В данном сочинении автор передаёт лишь художественный замысел, никаким образом не встраивая его в социальный и политический контекст, ни на что не намекая в этом смысле и ни к чему не призывая. Также автор осуждает все формы насилия. Понятие «власть» и др. подобные в рассказе, а также топонимы — лишь сюжетные функции, к реальным их эквивалентам (в тот момент, когда вы читаете текст) не имеющие никакого отношения. Это примечание актуально и на дату написания, и на дату публикации, и в последующие годы. 

Найдено в дневнике осуждённого за организацию революционного мятежа и по другим статьям Уголовного Кодекса. 

"...О, Дарья. О, нежная. Какое наслаждение — идти наперекор чувству стыда, когда оно царапает и кусает, но — как итог — меня не столько поражает боль, сколько пленяет сладострастие. Почему бы тебе не стать Соблазнительницей, которая будет заманивать меня в это благоуханное болото противоречивых страстей. Почему бы тебе не заставить меня обратить честный взор на себя — распутного, на себя — коварного, на себя — Пленника похоти и тайного слуги тёмных желаний. Впрочем, я уже не могу молчать. Ведь один твой взгляд! — за мгновение может уничтожить укоренившееся в недрах души, и — всех касающееся — недоверие. И именно этот взгляд вызывает к жизни те самые «совершенно недопустимые» фразы и выражения. 

Некоторое время я думал, почему я хочу быть перед тобой беспредельно откровенным, что это за настойчивое влечение зародилось во мне. И вскоре я понял, что глядя на тебя, видя твоё нежное очарование, — столь же беспардонно эротичное, сколь девственно скромное, — глядя на этот воспалённый цветением цветок, — я хочу безжалостно осквернить его, измять, испортить, и — насладиться этим. Желание заманить в порок, увлечь в страсть именно наиболее уточнённую, ангельскую красоту, которая будто бы создана для вечного воспевания в поэмах. В моей власти погубить Очаровательное незнание — и погрузить его в скверные глубины Нечистоты. Да, в этом моя болезненная, горькая мания. Не столько желание довериться, сколько желание утвердить пошлую и бесноватую самость. 

1. 

Итак, Дарья. Революция близко. Так считает и публицист Н.........ов, и твой Непокорный Слуга. А значит и бесчинства, и побоища, и извержение так терпеливо копившейся злобы — близко. И вот одна из моих зарисовок. ...Тайное общество философов дожидается-таки своего часа, и на волне поднявшегося восстания и всеобщего социального хаоса — находит себе применение в формировании радикально ориентированной идеологической атмосферы. Вот уже и распределяем, кто и чем заниматься будет (а по сути — кто, и как будет уничтожать ближних своих), — где найдёт применение своим злым и мрачным талантам. 

И вот, в Москве, естественно, ещё брыкаются и бултыхаются оставшиеся очаги сопротивления издыхающей нынешней (ещё официально не сменённой) власти. Формируются петербургские отряды, которые должны будут быть брошены на помощь отчаянно дерущимся воинам очередной русской революции, очередного буйства русской души. 

Я, естественно, не могу упустить шанса приложиться и своим ботинком к добиванию до состояния трупа упорно трепыхающейся в конвульсиях реакционной гадины (противницы и мысли, и духа — сторонницы серости и вульгарности). И я присоединяюсь непосредственно к наступающим на Москву, — в составе офицеров идеологической бригады, имеющих, разумеется, и силовые полномочия. Конечно, принимая решение участвовать именно в наступлении на Москву, а не в построении карьеры в петербургском новом правительстве, — я думал о тебе, Дарья. 

Естественно, когда в Петербурге произошёл коллапс в работе правоохранительных органов, и я вошёл в верхушку районной идеологической бригады, — я перенасиловал всех, кого когда-либо хотел из районных девок. Да и слово «перенасиловал» не всегда являлось бы уместным — многие отдавались охотно, когда оказывалось, что и они имели ко мне симпатию до революции, но просто не пришлось сойтись. Другие отдавались из соображений выживания и социальных перспектив (каждая из таких надеялась, что я пришёл именно к ней, чтобы сделать её своей женой). К оставшимся приходилось применять грубую силу и различные, довольно страшные и жестокие угрозы. 

О, какое сладкое, упоительное чувство, когда вырывается на свободу возможность быть реальным хозяином положения — подняться на несколько этажей выше (в своей парадной), с «проверкой документов и личного имущества на предмет реакционной деятельности» — с ходу нанести один или два удара в лицо онемевшей от ужаса женщине, резким движением схватить её за копну волос и потащить её, извивающуюся, в недра квартиры — к заветной, казавшейся навеки недоступной и священной — кровати. Дверь в комнату грубо отпихивается ногой... Ты на пару секунд отпускаешь её, дав перевести дух, — а на самом деле для того, чтобы насладиться выразившимся на её лице ощущением неизбежности подчинения и унижения. Вот она на полу посреди комнаты, — растрёпанная тварь, казавшаяся когда-то богиней. 

Раньше я тешился мечтами о том, каким я буду чистым и справедливым революционером. Вот только наберемся мы силы, — сразу поднимутся на всеобщее обозрение и достояние мои наилучшие духовные богатства, — буду щедро и бескорыстно я делиться ими с миром, людьми. И как быстро улетучились эти фантазии, когда я получил реальную власть в районе своего проживания. Какими пустыми, малозначащими, даже немного нелепыми показались мне эти прошлые мечты, самодовольные иллюзии, которые были лишь одним из средств, питающих мою мотивацию, усыпляющих честный взгляд на себя, — который мог бы испортить всё дело. 

...И вот, наша колонна на подходе к Москве. По моему приказу наша бригада остановилась в подмосковном районе М. Да, я сознательно решил остановиться именно там. У нового главы района я узнал твой адрес. Неужели я могу ворваться так же и к тебе, и никакие, ещё недавно казавшиеся непреодолимыми, препятствия — не «загородят дорогу молодца», как в русской народной песне?.. 

Конечно, благородство я давно похоронил, я уже вижу, как подъезжает мой автомобиль в этот тихий серый райончик, почти наглухо затихший после входа нашей бригады в городок. Всё замерло, всё тайно трепещет в ожидании карающих и губящих воинов. Но мне кажется, ты одна сидишь в своей квартире на стуле в абсолютном спокойствии. И, кстати, дверь не заперта. Ты ведь помнишь, как я раньше шутил, что я украду тебя и увезу с собой. Только тогда — меня страшила полиция, а теперь я сам — власть и сила. 

Да, дверь не заперта. Вот я поднялся со странной дрожью по лестнице, оставив охрану внизу, у машины. Я захожу в твою квартиру, — в первый раз. Я знаю, ты в комнате. Остановившись на секунду у порога, я понял, что сейчас всё будет совершенно по-другому. Может быть, ещё страшнее, чем обычно, в Петербурге?.. Я перешагнул через порог комнаты. Ты сидишь на стуле прямо передо мной, и смотришь совершенно спокойно. Не ни зла, ни добра в твоём лице. Одно спокойствие. Я делаю один шаг, другой. Ты опускаешь взор, но — не смущаясь, а словно отвлёкшись на другие мысли. И тут... я понял, что даже здесь, и при всей силе своих полномочий — до сих пор в твоей власти. Ты не боишься меня. Потому что знаешь, — чем ты являешься для меня. Потрясённый этой мыслью, я падаю на колени. Слёзы текут по моим щекам. Ты с равнодушным молчанием, но не показным, а словно будничным — сидишь на стуле. ...В каком-то непонятном, истерическом порыве я бросаюсь к твоим ногам... Прекрасные босые ноги. Я в страшных рыданиях благодарю весь мир за то, что... через секунду... уже покрываю эти ноги поцелуями. 

...Охрана уже стучит в дверь. Я не знаю, сколько я лежу на полу в своих рыданиях... А ты? 

Ты так и не сказала ни слова. Но... опускается рука.  

Ты — гладишь меня по голове." 

