|
|
Туманы жмутся к зеркалу залива,
Подвыпившее небо на сносях.
Зашторенный Кронштадт неторопливо
Дописывает речь о летних днях.
Перо скрипит и почерк неразборчив,
На клавишах вслепую не сыграть.
Старик с утра всегда неразговорчив,
А вечером... не стоит вспоминать.
Нева с ведром воды купает Питер,
Фонтанка сторожит Фонтанный Дом.
Он в стирку сдал на Мойку старый свитер
И ёжится от вида за окном.
Он знает, у Обводного канала,
Не в Питере, а рядом, под рукой,
Есть принтер, старый ноут и немало
Листов бумаги в нём нашло покой.
Ему и неудобно и лениво,
Но речь сдавать наутро в Леньсовет,
И просит он, чтоб быстро и красиво
Нашлёпал всё на клавишах сосед.
Обводный обведи ещё, попробуй...
Он сам вокруг перста вас обведёт.
Все знают, он мошенник высшей пробы,
Поймай его, сквозь пальцы утечёт.
В обмен на соль залива он согласен,
Он выручит сегодня старика.
Под плеск волны и песни летних басен
Сливаются бумага и строка...
От мокрых пальцев ноут еле дышит,
Чернила – чёрным флагом на ветру...
Дожди звенят соборной медной крышей,
И жёсткий диск скончается к утру.
На каждый винт найдётся Леди Винтер,
На каждый летний вальс – осенний сон,
Где струи в ночь впечатывает принтер
С израильской фамилией Эпсон.
Сырая земля мне мать и трава мне мать
И поле зелёное детство маячит мне
И заспанно глядя проснуться и обнимать
Колени твои тёплые как во сне
И шум у воды реки запоздалый блеск
Руками коснуться невидимого лица
И берег летит и вдали оплывает лес
И всё это мать и нигде никогда отца
А он человек заточённый в пустом дому
Ботинки и зонтик знакомой руки листок
Весна запоздалая солнце в сыром дыму
Найти я не смог тебя я найти не смог.
Бабушка упала с кровати.
Мама её ругает:
Когда же это закончится? Хватит. Хватит!
Взмахивает руками.
Одной не справиться. Звонит соседу.
Сосед изумлённо-тонок.
Сдержанно помогает, заводит беседу.
Звуки покровительственного баритона.
Бабушке снится война. Фашисты,
Переговариваясь, идут к сараю.
Мама устало картошку чистит.
Щупает простыню: ещё сырая.
Расширенным зрачком под шляпкой тёмной жгуче
Вы смотрите во след растерянным годам
И кажется, что в вас бесстрастно-неминуче
Пульсирует стихом Российский Нотр Дам.
Покорною тропой приокского овражья
Вы выйдите на холм, дарующий покой.
Скульптурный мальчик спит, неровно, чуть протяжно
Ему прочтёте стих и тронете рукой
Его изгиб спины, холодные лодыжки
И улыбнётесь так, как буд-то бы во сне
Вы встретили себя и не узнали в книжке
Свои стихи, что здесь писали по весне.
Про зиму.
Сады зимою не цветут.
Зимою груши не растут.
Трава не зеленеет.
Зато скорей темнеет.
Холодно и зябко.
Люди ходят в шапках.
Ходят в польтах и штанах,
В шубах, теплых сапогах,
И в колготках, и в носках,
И в перчатках, и в шарфах.
Ходят в теплых свитерах,
Но при всем при этом,
Майки носят под низом.
Вдруг наступит лето.
Я больше в её планы не вхожу,
другие к ней колоннами, рядами.
Она другую чувствует вожжу,
но я нательный крест её страданий.
Нет, я гордился более бы чем,
коль ей случился б – в радость, в силу, в нежность,
но Ноя недостроенный ковчег
не соблазняет никого, конечно.
Она болеет мною, только врач,
что временем зовётся непреложно,
вот-вот секире скажет: «Отхерачь!
Того, кто вводит боль тебе подкожно!»
Я отлечу, как с плахи голова,
от той, что: «Милый!» – вскрикнет напоследок
и перекосит ложь лица овал
её среди взволнованных соседок.
Потом уйдёт… и я её пойму -
жар не залить сбежавшею водою.
Не заменить её мне и саму,
лишь можно осквернить её с другою.
Да, может быть, когда-нибудь, потом,
когда глаза сотру о горизонт, и
узнав её входящей в чуждый дом,
сопьюсь, но ею свой не опозорю.
Про женщин и тех, кто за ними бегает.
Есть у меня такое подозрение…
Всем женщинам, считаю я, без исключения
(На это есть какие-то причины)
Конечно, нравится, чтобы за ними бегали мужчины.
Еще я честно вам хочу сказать…
Чего таить, к чему скрывать?
Естественно, что женщинам всем нравится
Мужчинам всем без исключенья нравиться.
Кому же это может не понравиться
Мужчинам всем без исключенья нравиться?
А те, что говорят, что им не нравится
Мужчинам всем без исключенья нравиться,
Просто бессовестно врут.
( Судя по всему, на это тоже есть какие-то причины)
Кошки-мышки.
Кошки не бреют подмышки.
И мышки не бреют подмышки.
И ноги, наверное, тоже
Не бреют они, похоже.
Не бреют даже усов.
И вовсе не носят трусов.
Правду говорят, что человек – венец природы.
Вот оно горе-то, в памяти бродится,
Как в обвалившейся каменоломне.
А до чего ж была светлая горница!
Сумрачно и тяжело мне.
Камни глядят незнакомо, опасливо,
Пряча в пыли остроскулые лица.
Выберусь, буду жить долго и счастливо,
Только бы не оступиться.
Ты не ходи сюда, делать здесь нечего.
Пусть пропадает в объятье терновом
Всё, что разбито твоим опрометчивым
Всеразрушающим словом.
Я – устаю,
и отстаю – от стаи.
Что ушло,
того не наверстаю.
Журавлиный,
поднебесный клин,
тает – в небе.
Тает – будто – дым.
Птицы – мои,
птицы улетели.
В небе, воронья,
зловещие метели.
Чёрными крестами,
окаянства,
закрестили, солнце,
и пространство.
Верую – апрель,
капелью прослезится.
В небо возвратятся,
свет – и – птицы.
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...420... ...430... ...440... ...450... ...460... 462 463 464 465 466 467 468 469 470 471 472 ...480... ...490... ...500... ...510... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850...
|