя, – прошептала я. – Что с Кроликом?  

– В больнице, деточка, – громко сморкалась она. – С ножевым… Помрет!  

Я, шатаясь, пошла в кухню, выпила стакан молока, съела булку. Весь вечер меня тошнило, тетя Валя отпаивала водой с марганцовкой. На следующий день стало лучше, я смогла есть. На третий день я почувствовала, что смогу перенести долгую дорогу, вызнала у бабушки Кролика адрес больницы и поехала к тебе. Тетя Валя вытирала глаза платочком, всхлипывая: «Не вернешься же, не вернешься!»  

Кролик был в бинтах и слабо улыбнулся, когда увидел меня с апельсинами. Я просила за папу прощения, а он спрашивал, стану ли я когда-нибудь толстушкой и пройдут ли мои круги под глазами. Он не пустил меня назад, и мы уехали на море.  

И столько было разных городов, другая жизнь, и Кролик так меня любит…  

А вчера я спешила домой, и навстречу по пешеходной дорожке, держась за руки, шли мужчина и девочка. Она облизывала фруктовое мороженое, он показывал рукой на светофор. Остановился, стал поправлять бант – она вертела головой, крича: «Ну пап, осторожнее!» Он погрозил ей пальцем, подхватил, как пушинку, и дальше нес на руках, крепко обнимая.  

Я развернулась, побежала на красный свет, под сигналы машин, по тротуару к остановке, повернулась еще раз, поймала такси – вокзал, поезд, автобус… 

* * * 

Я прошлась по комнатам, раздвинула пыльные шторы, открыла окна. Села на табурет в кухне, стала слушать шум ветра в листьях, щебетание птиц… скрип ворот… звуки шаркающих шагов во дворе… Я тихонько встала со стула, осторожно прошла в коридор, вглядываясь в темноту.  

– Папа? – робко позвала я. – Папа!!!  

Распахнула дверь, прыгнула ему на шею, обхватила ногами.  

– Папочка, папочка!!!  

– Хе-хе-хе, дочь!  

Он смеялся – беззубый, седой, в глубоких морщинах – я плакала. 

ВЫХОД НАЙДЕН 

Мы с Калякой играли в домино на кухне. Каляка проигрывал и сердился, топал ногой, кричал, что я мошенничаю. В дверях показались госпожа фон Цвельф в бордовом халате и Маляка в новом клетчатом сарафане с карманами. 

– Тетя подарила! – она повертелась и забралась мне на колени. – Правда, здорово? 

– Тебе идет. 

– Милочка, нам понадобится твоя помощь, – тетушка окинула меня пытливым взглядом и прыгнула на стол. 

– Ну… у меня завтра осенние каникулы начинаются, так что в ближайшие две недели можете на меня рассчитывать. 

Каляка придвинул к тетушке коробку из-под домино и предложил в качестве сидения. Та благосклонно кивнула, села и продолжила: 

– Насколько я поняла из рассказа Маляки, в телевизоре неожиданно появилась дама с палочкой в руке. Она собирается сделать ЭТО до возвращения Иннокентия Петровича из Австралии, а нам нужно ЭТО предотвратить. Само собой, мадемуазель не с неба свалилась в ваш телевизор. Я живу на свете много лет, и прекрасно понимаю – необъяснимых вещей не бывает, – госпожа фон Цвельф вынула из рукава халата веер и обмахнулась. – Та дама, видимо, работает на телевидении. Возможно, диктором. 

– Я посмотрела программу, перед концертом Льва Лещенко прогноз погоды был, – между делом я расставляла подаренные комбульпики по подоконнику и поливала их по совету Маляки апельсиновым соком. 

–Значит, она – диктор прогноза погоды, а по совместительству – колдунья! – убежденно сказала тетушка. 

–Потрясен вашей проницательностью, – Каляка с восхищением поклонился. 

– Откуда вы знаете, что она колдунья? – усомнилась я. – И что такое ЭТО, я так и не поняла? 

–Дорогая, от всей души надеюсь, что ты ЭТО никогда не увидишь. А что касается колдуний, то их я видела на своем веку немало. Колдунью ни с кем не спутаешь, особенно если у нее волшебная палочка в руке. 

– Тетя, ты такая умница! Я знала, ты нас спасешь! – Маляка запрыгала между горшков с комбульпиками по подоконнику. 

– Не стоит благодарностей, милая, – госпожа фон Цвельф вынула из ридикюля знакомый портсигар и закурила. – И еще одну вещь я знаю точно – без палочки ни одна колдунья уже не колдунья, как я не Иеремия фон Цвельф без своего портсигара! – она трясла портсигаром, будто владела им всю жизнь, а не получила совсем недавно в подарок. 