осень 2015 

Три сезона предстают перед моим взором, когда прохожу вдоль улиц, по тропинкам парка, а затем по отлогой дорожке мимо нашей унылой речушки. Останавливаюсь посредине моста, взгляд плавает по сторонам, и я вижу остатки осенней листвы на деревьях, чаще — совсем уже обнажённые стволы, с обречённостью нависающие над Оккервилем. Вот рябина — чёрная, безлиственная, и оттого упрямые красные гроздья ещё более насыщенно-страстны. Чёрное тело дерева, налитые октябрьской кровью сгустки ягод, а внизу — наиболее жизнерадостные представители этого осеннего торжества — кружат и барахтаются утки. Ни осень, ни замутнённость и холодность реки, которые так пагубны для организма человека — на уток не имеют ни малейшего влияния. Многие поколения их обитают вполне сносно в наполненной бог знает чем речке, умудряясь сохранять удивительную живость. Не в пример человеку, особенно интеллигентному — впадающему в меланхолию и вялость, как только дороги наполняются слякотью и серость затягивает небеса.  

Однако, зимнее присутствие также неоспоримо, ибо первый снег с аккуратной настойчивостью старается покрыть землю на протяжении последних суток. Пока ещё ему удается это неважно, нет в нём настоящей зимней силы, — зато много рыхлой предноябрьской уступчивости, водянистости. Тем не менее, пейзажи окрестных участков земли вне асфальта — представляют собой некую причудливую мозаику из листвы различных оттенков, размокшей земли, множественных кучек и вкраплений белого снежка. Вот ещё, дай бог, две-четыре недели, ударит ощутимый морозец, и тогда листва окончательно пожухнет, да и пожгут её дворники, — вот тогда предоставится снегу свежее раздолье! Надеюсь, трепетно надеюсь, что будет так, ведь не раз за последние годы петербургская зима нас сильно разочаровывала.  

И третий, кажется, столь недосягаемый сезон, лето, удивительным образом сохранил некоторые свои приметы. Вдоль речушки встречаются длинные протяжения крутых бережков, изрядно покрытых совершенно зелёной травой, будто и не собирающейся отходить к положенному сну вместе с остальной природой. А незадолго до того, во дворе, окружённом девятиэтажками, подле одного из домов я увидел полнокровно-зелёное бодрое дерево, так явно диссонирующее со своими голыми и сникшими соседями — кустами, берёзами и осинами, что невольно дивишься таинственной силе, упрямо питающей своего избранника. Нужно сказать, что это дерево расположено очень плотно к окнам дома. Счастливчики те, кто живут в нём — им и сейчас не близки жалобы большинства на вид за окном: глянешь во двор, а за стеклом до сих пор обильная зелёная листва. Кстати, близость к дому означает и близость к подвальным помещениям, где расположены системы отопления — может быть, это как-то помогло дереву?.. Если так, то перед нами занятный, даже романтический случай дружбы природы и цивилизации.  

Так чего не вижу я в этот день, что бесконечно чуждо взору моему? Четвёртый сезон. Благость и надежда в нём. Весна-царица. Вот её здесь нет и следа. Но это понятно, сила весны особая, непревзойдённая, она — песня, заглушающая всё вокруг. Нет компромиссов в наступлении ритмов и созвучий её симфонического оркестра. Очаровывая нас, она, в то же время — есть лишь средство пробуждения, предвестник трезвого летнего торжества, обманчивая увертюра, которая всегда сулит несколько больше, чем оказывается в итоге. Потом, за солнечной кульминацией следует печальное увядание, философский сезон, затем — грозное перерождение, накопление сил в сковывающей стуже. Сейчас же, в моей прогулке — есть удивительная гармония трёх столь контрастных и самоценных природных циклов. О чём это говорит мне? 

Неужто, всё может сосуществовать со всем, и аспекты сущего предназначены к гармонии друг с другом, хоть и определяют себя через жёсткие противоречия? Неужто, противоречия — это не главная наша боль, а лишь неизбежные издержки самоопределения разнообразных волеизъявлений? Снег, перемешанный с зелёной травой, осыпаемый продолжающими падать листьями — вовсе не чужды друг другу, а вполне себе сопоставимы. Пусть это лишь случайное стечение погодных обстоятельств. Но ведь также и мы, столь разные, способны, пожалуй, хоть иногда воспринимать как должное и правильное разделяющую нас отличность, своеобразие, и хоть изредка благодарить нашу чуждость друг другу за то, что мы — те, кто мы есть, потому что существуют и Другие.  

В итоге — один сезон всё же вытесняет другой, также как и среди нас есть временные триумфаторы, а есть низвергнутые, непризнанные отщепенцы. Но со временем назревает реванш: когда-то цветущая империя увядает, вливаются кипучие, румяные, звенящие энергией краски и смыслы. «И последние станут первыми». ...Я прохожу по отлогой тропинке вдоль речки, и вижу, как старик в чёрной куртке и кепке, опирающийся на трость, грустно обозревает описанный мной пейзаж, столь же грустно оглядывает меня, проходящего мимо, и да — недвижный и созерцающий, он символически даёт мне дорогу вперед, чтобы я вписал новые мелодии в партитуру жизни, а дирижёр оркестра затем уже сыграл её на свой лад.  

Пройдя, наконец, мимо с каким-то скорбным соучастием, я оборачиваюсь, вижу, как он всё также стоит со смиренным достоинством, смотрит на замутнённую, медленную реку, на распадающееся бытие деревьев, и понимаю, что мне нужно идти дальше, ведь время течёт хоть и неявно, но непреклонно, как эта речка, и не успеешь оглянуться — ты сам уже с проседью, и идёшь не так резво, и взор всё быстрее утомляется, и нужно что-то успеть. В позе старика есть что-то торжественное, хотя, по идее, это я должен торжествовать, но чувствую лишь некую безысходность рефлексии.  

И я прерываю свою задумчивую паузу, прохожу по тропинке дальше, но от необходимого движения — на душе нисколько не легче. Ведь эта странная успокоенность и согласованность сезонов скоро исчезнет, и, возможно, она покажется более родственной душе моей, чем навязанное мировой волей движение, которому нужно покоряться, вливаясь в его темп. С противоречивыми мыслями миную ещё один мостик, и вот — приблизились воспоминания детства: о давних прогулках со своим дедом, попытках перелезть через реку по трубе, впившейся в берега, потом я охаживаю лопухи деревянной палкой, пинаем друг другу оранжево-черный мяч на полянке... И только в атмосфере этих образов всё вокруг стало казаться ясным и согласованным, и только тогда я более твёрдой походкой направился ближе к дому. 

2016 

Её величество Случайность... Власть этой неизменно своенравной Особы, пожалуй, единственная сейчас для меня юридически весомая и легитимная. Оказывается, все те страстные, чудные, волнующие перипетии, настигавшие меня в течении жизни — дело рук Её произвола. Её Закон прост и понятен — это отсутствие каких-либо закономерностей. Это ничем не удовлетворяемый каприз, не сходящая с выражения лица судьбы — усмешка, спокойное хладнокровие хаоса и безысходности. Она пронизывает собой всё сущее, являясь основой непреходящей и, в то же время, до конца не постижимой — свободы. 

Да, по-настоящему свободным-то и становишься, лишь только признаёшь это самое отсутствие в мире каких-либо абсолютных смыслов и истин, тогда-то и возможно действительно легко и беззаботно жить, — когда разрушено заклятье миража в виде «идеальной опоры», когда прекращён за ненадобностью поиск спасительного откровения, постоянно маячащего, как приманка, перед носом и нещадно изматывающего душу, давая взамен лишь новые оправдания для заплесневелых иллюзий. 

Но беззаботность не может прийти на смену привычным паттернам восприятия — незамедлительно. Вкус её нужно распробовать, он тонок — и улавливается лишь человеком, достигшим безупречности рационально-созерцательного настроения, — то есть духовно дисциплинированным, мало-мальски взрастившим в себе житейскую мудрость...  

Её Величество Случайность — это, между прочим, воплощение Женственности. Она — «просто есть», она не пытается ни от чего избавить тебя, не пытается открыть на себя глаза, — а лишь дожидается, пока неистовая борьба в жерновах мифов, страстей, иллюзий, разочарований, потрясений — либо сломает тебя и сотрет в прах, либо нарастит на тебе мускулы и покроет душу надёжным панцирем, — когда у тебя будет уже достаточно сил и мужества для рыцарского служения своей Даме.  

