|
|
У меня ирония в крови,
Покажи мне выпь – и сразу выпью.
Накануне ветреной любви
Небо зарастает мокрой сыпью.
Носят воду птицы в решете,
Натирая воздухом закрылки,
И земля в осенней наготе
Превращает прошлое в обмылки.
Знаковое слово – перелёт,
Это птицы, души и снаряды.
Пусть осколком смерти не кольнёт
Осень, что укрылась листопадом.
Там, на юг – дымятся тополя
И в тетрадях рваные отметки,
Там побило градом до нуля
Кровные насиженные ветки.
Помолчи, пернатый караван,
Нет ни слов, ни песен и не время...
Проводи в закатный океан
Тени тех, чьё выгорело стремя.
Наточи на бреющем крыла,
Взрежь собой со свистом дымный парус,
Чтобы наземь туча протекла,
Дай поплакать вволю тротуару.
Тянет к югу медленный конвой
Перелётной осенью по-птичьи,
Завершая день сороковой,
Горький, обжигающий обычай.
Она смотрела, сидя в кресле,
Как он укладывает спать
Дитя. И думала: «Что, если
Я начинаю исчезать?..»
Смотрела, стиснув подлокотник
Рукой в прожилках серебра,
Как он целует дочь в животик,
Встаёт с колен и гасит бра.
В неё вливалась не усталость,
Не безразличие, не лень.
И на мгновенье показалось –
Погас не свет, прошёл не день.
И тени мужа и ребёнка
Иное время создают.
Но страх невидим был в потёмках,
И обезболивал уют.
И шёпот дочери серьёзный,
Что снится ей Балу-медведь,
Что велик – четырёхколёсный,
А двухколёсный лучше ведь...
И в полусонном мглистом иле
Вдоль неизвестности скользя,
Вдруг поняла – они такие...
Что исчезать никак нельзя.
Я посвящаю стихи серым кошкам
И тёмно-серому лунному пеплу.
Если недели нанизать на жилу -
Вот ожерелие для каннибала.
Он босиком по ступеням неспешно
Будет идти, как по знойному пеклу,
Станет звонить к Вам с терпением силы...
Вы же скользите по глади канала
Там, далеко, где мы все благодарны
Солнцу закатному за превращенье
В розовый белого каменных арок,
За позолоту деревьев священных.
Только не слушать советов пространных
Тех, кому Митра не дал бы прощенья.
Серою кошкой скользнуть в бледный странный
Круг царства отдыха и очищенья.
.
* * *
«...Дым... березки... берег узкий...» – что за бред?
Я не помню, кто я – русский, или нет.
«...Птицы звонче, небо ближе там...» – вранье! –
Точно так кричит в Париже воронье.
И тоски («родные пни... закат-рассвет...») –
Нету, брат мой.
Не было
и нет.
(1994)
В дорожном кафе у вокзала,
В прозрачном свечении дня
Ты буднично просто и внятно сказала,
Что больше не любишь меня.
Ушла – и исчезла. И профиль
Во мне отпечатался твой.
За столиком пахло цветами и кофе,
И только немного – тобой.
И я, задыхаясь от скуки,
Ещё один раз увидал
Твой стёршийся профиль, любимые руки,
Пустой чёрно-белый вокзал.
Можно тысячу раз говорить на дню –
Я люблю.
Можно сотни стихов написать в твою честь –
Не прочесть.
Можно даже поверить, что я -
Для тебя.
Только нужно ли все это мне.
И тебе.
А осеннее солнце все меньше с тобой.
И со мной.
Длинный вечер зажег, посмотри –
Фонари.
Шелестят под ногами твоими слова.
Листва.
Только шепот все тише. Едва.
Едва.
Чудо улыбки и Чудо Любви.
Чудо прикосновения.
Чудо – когда босиком по траве –
Как откровение.
Чудо – принять. И Чудо – дарить.
Без доли сомнения.
Если тебе повезло полюбить –
Чудо прозрения.
Чудо – услышать. И Чудо – сказать.
Ты задержи дыхание.
То, что тебе предстоит услыхать –
Чудо признания.
Какие еще могут быть чудеса?
Что для тебя чудеснее?
Из Паутины и вверх. В небеса.
Лестница.
Жил на свете я хорошем,
В честной музыке простой.
Улыбался я прохожим,
Делал жёлудь я похожим
На китайца с бородой.
После школы, вечерами
Книжки разные читал.
Не ходил гулять дворами.
Я себя, как зайчик в храме,
Цепенея, ощущал.
И над жалкой головою,
Над зачаточной душой -
Небо ярко-золотое,
И с протянутой рукою
Ангел реял небольшой.
И иначе ведь не скажешь:
Что ты делал – жил когда?
В воздух выстрелишь – промажешь,
Не туда совсем укажешь
И уедешь в никуда.
Богатая дама пьяна, кустистые брови осыпались и, шаркая от угла
победной походкою двигаясь
Где старый привратник как бог, задумчиво чай разливает,
С улыбкою, с запахом роз, и ложечкой он помешает
Мешает, а дама ползет, от статуи мимо иконы, где дверь,
А за нею мороз –
святые знакомые звоны…
Когда-то запоют цикады волшебным свистом, манящим детей,
Сирены острова похитят сказки сладость, и вспомним мы о святости цепей.
Каскады грез в морских скитаниях растреплют синеву, играющей в тенях усопших душ
И мастер соберет на детский праздник, бурлящий пеной как церковный пряный пунш.
Ковчега дверь как камень для писаний, уставший телом, с ядом в рукаве
Все позы и движения заменит на страдания, и подписью признается себе –
Что сбор целебных трав уже закончен, на севере сияние отошло,
Рождение детей и почерк знания навеки устарело и ушло.
Теперь его алмазы светят,
Соль больше не разбавит дневной сон, и пляшущие звезды не заметят
Как растворится времени сезон.
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...420... ...430... ...440... ...450... ...460... 464 465 466 467 468 469 470 471 472 473 474 ...480... ...490... ...500... ...510... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850...
|