– Нужно выкрасть палочку у колдуньи, и она не сможет сделать это, ура! – Маляка спрыгнула с моих коленей и пустилась в пляс. 

– Я готов забрать палочку, но должен знать, где она спрятана, – Каляка заважничал, надул щеки и выпятил живот. 

– Наверное, надо искать на телевидении, раз ведущая там работает, – робко предложила я. 

– Для этого я и просила твоей помощи, дорогая. Тебе всего лишь нужно привезти нас туда, а Каляка проникнет внутрь и заберет палочку, – тетушка прицелилась и попала окурком точно в открытую форточку. 

Операция была назначена на следующий день. В оставшийся вечер, пока тетушка принимала расслабляющие ванны, а Каляка репетировал перед зеркалом завтрашнее выступление, мы с Малякой проводили подготовительную работу. Маляка позвонила на телевидение, представилась Львом Лещенко и узнала, что ведущую прогноза погоды зовут Анжела и ее студия находится на третьем этаже. Я сшила для Каляки маскировочный костюм из старой меховой шапки, чтобы в случае опасности он мог прикинуться добрым пушистым зверьком. 

– Пусть только попробуют ко мне подойти! – размахивал Каляка кулачками. – Я в Австралии времени зря не терял, все боевики пересмотрел. Дерусь не хуже Джеки Чана! 

Я смеялась и показывала ему дополнительные приемы, которым меня научили мои родители. 

На следующий день тетушка, Маляка и Каляка в меховом костюме забрались в мой рюкзак. Вместе мы отправились к телецентру, чтобы предотвратить загадочное ЭТО. 

У дверей здания стояли очень строгие охранники. Для входа внутрь они потребовали специальный пропуск, которого у меня не было. Я отошла в сторонку на совещание. Тетушка Иеремия на секунду выглянула из рюкзака, чтобы оценить ситуацию. 

– Понимаете, госпожа Иеремия, эти охранники ни на минуту не отвлекаются. Каляке не удастся проскочить через вход незаметно. 

– Ты права, дорогая. И окна все плотно закрыты. А что за ворота там, вдалеке? 

– Куда грузовая машина подъезжает? 

– Да-да. 

Я побежала к воротам. Маляка сразу запищала, что ей прищемило руку, но я не слушала. Из грузовой машины в ворота вносили ящики, всякие цветные штуки и еще много непонятного. Грузчик, подхватив очередную коробку, подмигнул мне: 

– Любопытно, да? Реквизит для нового телешоу привезли, видишь – деревья искусственные, шторы, украшения разные. Посмотришь потом по телевизору! – хохотнул басом и ушел. 

– Каляка, прячься в ящик, пока никого нет! – я открыла рюкзак, Каляка в меховом костюме юркнул в коробку. 

Я чувствовала, как Маляка мечется от волнения по рюкзаку, и слышала, как тетушка шепотом пытается ее успокоить. Грузчик вернулся, снова подмигнул мне, забрал коробку с Калякой и ушел.  

Мы с тетушкой и Малякой ждали в условленном месте, у дерева с двумя стволами, неподалеку от входа в телецентр. Прошел час, но Каляки все не было. Маляка и тетушка так переживали, что уснули, и теперь из–за моей спины доносился легкий свист и сопение. Я несколько раз обошла здание, присматривалась к дверям и воротам. Села на лавочку, осторожно поставила рядом рюкзак и задремала… 

*** 

– Пш-ш-ш… Я рискую своей шкурой, а они спят! – Каляка в меховом костюме шипел и дергал меня за рукав. – Скорее домой, а то догонят и отберут. 

Он сунул в рюкзак деревянные обломки и стал забираться в рюкзак. 

– Котик, котик, стой! – мальчик в красной шапке через лужи подбежал к моей скамейке и схватил Каляку прежде, чем я успела опомниться. 

– Что ты стоишь, как вкопанная, помоги мне! – взвыл Каляка. 

Я стала вырывать его из рук ребенка, но тот еще крепче вцепился в Каляку. На шум из рюкзака выползла сонная Маляка и, не разбираясь, в чем дело, цапнула малыша за руку. Ребенок расплакался, Каляка с Малякой тут же исчезли в рюкзаке. Я попыталась задобрить ребенка конфетой, но прибежала крупная женщина с большим носом, недовольно посмотрела на меня, сказала с одышкой: «Пойдем, Петюня!» и увела мальчика. 