И вот, она возлагает меч тебе на плечо, и ты уже не ищешь спасительную опору вовне, а сам являешься источником преобразования, активного действия и творчества. В то же время понимая, что и в этом случае ты — лишь элемент всё той же величественно-холодной, непобедимой системы под властью Женственного Каприза. Вселенская провокация, грандиозная природная игра, — всё для того, чтобы ты стал сильным. ...Эта вселенная слишком женственна, — и она нуждается в том, чтобы родить мужчину и поставить его во главу себя.  

Не важно, сколько незрелых, не доросших, недопонявших — бесславно угаснут на заданном Ей пути, ведь для неё главное — реализовывать своё неутолимое желание буйствовать и бесчинствовать без всякой оглядки на оправдания и смыслы. Прах тех, кому не суждено было стать триумфаторами, будет неустанно и с должной невозмутимостью поглощаться бескрайностью Её равнодушия. Никого не жалеет Королева — ни сильных, ни слабых, но щедра она на Свободу. Потому она и щедра на свободу, что царственно равнодушна ко всему. Ты можешь бороться, а можешь отказаться от борьбы, — но главное: стань сам основанием и опорой для себя, поняв, каково твоё место здесь, и каковы условия и правила игры.  

Сильному — наслаждение свободой, слабому — свобода искать утешения и выдумывать средства для самоуспокоения. Так пусть слабый в итоге находит утешение, моя же сила начинается с посвящения Её величеством в Рыцари свободы. Но — это особое, уникальное рыцарство: самой Королеве служение не нужно. Рыцарь свободы не служит никому, — он делает лишь один поклон Её Величеству Случайности в момент посвящения. В тот же миг Королева превращается в поэтическую абстракцию, и растворяется, — становясь равной и праху сильных, и праху слабых.  

Единственная расплата за свободу — Главенство вездесущей случайности. Ни в чём ты не можешь быть уверен, нет никаких гарантий, ничто не предопределено. Значит — это нужно использовать как фундамент твоей самости и потенциал для становления хозяином положения настолько, насколько это возможно. В итоге — ты сам имеешь смелость давать гарантии, самому определять и предопределять, самому внушать уверенность, — самому быть мерой всех вещей, в конце концов!  

Так утверждается Новая личность, не устающая искать почву для роста и развития, материал для вдохновения — во всём, что предлагает ей жизнь. ...Но помнит, помнит обновлённый человек о своей призрачной Королеве, не переставая быть ей благодарным за её святую и беспощадную непостижимость. 

2015 

Он пьёт изо дня в день. Недорогой портвейн, купленный в магазине за шершавым углом собственного дома. Это уже рутина, привычная проза дня, имеющая, однако, под собой весьма богатую — в смысле глубины трагизма — почву. Я представляю иногда, как он идёт, заметно пошатываясь, будто под невидимым грузом, неся на себе дополнительную ношу в виде истрёпанной кожаной куртки и рабочих брюк. Он умён, по-своему талантлив, причём многогранно и самобытно. Но сейчас это никого не волнует, в том числе и его, когда он минует длинный серый проход под навесом дома навстречу вожделенной оранжевой двери. 

— Все они — негодные... Нация обречена на скатывание в ценностный тупик, и поведение наших женщин, увы, наглядное тому подтверждение.  

— Но ведь есть достойные... Они же встречаются, ты сам это знаешь. 

— Нет, практически нет! Это — два процента! 

В глубине души я понимаю, что если набраться дерзости взглянуть-таки «между пальцев» с неожиданного, некомфортного ракурса на ту или другую проблему, то есть риск обнаружить, что в чём-то мой товарищ прав. И дело вовсе не только в «женском вопросе», который в своих речах он «решает» с необычайной жёсткостью.  

— Заметь (обращается он ко мне), вот ты говоришь — Западная Европа! А что сейчас — эта Европа? Яйца выеденного она не стоит, если говорить о её настоящих, первоначальных ценностях. Тех самых, которые ты называешь рыцарскими и аристократическими. (Это справедливый упрек.) Вот смотри: Венгрия — чуть ли не единственная страна Евросоюза с независимой от Брюсселя политикой, при этом заклеймена как «право-радикальная», «отсталая» и «авторитарная». И что же? Она, тем не менее, едва ли не уникальна в способности мигом поставить на место или вышвырнуть всех нелегальных и бескультурных мигрантов!  

В итоге — там не домогаются к женщинам средь бела дня, как это есть в Германии, не нападают на полицейских, не направляют на толпу автобусы, как во Франции и Италии. Речь идёт о странах, действительно великих когда-то. Давай скажем честно: при любом классически-устроенном режиме, т. е. с патриархальными установками (от которых сейчас воротят нос адепты "инклюзивности"), можно ли было представить, что приезжим безобразникам такое позволили? Их разудалый променад с приставаниями не продлился бы и нескольких минут... Эх!.. И как же горько и трагично, что самые инициативные, пассионарные (я понимаю, что он говорит именно о белых европейцах) мужчины были выкошены с обеих сторон на полях сражений первой половины двадцатого века! 

Тут я начинаю хмуриться, так как не приемлю слишком отстранённый и беспристрастный разговор об истории, если он, в том числе, касается и Германии в период с 33 по 45 годы. 

— Но можно ли выстроить традиционалистски-бескомпромиссное отношение к миграции, экспансии исламизма, женской эмансипации, меньшинствам — без концлагерей, пылания сражений по всей Европе, без крайностей тоталитарного режима? (Задаю я риторический вопрос.) 

Потом я не раз ловлю себя на другом противно зудящем вопросе: вдруг его тяжёлое душевное состояние вкупе с острой чувствительностью к пропитавшему поры общества притворству — сохраняют за ним, как ни странно, более объективный и честный взгляд на сегодняшнюю реальность, чем даже — более сбалансированный — мой, подверженный многим вынужденным приукрашиваниям? Когда инстинкт жизни реализуется, наконец, более-менее благоприятно, когда дисгармония ранней юности (надолго ли?) преодолена, когда интеллектуальный потенциал направляется в продуктивное русло, — конечно, преобразовывать энергию прирождённого недовольства разумного человека во что-то социально-пристойное и удобоваримое становится привычкой, а не тяжким усилием. 

По сути, говоря с ним, я всё же способен аналитически, без импульсивного отторжения, воспринять его аргументы: со всей его беспощадной критикой, с радикальным взглядом на общество, на историю, на отдельные социальные страты. Но с годами я научился поддерживать в себе осторожность по отношению к бесповоротным выводам и вердиктам — нередко влекущим неэстетичные последствия. Что вновь возвратило бы явную дисгармонию. Вот потому-то, раз за разом деликатно возражая ему в очередной тёмной подворотне, на самом деле я просто не решаюсь признаться себе, что избегаю подобного способа мыслить, ведь если приму тот или иной постулат, тогда, скорее всего, станет чересчур тошно, и захочется пить с ним горькую за компанию регулярно. Но я стал более гармоничен, рассудителен, поэтому, возражая на очередной хлёсткий его диагноз кому-то, неосознанно пытаюсь заразить хоть микроном надежды и его самого. 

Под ногами похрустывают ветки берёз и клёнов, валяющиеся на асфальте после очередного резкого порыва ветра. Я вдруг задумываюсь о том, как же всё неоднозначно и абсурдно в нашей жизни, что сейчас мне намного ближе человек с целым возом внутренних войн и внешних странностей, чем вся эта расфуфыренная «приличная», либо — «просвещённая» и «прогрессивная» публика, клеящая на зоны, лакомые для объективов, кричащие, сверкающие логотипы и атрибуты — знаки их элитарности, модности, включённости в «повестку», но, конечно, не жертвенной преданности само́й концепции или идее, а тем более — не жадности до бескомпромиссной правды, какой бы сферы жизни это не касалось. Правдивое понимание бытия обнажилось через страдания отдельного существа, без прикрас и увёрток. Но я — как мне использовать это понимание, это чутье? Я ведь — не в одной лодке с кичливыми апологетами нормальности (хотя формально — как раз с ними), но уже не со своим визави — тоже. Ох уж это стремление к чёткой классификации, то есть — разделению. Путь интеграции, созвучности с миром, — вот что я сейчас нащупываю. 