Я взяла рюкзак и отправилась домой, с нетерпением ожидая рассказа Каляки. 

Г е р о й д н я 

– Там все такое… другое! Совсем не так, как в телевизоре, – Каляка, наконец избавился от мехового облачения, развалился на стопке салфеток на кухонном столе, гордый и довольный собой. – Принесли меня, значит, завалили коробками. Еле выбрался, где нахожусь, не знаю. То в новости забреду, то в «Поле чудес» какое-нибудь. Народу везде тьма, как в муравейнике, никто на меня внимания не обращает. А я помню – надо на третий этаж, где прогноз погоды. Вышел к лестнице, спустился туда-сюда, нашел, наконец. И тут ОНА по коридору идет. Высокая, волосы длинные. И палка в руке. Я так и обмер. Идет, а кто-то ей вслед: «Анжела, через десять минут эфир». Я за ней, в большой кабинет. Она палку на стол положила, а сама за бумаги. Я не растерялся, схватил в зубы и бежать. И тут этот, в красной шапке. «Котик, – кричит, – иди сюда!» Я ему говорю: «Отстань, тороплюсь, не видишь?», а он еще сильнее орет, за палку схватился. Я зубами сжал изо всех сил, палка – хрусть! – и переломилась. Подобрал обломки и дал деру. И он за мной. А за ним еще та, огромная, с носом, ты ее видела. Так и бежали втроем, еле ноги унес. Но самое главное – палку забрал! 

Тетушка Иеремия, допив чашку крепкого кофе, улыбнулась: 

– Позвольте мне торжественно объявить Каляку Героем Дня! 

Мы с Малякой захлопали в ладоши и трижды крикнули: «Ура!» 

– Ну, а поскольку моя миссия выполнена, я могу вернуться в родную Австралию со спокойной совестью. Завтра утром, кстати, у меня самолет. 

– Как, тетя, ты уже улетаешь? – захныкала Маляка. – Разве ты не останешься с нами до возвращения Иннокентия Петровича? 

– Дорогая, для того, чтобы помочь вам, я оставила миллион дел. Это вам больше не грозит, почему бы мне не вернуться? Тем более профессор приедет через неделю… 

– И мы тоже сможем вернуться домой, ура! – Маляка повеселела и перевернулась через голову. 

Мне стало капельку грустно от ее безудержной радости. Неужели Каляка с Малякой уедут и не будут скучать по мне? И как я буду жить без их ворчания и визга? 

Весь вечер тетушка собирала чемодан. Сложила бархатный халат, пушистые тапочки, медаль «За храбрость в самолетах» и кусок яблочного пирога, испеченного по Калякиному рецепту. Маляка бегала вокруг, помогая укладывать вещи, но только создавала сумятицу: увидит симпатичное украшеньице и тут же несется к зеркалу, примерять и любоваться собой, так что Каляка не выдержал и отправил ее наводить порядок под кроватью. 

Утром следующего дня мы провожали тетушку в аэропорт. Маляка взяла дюжину носовых платков, но и этого оказалось мало, так она плакала, прощаясь с тетушкой. Каляка нацепил бабочку, был серьезен и сдержан. Тетушка оставила мне деньги для оплаты телефонных счетов и даже пригласила к себе в Австралию. Я растрогалась и долго махала ей вслед рукой. Чудики смотрели вверх, задрав головенки; самолет растворился в сером осеннем небе. 

Возвращались домой через парк. Листья с деревьев уже опали, погода стояла облачная, влажная. Вокруг никого не было, и чудики выбрались из рюкзака прогуляться. 

– Почему же листья опадают? – недоуменно огляделся Каляка. 

Меня рассмешил его вопрос: 

– Потому что осень, так всегда. А в Австралии по-другому? 

Маляка тревожно забегала, сгребла кучу листьев в охапку: 

– А мы их обратно приклеим! 

Она вмиг забралась на дерево и стала привязывать листья к ветке. 

– Брось, Маляка. Всех листьев не приклеишь. Скоро зима начнется, все будет белым и красивым, санки начнутся, лыжи всякие. 

– Нет, нет, нет, – запищала Маляка. – Не будет, скажи ей, Каляка. ЭТОГО не будет! 

– Не будет, не будет, обещаю, – забеспокоился Каляка. – Спускайся скорее, пока нас никто не заметил. 

Они спрятались в рюкзак, и я понесла их домой. 

Первым делом Каляка включил телевизор. Около двух часов он сидел, не отрываясь от экрана. За это время мы с Малякой успели сделать три браслета и новое ожерелье из бисера. Вдруг из комнаты послышался крик. Мы с Малякой наперегонки бросились туда. Каляка дрожащей рукой показывал на телевизор. 