— Ну что, ты пойдешь? Скоро утро уже. 

— Сегодня лучше бы ты довёл меня до дома. Но потом обязательно дай знать, что сам добрался. 

Я провожаю один мир. Он с грустной ухмылкой из под серой кепки машет мне рукой, стоя в мрачном проёме меж домами. И ухожу в другой, дневной, залитый солнцем, занятый потоками будничных вызовов и свершений. Свой среди чужих. Помнящий, что в неприметной тёмной арке внезапно можно столкнуться с кем-то близким, своим, — вот только не обознаться бы, или наоборот, не пройти мимо. 

2017 

Язык... Прибежище романтика, лекарство идеалиста, строительный материал философа. Он — верный и терпеливый помощник, когда душа требует излияния чувств, а разум стремится прочесать беспокойным прожектором пласты неизвестности. Даже грубые, страшные проявления бытия язык способен облечь в формы сугубо эстетические — уже этим оправдывая и уродливость, и ущербность этих проявлений. Поэтическое искупление порочности дольнего мира — в бесстрашной борьбе отдельных, локальных страданий с огромностью мировой Воли через смелый и преображающий акт творчества. «Вначале было Слово...» — торжественный и гордый протест, манифестация человеческого достоинства. Варварское посягательство на священные животные устои, но варварство это — суть аристократическое. 

Язык — это сила на столько же, на сколько он слабость. Расширяющийся язык раздвигает грани сознания, или наоборот — буйное, алчущее борьбы сознание вынуждает, толкает язык к расширению, дабы познать, определить себя, направить энергию в поток осязаемого смысла. Слабость языка — в замыкании на самом себе, на возможности строить наглухо запертые миры эскапизма. Тут уже всё зависит от личной конституции владельца и пользователя языка.  

Три кита языка. Существительное — суть, смысл, значение, цель. Глагол — действие, движение к цели, показатель силы и свидетельство воли. Прилагательное — средство эстетического и этического самовыражения, заявление о праве на оценку аспектов бытия — исходя из субъективных предпочтений. ...Где должны плыть эти киты, в каком море?.. В море Воображения. Вот там-то им раздолье и свобода. 

Понятно, что язык — это преодоление хаоса. (Что есть — упорядочивание, классифицирование, ранжирование...) Ведь зачем давать вещам имена — чтобы удобнее было пользоваться ими! Вот это мне нужно — для одного, а это — для другого. Так значит, поэтичность языка — иллюзорна?.. Он весь построен на низкой нужде, утилитарщине? 

Но язык — это вещь юридическая, бесспорно. Ведь любая система, любой порядок, где есть определение всему и вся — это чистая юриспруденция, противоположность хаосу, как сказано выше. Значит, язык — это главный устроитель мирового (а точнее, мирского) порядка. В этом — его величие. Но язык — это и главное разочарование, и главная иллюзия, так как выражаемое им — не то, что познаётся при непосредственном контакте с реальностью (практике), когда неизбежно вскрываюся неточности, шороховатости, изъяны. Язык стоит на страже разочарования... ("Мысль изречённая — есть ложь.") Получается, язык — это и сила, и слабость. Значит — равновесие. Компромисс. Значит, язык — ни То, ни Другое. Значит, он бежит крайностей. Крайности в нём — только кажущиеся, ведь истинные крайности куда страшнее (они суть бессловесные эмоции). Потому и говорят — «У меня нет слов, чтобы описать, что я испытал».  

...Язык — это лишь Попытка, Дерзновение. Но не Законченность. Он существует только «на бумаге». Значит, он — есть неудовлетворённость. Ибо, зачем язык — победителю? Победитель может спокойно молчать, поскольку он удовлетворён, либо издать простой, неинформативный возглас ликования. Язык нужен проигравшему, чтобы выдумывать оправдания. Язык — это средство «договориться», — то есть уступить. Но он же, всё-таки — и средство указать, что делать проигравшему. (Да, это прерогатива победителя, но — вынужденная, обусловленная лишь желанием продлить удовольствие от владения ситуацией. Хотя зачастую от подчинённой стороны требуется угадывать желания повелителя без их вербализации, беспрекословно принимая своё положение.) 

Законы — средство указывать друг другу, что делать. Все указывают на одно и то же, а делают — другое. Следовательно, стремятся не к тому идеальному, на что направлен язык. Значит, мы говорим, в основном, из хитрости. Животной хитрости. Значит, то, чего мы действительно хотим — это лишь комфортно существовать в хаосе. Получается, язык — это одновременно и противостояние тому, чего желает наша сущность. Только боремся мы с этой нашей сущностью преимущественно не в себе, а в других. Потому и сказано, что ад — это Другие. 

Понятно, что противоположность нашей сущности — это Поэзия. Выходит, природа и направленность языка всё-таки, в большей мере — поэтическая?.. Тогда юриспруденция — это мост между животностью и чистой поэзией. Довольно надёжный, прочный мост. Под которым — пропасть. 

Но мы сказали ранее, что язык — ни То, ни Другое. Не-законченность. И при этом он — Закон. ...Всё верно, ибо любые юридические манифесты — это следствие Не-идеальности, это указание на то, как нужно, а не на то, что наличествует по факту. Торжественность, высокопарность этих манифестов выполняют лишь функцию подбадривания, цель которого — затушевать тревогу неудовлетворённости. А хорошее владение языком — необходимое средство для успешности подбадривания. 

Каков вывод?.. Много пишите, совершенствуйте язык, — укрепляйте мост между первобытностью и чистой поэзией, и тогда не упадёте в пропасть. (В случае скуки — по этому мосту можно бегать туда-сюда, хотя многие предпочитают оставаться на исходном пункте.) Вот и ещё один закон к вашему рассмотрению. 

...Но, скажете вы, если наша сущность тяготеет прежде всего к противоположности поэзии, то зачем строить и укреплять мост к последней? 

Кто знает... Эволюция, стремление к усложнению организации бытия — это просто природная данность для части человечества, о целях её говорить критически трудно. Лучше вообще опустить этот проклятый вопрос, чтобы не показаться краснобаем и демагогом. В любом случае, из указанного выше встроенного эволюционного механизма неизбежно вытекает язык с его поэтическими идеалами. Где-то мне попалась фраза: «Одной животностью сыт не будешь...» Наверно, на фундаменте только лишь этой мысли и держится всё так называемое человеческое достоинство. 

Один из крамольных афоризмов Эмиля Чорана звучит так: «Родина — это язык и больше ничего.» И действительно, кажется, что если бы весь мир говорил, например, только на французском — Родину было бы не от кого защищать, и само понятие утратило бы смысл. Существовали бы только сугубо географические размежевания регионов Франции. И, конечно, на таком нежном языке все эти регионы, вероятно, могли бы мирно решить все спорные вопросы. Значит, защита Родины — в высоком смысле — это прежде всего защита языка, а отнюдь не национального костюма, флага или бытового обычая. Получается, любовь к Родине — это демонстрация готовности к языковой вражде. 

25 окт. 2015 

На выборы в Госдуму России я надел единственную новую рубашку. Мы с бабушкой потихонечку, но с важной осанкой поплелись к школе. Благо, до неё от дома рукой подать. И вот, неподалёку от крыльца из громкоговорителей до нас доносится эстрадная музыка, которая играет и внутри здания. Праздничность события уже подчёркнута. В предбаннике школы довольно живая обстановка — продают полуфабрикаты, сидят двое полицейских: один из них спит сидя, у другого — угрюмое лицо. 

Дальше держим путь вдоль гардероба моего родного учебного заведения: люди движутся туда-сюда, как вдруг проходящий мимо пожилой мужчина небольшого роста вежливо и с улыбкой говорит бабушке: «Шалом...» Мы, еле сдержав удивлённый смех, шествуем далее, к рекреационным помещениям. Там вдоль окон поставлены парты с работниками избиркома. Видим табличку с нашим адресом, подходим, расписываемся в журнале (под вежливо-церемонные учительские взгляды) и, наконец, нам вручают бюллетени. Их четыре: два — по городу, два — «федеральных». Сбоку у стены сидят люди без явных опознавательных знаков — наблюдатели. 