– Ох! – только и сказала Маляка и села на пол. 

– У нее новая палочка! – прошептал Каляка. – И она снова говорит об ЭТОМ! 

–… завтра снег ожидается в Западной Сибири. В Центральном районе снег выпадет через два-три дня. С вами был «Прогноз погоды» и его ведущая Анжела. До встречи, – Анжела мило улыбнулась и исчезла. 

– Вы боитесь снега?! Так вот что ЭТО такое! – мне вмиг стало понятно, что Анжела вовсе не колдунья, и ее палочка – обычная указка для географической карты. – Но почему? Снег – это совсем не страшно. Он холодный, но очень красивый. 

– Спасибо, мы об ЭТОМ сами все знаем, – Каляка принял трагический вид. 

– Правда, ничего страшного? – доверчиво спросила Маляка. 

– Снег – это здорово! Из него можно лепить, по нему кататься можно. Можно в снежки играть! – разошлась я. – Весело! Обожаю зиму. 

Чудики постепенно успокоились. Весь день я рассказывала о зиме, Каляка с Малякой понемногу привыкли к разговорам о снеге, снежинках и снеговиках, и уже сами охотно задавали вопросы. В Австралии зимы другие, жаркие, а лета – дождливые. Снега они никогда не видели, но слышали, что это очень плохо. 

Через два дня я проснулась, а за окном белым-бело. Снег на деревьях, машинах, по двору прыгают голуби в снежных шапочках. 

– Каляка, Маляка, смотрите – снег! – крикнула я под кровать, но никто не откликнулся. 

В коридоре послышалась возня. Я выбежала, включила свет. Чудики ходили по коридору с закрытыми глазами, вытянув ручонки, и натыкались на все углы. 

– Что с вами? 

Я схватила их, усадила на кровать, они смирно сидели, но по-прежнему не открывали глаз. Я задавала вопросы, переносила их из одной комнаты в другую, ничего не помогало – они будто не слышали и не видели меня. Я отчаянно пыталась их растормошить, когда раздался телефонный звонок. 

– Алло, это Оля? – в трубке послышался взрослый голос с хрипотцой. 

– Да, а кто это? 

–Это Иннокентий Петрович, здравствуйте. 

– Правда? Это честное слово вы? 

– Честное слово. 

– Как я рада, что вы нашлись! Значит, с Калякой и Малякой все будет в порядке? 

– Обязательно. Извините за недоразумение, это моя вина. Так вышло, что я по рассеянности не дописал букву в адресе, который дал Каляке и Маляке. У вас дом номер одиннадцать, а у меня одиннадцать «А». Вы можете подойти с ними в лабораторию? 

– Конечно, хоть сейчас. 

–Отлично. Надеюсь, на этот раз ничего не напутаю с адресом… Записываете? Тимирязева, тридцать два, второй этаж. Жду. 

– Уже выхожу. 

–До встречи. 

Я обняла и расцеловала чудиков. 

– Потерпите еще немножко, малыши. Скоро все наладится. 

Шел мягкий крупный снег. Ноги проваливались уже по щиколотку, и я с восторгом представляла, как через пару дней буду прыгать по сугробам и кататься с горки. А еще послезавтра приедут мама и папа, и будет совсем хорошо. Поедем за город кататься на лыжах по лесу, накатаемся до посинения, замерзнем, и дома будем отогреваться малиновым чаем. 

Я шла по улице Тимирязева, пряча под пальто Каляку и Маляку, на спине рюкзак с их вещами. Вот и дом тридцать два, кирпичный, весь в снегу. На пороге меня встретил седой дядя с мохнатыми бровями. Это и был загадочный Иннокентий Петрович собственной персоной. Голова у него действительно была лысая и сияющая. Мы вошли в лабораторию с множеством растений. 

– О, старые знакомые! – я помахала грядке комбульпиков. – Тоже апельсиновым соком поливаете? 

– Само собой, – засмеялся профессор. – Проходите. У меня здесь специальная зеркальная лампа, под нее мы посадим Каляку и Маляку, и через десять минут они будут, как новенькие. 

– А что с ними произошло? 

– Свойство организма, пока не изученное мною до конца. Они теряют зрение и слух, когда видят снег. Проще говоря, слепнут и глохнут. Я знал об этом, но не ожидал, что снег в этом году выпадет так рано. Еще раз примите извинения – только я виноват в этом недоразумении. 

– Что вы, я так рада знакомству с Калякой и Малякой. 

– А я вернулся домой и не могу ничего понять. Где Каляка, где Маляка? Кое-как связался с Иеремией фон Цвельф, и совместными усилиями мы обнаружили ошибку. 

– Что с ними будет дальше? 

– Думаю, Каляка с Малякой захотят вернуться домой. Зима, как вы понимаете, им противопоказана. Как раз сегодня мой друг, профессор Знайман, возвращается в Австралию. Я мог бы отправить Каляку и Маляку с ним. 

Каляка застонал и приоткрыл глаза: 

– Иннокентий Петрович… вы приехали… 

Тут же очнулась и Маляка: 

– Иннокентий Петрович, я видела снег. Настоящий… 

Через пять минут они вовсю делились с профессором впечатлениями о своем пребывании в северном полушарии Земли и смеялись над недоразумением. Каляка утверждал, что сразу заподозрил неладное. 

– И почему ты молчала? Почему не сказала, что мы перепутали дома? – обратился он ко мне. – Подумать только, целых два месяца квартира Иннокентия Петровича была без присмотра! 

– Каляка, я пыталась. 

Он кивнул головой, словно говоря: «Знаем мы вас. Пыталась она». Я улыбнулась. 

Маляка вдруг обхватила мою руку: 

– Дорогая, я так тебя полюбила, поедем с нами! Кто будет помогать мне проводить ревизию гардероба? Кто будет мастерить мне чудесные браслетики? 

– Я тоже буду скучать, Маляка. 

–Хозяйка из тебя, конечно, бестолковая. Готовить не умеешь, прибрать в квартире тоже не можешь. Но как мы славно в домино и шахматы играли! – Каляка крякнул от удовольствия. – Дома мне нет равных в игре, даже сыграть не с кем. Приезжай, организуем шахматный турнир. 

– Друзья, если вы собираетесь сегодня лететь домой, то пора собираться. Вот-вот сюда прибудет Знайман и заберет вас на самолет, – Иннокентий Петрович показал на часы. 

Чудики бросились ворошить и укладывать свои вещи, Иннокентий Петрович подготовил специальную коробку с вентиляцией и освещением и строго-настрого запретил им смотреть на снег. 

Я помогла Маляке с платьями и подарила свою серебряную цепочку. Каляке обещала к следующему его приезду научиться печь воздушную шарлотку и поддерживать чистоту под кроватью. 

В лабораторию вошел заснеженный человек в запотевших очках. 

– Хо-хо, будем знакомы, Знайман, – он протянул мне руку. – Хо-хо! 

Знайман небрежно подхватил коробку с Калякой и Малякой, попрощался и исчез. Я шла домой и думала – Маляку, наверное, в самолете укачивает, а Каляка суетится и бормочет что-то под нос. 

*** 

На днях мама позвал меня к телефону. 

– Привет, – знакомый скрипучий голос. – Мы уговорили Агриппину, маму Иннокентия Петровича, обзавестись телефоном! 

–Каляка! 

– И я! Я тоже тут! – запищала Маляка. – Ура! 

Они частенько звонят мне. Каляка жалуется на жару и кенгуру, Маляка хвалится модными приобретениями. А на зимних каникулах родители отпускают меня в гости в Австралию. 

Трамвай заскулил оледеневшими тормозами. Больно заскрежетали дверцы, в вагон потянуло сырым снегом и бензином. Я шагнул в липкие волны метели. 

Лед сошел, зазеленели почки, но метель, собрав всю ярость своих крыл, вновь и вновь обрушивалась на город. Она ревела, набегала волнами на кирпичные стены домов, накипала на карнизах и подоконниках. По улице разносился жалобный стеклянный гул. 

Окна квартир вырубали в темноте крупные квадраты абрикосового цвета. В мутной круговерти изменялись очертания пятиэтажек: из темноты выступали пирамиды и зиккураты, храмы и мавзолеи. 

«Нет, не здесь – подумал я – только не в Старом Городе». 

Анубис сидел в лужице неонового света. Заметив меня, он чуть склонил голову набок, правое ухо его повисло, и стало похоже на черный шелковый платок. Глаза его, тлея отраженным электрическим светом, разглядывали меня пристально, оценивающе, как на суде Маат. Абрикосовый свет прижимал мою нелепую сутулую тень к дороге, и машины перемалывали ее в серую кашицу, она пропитывалась бензином и расплывалась. «Лучше бы люди в Старом городе вовсе не волочили за собой теней, – думалось мне – с ними здесь обращаются как с мусором». 