После всех формальностей, я прохожу за шторку, нахожу популярную ныне либеральную партию (ту, что за дружбу с Западом) и отмечаю её. А на следующем листе, где таковая не представлена (жаль, как раз в бюллетене местного уровня!) — ставлю галку за группу либералов, которая, хоть и послабее, но тоже за дружбу с Западом. Бабушка, оказывается, уже расположилась за другим столиком, а рядом — с каменным и холодным лицом сидит в кресле женщина-полицейский (что интересно, у всех вокруг лица относительно дружелюбные, а у полицейских словно застывшие). Бабушка не смогла найти в одном из бюллетеней партию власти, я с большой грустью помог ей в поиске, и потом — за неё — бросил несчастные бумажки в ящики для голосования. Замечаний не было, ситуация была понятна. 

Когда мы собрались уходить, с одного из столов я вдруг слышу — «До свидания». Я узнал в подавшем голос... молодого человека из избирательной комиссии. Запечатлелся я в его памяти, видимо, в прошлые выходные. Тогда мы с моей девушкой зашли сюда же по брошенному в почтовый ящик приглашению «ознакомиться со списками избирателей». Возможно, мы в тот день были единственными, кто посетил участок — потому я и запомнился. Нынче ценится гражданская активность, как нечто экзотическое. 

Потом мы с бабушкой опять проследовали вдоль гардероба, опять взглянули в угрюмо-напряжённое лицо майора и спящее лицо лейтенанта, бабушка ознакомилась с меню «социальной столовой», купила пирожки в школьном буфете (она готовилась к этой акции будто даже более трепетно, чем к основной причине посещения школы) — и, таким образом, гражданский долг был выполнен всесторонне. Как я позже узнал, явка в нашем цивилизованном городе была 25 процентов, что дало мне повод для гордости за свою гражданскую активность и стимул для дальнейшего становления личности. 

Придя домой, я хотел было конструктивно подать пример активной позиции, сдержанно сообщив интернету факт личного участия в избрании властей. Адресовать послание надлежало в первую очередь представителям моего же полит. лагеря, исповедующим иные взгляды на этическую сторону выборного действа. Не прошло и двух часов после объявления предсказуемых результатов выборов, как я уже сорвался с критической тирадой на участницу дем. сообщества, «обличавшую» наивность процесса и острящую над «одурачиванием» электората. Как она могла! Нельзя высмеивать гражданскую активность, всё же она лучше бездействия! Вот что я написал ей в ответ: 

"Дело не в «одурачивании», «наивности» и прочем. Дело в том, что независимые опросы выявили у партии власти показатели почти идентичные цифрам официальных итогов. (Пусть на 5 процентов меньше, это не столь важно!) Значит, эти цифры — не нарисованы. Значит, электорат парламентского большинства идёт — и голосует! 

Я не отношу себя к т.н. «народу». Но есть процедура, есть возможность отдать свой голос, и пусть даже он затеряется на фоне потока дебилизма! И пусть эта скромная инициатива пойдёт прахом под ленивое сопение оппозиции, которой тяжко поднять свою неспортивную фигуру с дивана и прийти — из принципа отдать голос против «главнюков». Ведь неиспользованные бюллетени, как правило, отправляют в их счёт. Мне было бы крайне неприятно, чтобы мой — пошёл за «главнюков». 

Ясное дело, что поход на выборы — это малая толика активности, как и борьба с фальсификациями, вбросами и пр. Но если людям сложно посетить выборы, где они собираются брать силы на прогрессивное переустройство жизни, когда придёт пора? Свобода (в юридическом смысле) — вовсе не мнимая вещь, просто за неё надо быть готовым бороться, и бороться активно и яростно! В Швейцарии, например, референдумы вполне себе работают, соответственно, наша задача — потрудиться над тем, чтобы они работали и у нас. И я знаю, что многие люди сейчас усердно бьются на этом поприще. 

Поэтому, не вижу смысла в популяризации пассивности, и в обзывании иллюзорными — вполне реальных (в потенциале) вещей. Не спорю, первые три партии, которые в бюллетени следуют за «главнюками» — ясно, что это шутовская свита. 

Но не стоит поспешно и опрометчиво называть «непримечательными» остальные, если Вы лишь отрывочно знакомы с их программами и плохо осведомлены о достижениях лидеров. Там есть люди очень приличные, умные, интеллигентные. Поэтому я посчитал своим долгом отдать все свои четыре голоса за них." 

Стерев пот со лба и выдохнув, я расслабленно откинулся на спинку стула. Под конец напряжённого дня пришло ощущение спокойствия. Ведь даже в собственном лагере я сегодня попытался навести порядок, а значит, гражданский долг однозначно выполнен в достойном объёме. 

2016 

Над Россией — Большая Медведица. 

Словно – герб родословный – её. 

Млечный путь над Землёю светится. 

Будто — в небе сияет —жнивьё. 

Нет, не рожь над Россией скошена, 

Это звёзды – её – сыновей. 

От пилоток в походах изношенных, 

бессмертных – богатырей. 

Я ищу между ясными звёздами, 

от Тельца – до созвездий Стрельца. 

Свет-звезду на войне зажженную, 

от – судьбы – лейтенанта отца. 

На фронте без особых перемен. 

Но я ведь, знаю – перемены были. 

В сердце моём, убийственная весть. 

Отца убили. 

Отца убили. 

Отца убили. 

В августе 1902 года к священнику Стефану Борисову из Кобии приехал один крещенный недавно татарин. Привела его, как оказалось большая нужда – после родов тяжело заболела родственница его Мочаан Осипова. Много дней камы изводили больную своими волхованиями, но облегчения не случилось – день за днем угасала Мочаан, и не было уже надежды на исцеление. 

- Только знай, батюшка, – увещал отца Стефана татарин. – Муж ее, Бойдон, очень крутого нрава. Боится его весь аил, так уж он дюж и суров. Мать ее – известная шаманка. Как не приедет к нам причетчик, так сразу берет она бубен и принимается камлать ночами напролет, мешая вести спасительные беседы. 

Взяв с собой псаломщика, отправился отец Стефан в Кобию. Ехали нарочной повозкой, со стороны Макарьевска. Всю дорогу пребывал отец Стефан в тяжелых раздумьях, считал березы, что проплывали мимо. Одна, другая, третья… Березы росли на скалистых уступах, цепляясь корнями за крохи почвы. Иные из них иссохли, не достигнув полного своего роста и торчали, словно рыбьи кости, другие шумели зелеными еще кронами, серебрясь на солнце. Мимо промелькнул каменистый отрог, в частоколе берез промелькнула опушка. Еще один поворот, и вот он – аил. 

Миссионерский стан здесь был основан совсем недавно. Крестились местные неохотно, по одному. Многие еще пребывали в черством своем язычестве, и отец Стефан редко бывал здесь, не имея большой надежды на успех свое проповеди. 

Бойдон сам вышел навстречу священнику. Весь он походил на гранитный валун — широк в плечах и крепок, на земле стоял твердо, как будто врос в нее. Взглянув в лицо его отец Стефан, совсем было пал духом. Как холодные горные ветры источили это каменное лицо несчастья. Забода о детях, запустение в хозяйстве озлобили его, сделали неприступным. 

- Ну здравствуй, батька. – сказал он угрюмо, но все же пригласил гостя в дом. 

Мочаан лежала на своем одре недвижимо. Отец Стефан заглянул в ее лицо, измученное, постаревшее прежде времени, но еще живое, сохранившее крупицы неясной надежды. Увы, он сразу угадал все знаки тяжелой пневмонии. Отвратить смерть ее было уже нельзя. 

- Зачем ты позвала меня, Мочаан? – спросил он ее, как можно мячге. 

- Быть может, выдоровею, если окрещусь, – ответила женщина, и на глазах у нее выступили слезы. 

- Почему же ты ранее не пожелала креститься, а именно теперь, когда тебе так трудно? – спросил отец Стефан без укоризны, но с чуть большим напором. 

- Раньше меня камы1 уверяли, что вылечат, а теперь уж из сил выбилась. 

- Я не кам, – промолвил Борисов. – Я не могу восхищать себе дела Божии и уверять что непременно с крещением исцелишься: в Его руках жизнь и смерть человека. Впрочем, веруй, верующему все возможно. Но если после крещения не будет тебе легче, ты и домашние твои будете говорить, что крещение не в пользу послужило, тогда как это — дело Божие и всегда оно бывает в пользу. 

Мочаан смолчала, и тогда священник рассказал ей, как можно проще, о жизни вечной, о блаженстве что ждет ее при Господе. Она слушала внимательно, кивала, лицо ее, сделалось задумчиво, казалось, она забыла про жар и лихорадку. Тогда спросил Борисов пожелала ли бы она креститься, если бы после крещения пришлось умереть. 

- Сам говоришь, что не кам, и не исцелишь ее! – проворчал Бойдон. 

Такого отец Стефан уже не стерпел. Опасливость исчезла, уступив место праведному гневу. 

- Не раздражай Господа! – произнес он строго. – Не упрямился бы ты лучше, а обратился вместе с женой своей к Нему! 

Сверкнув на священника гневным взглядом, Бойдон развернулся и вышел, оставив их вдвоем. 

- Я готова, – чуть слышно произнесла Мочаан. 

Исповедовав больную, совершил отец Стефан над ней и над ребенком ее Крещение. Пришло время Святого Причастия. Новокрещенная Татиана пребывала в большом возбуждении, горячечные пятна на ее щеках сменились розовым румянцем. Явился и свекор ее, старец Иван Каланак, с опухшим животом, неохотно принявший в прошлом году крещение. Привел его сам Бойдон. 

- Вот, батька, посмотри! – сказал он, торжествуя. – Отец мой, как покрестился, стал совсем плох. Не помогает ему твое Крещение! 

На это Борисов не ответил. Новокрещенная Татиана причастилась святых Тайн с верой и любовью, но старый Иван приняв Дары, отвернулся, и показав вид, что кашляет, выплюнул Святую Частицу себе в ладонь. Отец Стефан уже видел такое среди не крепких в вере новокрещенных, и в скрепив сердце, седал вид что ничего не заметил. Не укоренилась еще благодать Христа в этих сердцах. Иные корни источил ветер. 

Оказав больной и свекру ее посильную помощь лекарствами и напутствовав на прощание Татьяну наставлением о молитве, отец Серафим возвратился к себе. Прошел день, другой третий. Не оставляло священника беспокойство. А ну как снова начнут камлать над больной? Дошли до него слухи, что Бойдон послал к известному каму и тот передал что Татиана умрет в третий день. Снова снарядился Борисов в дорогу, Дорога до Корбии казалась бесконечной. Снова по праву руку от него проплывали березы. Одна, другая, третья… «Нет, не вернется Татьяна в камские сети, – говорил себе священник. – И пусть опять ее муж будет говорить на меня напраслину, я не отступлю!». 

Он застал больную хоть и в худшем состоянии, но в духе спокойном радостном. Она предавалась мыслям о посмертном покое и крепко держалась за Иисуса Сладчайшего. Бойдон же сделался еще мрачнее прежнего, он обрушался на Борисова, словно горный сель. 

- Я говорил тебе, батька, чтобы не крестил ее, если не можешь исцелить, – вот, она умирает! – пророкотал он, надвигаясь угрожающе на отца Стефана. 

- Не сердись, Бойдон, тяжело мне от твоих слов. Мне хорошо будет, если я умру, – еле слышно говорила Татиана. 

- Зря заступаешься за него! – громыхнул Бойдон. – Лучше бы послали за камом. Может он отшепчет! 

- Э Тута Jисузым, мени аргала — промолвила больная, что значило «Иисусе Сладчайший, спаси мя!». 

Соборовав больную, отец Серафим оставил кое-какие лекарства, и отправился восвояси. Но не прошло и недели как вновь понадобилось ему наведаться в Кобию. «А что если Татиана умерла? Умерла, это конечно... что же сделает теперь со мной Бойдон?». 

Одна береза, другая, третья... вот уже и последний поворот… на опушке промелькнуло что-то белое, отец Стефан остановил повозку, и спешился. Он поднялся на отрог, по тропинке, устланной молодой осенней листвой. Среди белоствольных деревьев стоял березовый крест правильной формы, сделанный по образцу того что поставили миссионеры среди аила. 

- Татьянин ли это крест? – спросил себя отец Стефан, зная уже наверняка ответ. 

Сердце его сжалось от скорби. Вот-вот посыпятся на него укоры от Бойона, матери ее и прочих язычников. На квартире встретила его хозяйка, в крещении Марфа, и угадав вопрос на лице его, сказала одно только слово: «Умерла». Глянув в окно, Борисов увидел приближающегося Бойдона. «Вот он расчет за смерть Татьяны», – сказал он себе. Но вот Бойдон переступил порог и подошел к отцу Стефану, несмело, словно провинившийся ребенок. Что-то изменилось в нем. Обыкновенно черное и мрачное лицо его на сей раз вылядело светлым и приятным. Словно изгладилось, налилось новой силой в нем что-то давным давно зачерствевшее, – казалось уже неживое. 

- Здравствуй, Батька, – сказал он, с приветливым поклоном и протянул руку. – Померла крестница твоя. На пятый день после крещения. Но ведь как хорошо померла! Днем в тот день не вставала, а ночью встала, сходила на улицу, умылась, велела затеплить свечку перед образом, выкурить ладаном, и, сидя на своей постели, глядя на икону шептала молитву и крестилась, и кланялась, склоняясь на подушку; затем, так и осталась головой на подушке. Я подумал что она засыпает, испугался чтобы не упала, и говорю ей: Татиана, подыми ноги на лавку. А сам дочку укачиваю. Молчит жена. Наконец, когда уснул ребенок, я подошел к ней, поднял ее ноги на лежанку и смотрю: померла! Видел, батька крест на горе? Это я его поставил… для нее… 

И тут с Бойдоном случилось невозможное, то чего отец Стефан никак не ожидал увидеть: из глаз вдовца, по щекам казавшимся прежде каменными полились тихие слезы. 

- А как хорошо померла, вот крещение послужило ей в пользу, – произнес Бойдон тихо. – Буду креститься и я. 

Отец Стефан все никак не мог поверить услышанному и увиденному. Духовное утешение явилось в смерти новокрещенной рабы Божией. Случись все иначе, муж ее не лил бы таких слез. Был он свидетелем тому, как ушел человек, ушел в Любви Божьей, и сам испытал эту Любовь... Это было очевидно как день. Бойдон сидел перед ним, смахивая с черствых своих щек слезы, и твердил уже только одно: «Э Тута Jисузым, мени аргала». 

В начале прошлого века, в верховьях реки Бии стоял аил , называемый Чонурак. Жил в том аиле юноша по имени Санак, и было у него три старших брата – Сыгыр, Акай и Дьекенек. Сыгыр и Акай уже нашли себе жен и жили, что называлось «своим умом» – пасли скот на каменистых горных склонах, все делали по старому укладу, как наказывал покойный их отец. Дьекенек был на два года старше Санака, но пока что не думал о свадьбе. 

Чуть поодаль от их аила протянулась невысокая ограда, за которой виднелись покатые крыши изб. В самой крайней из них жил дядька Варлаам Бегеев. Несколько лет назад он переселился в построенный на русский манер бревенчатый дом, а юрту свою сжег. В аиле его считали чудаком, братья Сыгыр и Акай при встрече всегда посмеивались над ним, не являя никакого уважения к его сединам. Старик же в ответ только мирно улыбался, да качал головой. 

Как-то, в конце весны, Санак проезжал мимо дома Бегеева и застал старика во дворе. Тот чередил своего лучшего коня. Он даже достал из своего сундука нарядную уздечку с серебряными бубенцами, и новое седло. 

– Что поделываешь, старый шайтан? – по привычке, подражая старшим братьям окрикнул он его. 