Подошел к двери подъезда. От волнения чуть не выронил ключ. Щелкнул замком. Подъезд. Пыльная темнота. Из разбитых окон метет. 

На первом пролете, из квартиры выглядывала смуглая физиономия Хаттуши. Хаттуши был хетт. Хаттуши курил. 

Особую наглость его лицу придавали черные брови – густые и прямые, как у всех хеттов и рот из темного, печеного мяса, с крупными белыми зубами, чем-то похожий на пасть ротвейлера. Еще – вонючая сигарета между зубов, выбритые виски и вульгарная черная косица-оселедец, всегда смазанная жиром, свисающая на плечо, словно дохлая змея.  

Из его квартиры тянуло сытым, но невкусным духом кислой капусты, и чеснока.  

- Привет – сказал Хаттуши, но руки не протянул.  

- Здравствуй – пробормотал я, быстро проходя мимо его двери. Я очень боялся, что хетт протянет ко мне цепкую сильную лапищу, и тогда уже никуда нельзя будет деться. 

- А ты все… строишь? – оскаблился Хаттуши. 

Я вздрогнул, отводя взгляд от соседа: наглый, сытый, женатый, чернобровый. 

- Да… да… строю… да… – я уже поднимался дальше, и почти услышал, как губы хетта прочертили мне вдогонку: «Баран…». 

Второй пролет. Вот и моя квартира – пахнет из нее не кислыми щами, а пылью и старыми обоями. Сквозь потрескавшийся папирус виновато проглядывает серый кирпич, оконные рамы гноятся поролоном. На столе, задрав глянцевые надкрылья, лежит недочитанный выпуск журнала «Анкх». 

Утром я как раз остановил чтение на статье одиозного психолога Кузнецова. Со страниц на меня смотрела усталым черно-белым взглядом фотография врача. Он был чем-то похож на хетта, черные прямые брови, и лысоватый череп, говорили о прагматичном складе ума, да впалые щеки прибавляли при этом о язве. 

Заканчивалась статья следующим: «Что до так называемого феномена Нового города то к уже сказанному, могу добавить, что в последнее время мне довелось понаблюдать за так называемыми «египтянами». Не могу назвать их существование ничем иным, кроме как бегством от реальности. В моей практике участились случаи обращения людей, воспринимающих окружающую действительность в фантастическом, мифическом свете. Были люди, считавшие себя ацтеками, ассирийцами, греками – притом представителями именно той части Древней Эллады, где люди по культурным и религиозным соображениям не носили одежду. Самым сложным был случай с пациентом, которому представлялось будто он – житель ведической Индии, да-да Индии времен Махабхараты, и Рамаяны. Пациент запрещал мне приближаться к нему ближе чем на три шага, из-за того, что я, по его убеждениям являюсь «чандалом», то есть принадлежу к касте неприкасаемых. Таким образом и «египтяне», и так называемый Новый город…-статья заканчивалась чередой научных терминов, а следом прилагалось разоблачение оной статьи профессором Ра-анх-Нутом: Слова доктора Хеттаки Кузнецова – не более чем гнусная хеттская провокация, более того, можно сказать…». 

Снег прекратился, вдали, над убогими пятиэтажками, проступили сизые зубцы пирамид и стрелы обелисков – величественные очертания Нового города, Города-за-рекой. Над ним густым темным киселем ворочалось небо, еще тяжелое от снега, но кое-где уже разбитое струйками лунного света. Свет стекал по плоским бокам пирамид, и разбегался по капиллярам улиц. Новый Город играл серебром. 

Я родился, но жизнь моя не началась. С самого начала меня окружали в основном хетты. Они тоже не начали жить, но это их и не беспокоило. 

Старый Город принадлежал хеттам. Хетты изобрели железо. Хетты уничтожили мифы. Им было не до сказок – они зарабатывали деньги, и жили. Работали и жили. И все. 

Откуда взялся Новый Город, кто и когда начал его строить, я не знал. По-моему город появился, только потому что был нужен таким как я. Просто, однажды переправившись через реку, побродив по кровотокам песчаных улиц, где шептались пыльные сквозняки, я навсегда влюбился в Новый Город, и решил поселиться в нем навсегда. 

Тогда-то я и привез туда первые кирпичи, для фундамента своего жилища. 

В Новом Городе хеттов не было никогда. Едва речь заходила про это место, они брезгливо сжимали ноздри, и цедили сквозь зубы: «Мертвечиной пахнет». Мертвечины они боялись. 