Дядька Варлаам поднял голову и обнажил редкие зубы: 

– Будь здоров! Да вот, собираюсь в Созоп, на большой праздник! 

Приветливость старика смутила Санака. Стыдно ему стало за «шайтана». 

– А что за праздник такой, дядька? – спросил он уже дружелюбнее. 

– Поезжай со мной – увидишь! – кивнул старик. 

Юноша ненадолго задумался. Предложение показалось ему заманчивым. Любил он праздники, на которых можно было всласть напиться кумыса, попеть песни, да показать свою молодую удаль. Но что-то подсказывало ему: дядька Варлаам говорит о чем-то другом. В конце концов любопытство взяло верх. 

- Якши! – сказал он. 

Старик Бегеев обрадовался, быстро снарядил коня и вывел его за ограду. 

- Только знай! – предупредил он неожиданно-строго. Делай все в точности как я скажу. Первым рта не открывай, да смотри внимательно. 

«Ну вот, – сказал себе Санак. – Никакого веселья». Однако же ему стало еще интереснее, что за праздник такой – без игрищ и забав. 

Путь до Созопа был неблизкий. В дороге, дядька Варлаам разговорился, расспрашивал юношу про его жизнь, про братьев, про хозяйство. Санак отвечал неохотно. О чем рассказывать? Скучно и скорбно бытовал старый аил. Кочевая жизнь, переменчивая, прерывистая отучила их от глубокого созерцательного размышления. Привычны были для них голодовки, когда по легкомыслию своему не делая припасов, они оставались почти вовсе без еды и собирали древесную кору и былье, чтобы хоть как-то прокормиться.  

Но вот приехали на место. Санак смотрел по сторонам, забыв про данное старику обещание не открывать рот. Никогда не видел он такого скопления народа – даже в те разы, когда братья брали его на базар, выменивать лошадей. Люди разных сеоков из разных аилов,– все нарядно одетые стекались к высокому деревянному дому, увенчанному крестом. «Вот он – дом русского Бога, – понял юноша». 

Дядька Варлаам спешился, стреножил свою кобылу, и взял коня Санака под узды. 

– Слезай, – сказал он весело. – Оставим лошадей вон у той коновязи. Не бойся. Здесь не уведут. 

Словно во сне двигался Санак среди всего этого великого собрания. 

– Абыс Михаил приехал. – рассказывал между тем Бегеев. – Сегодня большой праздник, называется «Троица». Это – великая радость для всех нас! 

Он уверенно шел вперед, сквозь толпу, в которой, однако, не было никакой толчеи. Наоборот встречные узнавали дядьку Бегеева, пропускали его перед собой, кивали и приветливо улыбались.  

Уже на паперти, Санак, смешался, попятился было назад, но старик удержал его и затем легонько подтолкнул. Внутри храм был обставлен скромно, если не сказать скудно, на грубом деревянном иконостасе висело всего три иконы, еще одна покоилась стояла на аналое. Пол был устлан березовыми листьями и травой, в воздухе плыли клубы фимиама, по углам горели свечи, отбрасывая на иконы загадочные блики, Но Санак, впервые оказавшись в храме, долго не мог вымолвить и слова – все казалось ему чудным, как будто не совсем настоящим. Как будто зыбкая пелена окружала его, отделяла от чего-то сокрытого, невидимого. Бегеев объяснил юноше, что отец Михаил привез с собой икону святого Пантелеймона – известного на весь мир целителя. Икона приковала внимание Санака – никогда прежде не видел он ничего подобного. Когда он спросил дядьку Варлаама, где же сам святой Пантелеймон, тот ответил: «С Господом». Слова эти еще больше потрясли юношу. Не сознавая умом, что происходит с ним, он вострепетал сердцем. Как будто очнувшись от тяжелого забытья, смотрел он не отрываясь за чудесным действом, равного которому не видел никогда.  

Отец Михаил, по случаю большого скопления народа, провел молебен под открытым небом. Санак мало что понял из произнесенных им слов, но то, с каким благоговением, с какой кротостью внимали им собравшиеся, еще больше разожгло в его сердце странное, незнаемое прежде чувство. 

Когда молебен закончился, люди не спешили расходиться, подходили к священнику за благословением, подолгу говорили с ним. Бегеев, обхватив Санака за плечи повлек его к отцу Михаилу. Юноша только подивился силе старика. Казалось, то может голыми руками выкорчевать кедр. 

– Здравствуй, абыс! – сказал Бегеев, поклонившись. – С Праздником! 

– О, Варлаам! – лицо батюшки просияло. – С Праздником, дорогой! А кто это с тобой? 

– Санак, – деловито представил своего спутника старик. – Вот привел в первый раз, посмотреть что у нас здесь да как! 

– Санак? – отец Михаил пристально взглянул в лицо юноши. – И вправду, прежде не видел. Из твоего аила? 

– Да, живет… по соседству, – ответил старик. 

Священник понимающе кивнул. 

– Понравилось тебе у нас? – спросил он. – Не подумываешь креститься? 

Санак сам не ожидая от себя такого, кивнул. 

– А знаешь ли ты какие-нибудь молитвы? – последовал вопрос. 

– Куда ему! – покачал головой Бегеев.  

Батюшка ласково посмотрел на юношу: 

- Если хочешь, я напишу для тебя несколько молитв... 

- Я не умею читать, – пробормотал Санак, и впервые за всю жизнь почувствовал неловкость. Отец его, пока был жив, всегда говорил: читать учатся только ленивцы. Кто читает – тот не работает. До сего дня слова эти казались юноше вполне разумными. Теперь, однако, его посетило некоторое сомнение. «Научиться читать, видно – тяжкий труд, – подумалось ему. – Не всякому по силам». 

- Что читать не умеещь – это ничего! – сказал дядька Варлаам. – Память-то у тебя хорошая! Я тебя научу! Повторяй за мной… Э тенеридеги Адабыс! адын Cенин алкалзын… 

Санак повторил, голос его слегка подрагивал от волнения. 

- Каандыгын Cенин келзин; канайып тенериде… 

Санак повторил уже увереннее. 

- Ну вот и славно! – кивнул Бегеев. – До Чонурака выучишь! 

Он наконец отпустил юношу и принялся что-то горячо обсуждать с отцом Михаилом. Санак стоял поодаль, растерянный. Слова, никогда прежде им не слышанные углями тлели на его языке… Отче наш, сущий на небесах…Не зная того он впервые почувствовал душу в себе. Пока что это было только смутное беспокойство но юноша знал – оно не пройдет, лишь наберет силу. Между тем, дядька Варлааем пообещал абысу, что до праздника Успения подготовит Санака к святому Таинству Крещения, и получил от него на то благословение.  

Заночевали они в Созопе – до заката старик встречался с разными своими знакомцами, иные из которых приехали из дальних мест. Санак слушал их разговоры вполуха, повторяя в уме своем неведомые, страшные слова молитвы: «Э тенеридеги Адабыс! адын Cенин алкалзын…». Утром, по дороге в аил, Бегеев еще много рассказывал о вере во Единого Бога, вспоминал слова молитв, рассказывал удивительные истории про людей, живших давно-давно творивших всевозможные чудеса, и еще много такого, про что Санак прежде не знал. 

Не знал он и того как встретят дома его братья. Все трое выехали ему навстречу — один другого мрачнее. 

– Слышал я, что ты с Бегеевым ходил к русскому богу, – произнес Сыгыр презрительно. – Что же ты надумал? Креститься? 

– А если и так? – ответил Санак нерешительно. – Что с того? 

– А то – если покрестишься, – не будешь нам больше братом! – произнес Сыгыр и плюнул в пыль. 

– Станешь таким же русским, как дядька Бегеев, – подтвердил Акай. – Не знаешь разве, что придется тебе жить по их укладу? Отпадешь ты от нашей кости, от кости отцов наших! Не стерпим мы того, правда, Сыгыр? 

Старший брат только отмахнулся. Со времени смерти отца стал он старшим в роду, и счел своим долгом хранить старую веру. Когда кто-то в семье болел, он звал кама, для шаманского обряда жертвовал ему откормленного жеребенка-аргамака, много сыра и кумыса. Быть может, сам Сыгыр и не видел в этом старинном обычае особо толку, но не смел преступать его. 

– Ну что же! – всплеснул руками Санак. – Будь по-вашему. Не смею я тебе перечить, брат.  

Сказал так, а сам затосковал. День за днем, все более отстранялся он от братьев своих, делался задумчив. Неприветливой казалась ему и отцовская юрта, полная пыли, сажи и насекомых. Братья жили по-старому укладу – одним днем, не задумываясь о дне грядущим. Не понимал Санак, что в том не было их вины. Душа его была подобна парному молоку, души братьев его сделались тверды и черствы как сыр. В темноте и безверии жили они, как жили предки век за веком. 

Тайком от братьев снова и снова повторял про себя Санак огненные слова: «канайып бис алымдуларыбысты божодып jадыбыс, бистин алымдарыбысты таштагын…». Когда старшие братья отгоняли скот на дальние пастбища, или снаряжались на охоту, он, сказавшись хворым, оставался в юрте, а потом тайно ходил к дядьке Варлааму, поговорить о христианской вере. Они сидели подолгу, пили чай, старик Бегеев был косноязычен,  

многого объяснить не мог. На помощь ему приходили соседи, Бычковы – пожилая пара, из новокрещенных. Они учили юношу молитвам, показывали иконы, что хранились в их доме. Братья ворчали на него за нерадивость, но, кажется не знали об истинной причине его «хвори». Только младшая сестра, девица Айла, знала секрет Санака. Они говорила старшим братьям что ухаживает за недужным. На самом деле же она сама ходила вместе с братом за ограду, пила со стариками чай, сидела и молча слушала их беседы.  

Скоро, однако, Санак и взаправду заболел. Спал с той поры с лица, сделался молчалив и задумчив. Мало-помалу стала проявляться у него «шаманская болезнь». Юношу что ни ночь посещали странные ведения, метался он, словно в бреду, лепетал что-то на непонятном языке, перестал принимать пищу, исхудал и осунулся. Братья, однако, только обрадовались этому. Сыгыр к тому времени стал димичи – помощником местного зайсана , твердого в прежней вере, и всячески противящегося Христианскому Благовестию. 

– Ну вот! – хвалился он. – Скоро у нас свой абыс будет! Абыс-кам! 

Горько было Санаку слышать эти слова. Мир вокруг него словно бы выцветал — еда утрачивала вкус, приглушались звуки, краски утрачивали яркость. Уходили из его жизни свет дня и ночная прохлада. Все чувства мало-помалу истребил тяжкий его недуг. 

Подошло к концу лето. Санак уже давно не вставал с одра своего. Много дней не принимает никакой пищи, и лежит недвижно, как труп. Лицо его исказила личина смерти. Ослабевшим зрением он наблюдает лишь тени настоящих вещей, а быть может – тени теней: вот, темном углу юрты на шерстяном лежаке сидят сычами Сыгыр, Акай и Дьякенек. Не принято в их роду ухаживать за больными, прикасаться к нечистому, смердящему телу. Вокруг очага пляшут, вращаясь и кувыркаясь легкие дымчатые фигурки. Они скользят по земляному полу, приближаясь к ложу Санака, касаются его липкими, холодными ручонками, нашептывая заклинания своими тихими, как бы бездыханными голосами. Санак знает, что это ектерии, потусторонние духи, заманивают его обратно во тьму. 

- Каандыгын Cенин келзин; канайып теhериде, анайып jерде-дее табын Cенин болзын; – шепчет Санак одними только бледными губами. – кyндеги ажыбысты бyгyн биске бергин; 

Дымчатые фигурки истаивают, расточаясь в горячем воздухе, на время оставляя умирающего. Вот Дьекенек подсел к умирающему, и заглянул в его глаза. 

– О чем думаешь, брат? – спросил он тихо.  

Санак долго молчит. Он думает о том, что никогда уже не возьмет себе жены, не станет отцом, не выйдет даже сам из этой душной юрты. 

– Господи! – прошептал он, собрав остатки сил. – Как мне хотелось бы креститься. Хотя бы умереть крещенным, а то, что даже теперь будет, куда моя бедная душа пойдет? Прямо к диаволу... 

– Опять он об этом! – фыркнул Акай. – Лучше бы думал, как посмотрит в глаза нашему отцу, когда прибудет в царство Эрлика ! 

После этих слов Санак забылся совершенно. Он метался на лежаке, объятый жаром, и лишь иногда стонал: 

– Абыс надо, абыс надо... 

Сестрица Айлу тогда не стерпела – побежала к Бегееву. «Дядька Варлаам! – пролепетала она сквозь слезы. – Санак совсем плох, абыса просит! Креститься хочет сей же час!». Тот лишь развел руками: в Созопе ни в Макарьевске в ту пору не было священника. 

– Ступай к нему! – сказал он девушке. – А я за Бычковыми.  

Старик Бычков в тот день ушел на охоту, но жена его, услышав про Санака, тут же собралась, взяв с собой икону Николая Чудотворца и чайную чашку Богоявленской воды.  

Как только Бегеев и Бычкова переступили порог, старшие братья уставились на них, но не сказали никаких приветственных слов. Айлу напротив, встретила стариков, осыпая их словами благодарности, расцеловала их руки. Юноша все так же лежал в забытьи, лицо его горело страшным жаром. Сестра опустилась на колени у изголовья его одра, закрыла ладонями лицо и тихо заплакала. 

– Зачем ты позвала их? – рыкнул на нее Сыгыр. – Что проку от них теперь? Говорил же я Санаку — нужно ему становиться камом! Теперь духи сожгут его изнутри. 

– Да-да! – поддакнул Акай. – Много бед на нас навлечет его упрямство! 

Дьекенек же смолчал. Во взгляде его читалось сомнение, и какой-то смутный интерес. Бычкова не обратила на братьев внимания. Молча подошла она к больному и брызнула святую воду на лоб. Санак тут же встрепенулся, открыл глаза. Бабушка омыла его лоб святой водой а оставшуюся дала выпить. Взгляд Санака прояснился. 

- Ах как мне хорошо! – сказал он. – Только об одном жалко, что я умираю некрещенным — ты, бабушка, будь добра, надень на меня хотя свой крестик. Мне тогда будет легче умирать...». 

Старики сидели возле одра юноши до заката, утешая его как могли. Когда же они засобирались к себе, Санак сказал: 

- Посидите еще здесь — мне при вас легче умереть, чем вон при них. – указал на братьев. 

Не решились Бегеев и Бычкова отказать последней просьбе. Остались. 

- Господи, прости меня, – лепетал Санак. – Господи, благослови меня. Я не виноват, что ранее не крестился. Воля не моя была, а моих старших братьев. 

Вскоре он затих. Бегеев поднес к устам его зеркальце, и не нашел признаков дыхания. Сыгыр плюнул себе под ноги, Айла возопила и пала на колени. 

Когда старики ушли, Дьекенек встал со своего места, подошел к одру Санака, глянул на его лицо, и в испуге отпрянул. Брат его был мертв, без сомнения, он лежал бездыханный, прижимая к груди крохотный латунный крестик. Но лицо его казалось удивительно живым даже здоровым – исчезла маска болезни, острые черты изгладились, на губах замерла слабая улыбка. Сыгыр и Акай, казалось, тоже были смущены видом покойного, но ни тогда, ни впредь не заводили речи о увиденном. 

Прошли месяцы, пришла зима, густой снег лег окутал вершины гор. В второй половине декабря Дьекенек проезжал мимо ограды. Покатых крыш за ней как будто прибавилось. Во дворе Варлаам чередил коня.  

- Куда собрался, дядя? – спросил Дьекенек его. 

- Так Рождество же! Батюшка в Макарьевск приедет! – отозвался Варлаам. 

- Ты слушай, дядя... – Дьекенек несколько замешкался, – Я с тобой, наверное, поеду! 

- А братья твои — что? – прищурился Варлаам, – не осерчают? 

- Да... что братья? – махнул рукой Дьекенек и засмеялся. – Что они знают, вообще? Не осерчают!