На меня из чайника глядел другой, никелированный я, с огромным лбом, и маленькой челюстью, на которую плавно стекал нос. Он смеялся, строил рожи, и, в конце концов, так хулигански, по-дворовому засвистел, что у меня-настоящего сердце екнуло от зависти – я-то свистеть не умел.  

Я снял чайник с плиты, облокотился спиной на стену, прикрыл глаза, и провалился в дрему. На кухне раздавалось сухое, ровное сердцебиение часов. Я завидовал часам – сердце у меня всегда было слабое, билось как-то невпопад, часто мне приходилось бывать в больнице, где хетт-врач, бледнолицый, остроносый, с черной гривной-статоскопом на шее, властный, среди гвардии мясистых медсестер, на своем убогом облупленном троне, вещал мне о полезном питании и прогулках на свежем воздухе. 

Прогулки были…три раза за лето, в самые теплые дни, с рюкзаком за плечом, по шумным березовым рощам. Солнечные лучи из ледяного космоса разбивались березовой листвой на теплые брызги. Из травы выступали, руины, затертые, засушенные солнцем, как короста. Это отступал Старый Город. По разбитому травой бетону прыгали зеленые ящерицы, над ржавыми остовами поднимались мягкие темно-синие звезды чертополоха. А дальше степи, а дальше – Новый Город, и мое новое жилище. В рюкзаке была известь, и два-три кирпича. Несколько кирпичей надо будет сюда… и сюда… Дома в Новом городе не имели окон. Иногда я прогуливался по горячему асфальту, поглядывая по сторонам. Только двери, запечатанные воском, испещренные иероглифами, исповедью отрицания: «Я не творил людям дурного, я не вредил скоту, я не брал чужого…». 

Кажется, я прикрыл глаза. Глаза заполнились поролоном… нет… липкими гнойничками… И сердце привычно ныло, как давно зашибленный палец. 

Звонок. В груди словно бы ухнул раскаленный маятник. Вскочил, бросился к двери. Сквозь засаленный глазок я увидел темное жерло лестничной площадки, и Анубиса, в замшевом пальто. От ступней до воротника это был крепкий на вид мужчина чуть-чуть за тридцать, с хорошим пищеварением, должно быть увлекающийся спортом. Но вот, выше ворота, начиналась широкая шея, густо поросшая жесткой шерстью, дальше выступала вперед вострая морда, еще выше был плоский лоб и круглые, желтые глаза, а над всем этим, как черная митра возвышались остроконечные уши. 

Я отворил дверью. Анубис переступая через порог, чихнул, весь как-то взъерошился, стряхивая с головы стаявший снег. Он стащил с себя пальто, обнажив поджарый торс из жженого сахара, с подпалинами темной шерсти на спине, и боках. Теперь он был в одном переднике-схенти, со ступней свисали мокрые лоскуты, которые прежде были сандалиями. 

- Холод… собачий – проговорил Анубис, показывая острые зубы. Я за тобой от самого продуктового шел. 

- Так это и, правда, был ты... Может чаю? – засуетился я. 

- Не откажусь! – простужено просипел Анубис – я к тебе, собственно по делу. 

- Чашечка чаю никакому делу не помешает! – я смахнул с клеенки крошки и расставил чашки. 

Анубис сидел, вперив в меня неподвижный желтый взгляд. Когда он закрывал пасть, и не дышал шумно по-собачьи, наступала невыносимая тишина. В его тонких пальцах, с длинными когтями дико блестела белая ложка. Зрелище это мне казалось очень неприятным. 

- Началось время Шему – медленно, выгибая в пасти нежно-розовый лепесток языка, проговорил Анубис – лед из реки ушел. Пора. 

Сказав это, он снова разверз розово-желтую жаркую пасть, и мне стало легче. 

- Что – пора? – я отвернулся к окну, чтобы не смотреть на Анубиса – белая ложка все еще беспокоила меня. 

- Пора жить. 

- Подожди… подожди! Рано. Не успел я еще достроить… 

- Сколько можно строить… приезжаешь, смотришь, головой качаешь… все тебе мало, все тебе невысоко. Пирамиду что ли задумал? 

- Нет… я… – ложка притягивала мой взгляд. Анубис как ни в чем не бывало, размешивал чай. 

– Задумал! – лязгнул зубами гость – иначе, почему тогда ты всю жизнь откладываешь на потом? Все ждешь чего-то… а все готово уже. Я пришел, – большего не жди.  

Я вжался спиной в теплую, влажную стену кухни, машинально провел ладонями по обоям, и те отошли, словно старая кожа, обнажив шершавую известку, пальцы лихорадочно, словно лапки насекомого пробежали по ней, а я даже не заметил. 

- Пора приступать. Пойдем – ложка брызнула о край стакана.  

Анубис, замолк, и это его молчание длилось невыносимо долго. 

- Чай… давай хоть чай допьем – попытался возразить я. 

- А-а-а пес с ним! – тявкнул Анубис. 

- Все так… 

- Неожиданно? – спросил Анубис, уже выходя в коридор – так жизнь-то настоящая она внезапно начинается. Тебя когда на белый свет рождали, спрашивали? Нет? Ну вот, сейчас так же… Ты не шатайся… ты вещи собирай. 

Я вдоль стены пробрался в спальню. Анубис безразлично стоял у дверей, как старый, скучный шифоньер. Иногда его суставы щелкая, перекатывались под темно-желтой кожей, но в остальном, он был бессилен. Он не сделает ко мне ни шага, ни поторопит меня, ни попрекнет. Но и не уйдет. Он уже не выпустит меня из дома просто так, он не даст солнцу взойти, и будет вечно громоздиться перед дверью, бессмысленно вперившись электрическим взглядом в дверь. То, что так я торопил и ждал, наконец, случилось: некуда было больше спешить, время закончилось, осталось только одно незавершенное дело. 

Вещей в комнате не было – взгляд голодно скоблил стол, что-то бессмысленное растрепанное на столе, кровать, книжный шкаф, сизый треугольник окна, перепонки тюли. Раньше я задумывался – а не перетащить ли в мое новое жилище стол? Или пару книг? Теперь все это было глупо – вещи словно выцвели, их покрыл тонкий слой пыли, и совершенно невозможно было их использовать. Я выглянул из спальни: 

- Мне нечего взять. 

- Долго же ты думал – Анубис накинул на плечи пальто – Пойдем. 

На лестнице случилась неприятность – нам встретился Хаттуши с пустым пластмассовым ведром. Я не без удовольствия заметил, что лицо хетта мигом потеряло всю кровь, выцвело и вытянулось. Он подождал, когда мимо проплывет Анубис, и вцепился в мое плечо ручищей, похожей на корягу, с толстыми корнями-пальцами. 

Какое-то мгновение он смотрел на меня, потом встретился взглядом с Анубисом… Хаттуши Анубиса боялся, и в этом было мое над ним превосходство. Корни обмякли, Хаттуши отвалился, как старый трухлявый пень, он был не страшен, так же набит трухой, и я порадовался своей победе, и удивился прежнему своему страху перед ним. 

Сели в автобус, и помчались сквозь предрассветный сумрак. Больше в салоне не было никого, только мы сидели на проплешенных неизвестной лепрой сиденьях. Да старая кондукторша-ракшаска с толстой сумкой, непонятным сплетением рук и ног вползала из глубины салона. Она подобралась было ко мне, щеря клыки, но Анубис строго рявкнул на нее, и она забилась в дальний угол, и сидела там, выпучив огромные кошачьи глаза. 

Возле городской лодочной станции, мы вышли. Здесь было совсем немного хеттов, они были неподвижны – застыв, лежали на кусках картона, и только один из них поднял косматую грязную голову, слепо замотал ею, и снова лег спать. 

Мы шли очень осторожно. Мне казалось, малейший шум мог разбудить войско: в один момент взметнулись бы железные жала копий, медные колпаки с плюмажами из конских хвостов, асфальт задрожал бы от грохота колесниц, и тогда даже Анубис не смог бы ничего исправить... 

За разбитой металлической изгородью, на воде темным полумесяцем покачивалась папирусная лодка. Мы взошли на нее, Анубис опустил в воду весло, и холодная северная река исполнилась первобытной африканской тьмы. Я сидел, положив подбородок на колени, глядя, как челн скользит по стылой реке сквозь тонкое белесое крошево, как под беспокойной пленкой воды перекатываются выпуклые ртутные зеркала льдин. Я закрыл глаза, и, кажется, услышал как они словно колокольчики звенят там, в глубине. 

Вот и берег, – дальше вверх по крутому склону, холодный ветер путается в ветвях, шелушится белым холодом, оседает на плечах, волосах, щеках и не тает. Я больше не источаю тепла. 

Новый Город, передо мной черной призмой высечено мое новое, вечное жилище.  

Перестали падать мелкие хлопья. Ониксовая фигура Анубиса выросла над новым домом. «Пахонс, первый месяц Шему начался – подумалось мне – Пришло время засухи». 

Я шагнул под темный полог. Дверь за мной затворилась навсегда. Я лег в саркофаг, скрестил руки на груди и закрыл глаза.