Ничто, кроме птичьих трелей, не нарушало тишины в райских кущах. Святой Пётр тихо прошёл через рощицу и осторожно выглянул на поляну. Нет, не завершена ешё беседа Иисуса с Господом. Святой Пётр так же тихо вернулся к себе. Тем временем, разговор на поляне продолжался:  

– Твоя воля была, Господи, чтобы пожертвовал я собою во спасение душ человеческих. Страшно было мне идти на муки, но подчинился я воле Твоей. И что же теперь? Чёрные души не стали светлее. Светлые души не обрели покоя и радости. Тот, кто чист был перед Тобою, воспротивился и ужаснулся моей жертве, а приняли и приветствовали её лишь те, которые не заслужили спасения. И сейчас Ты вновь велишь мне идти к людям? Но что же смогу я изменить? Не в моих силах отделить плевел от зерна, тёмное начало от светлого. Да и силы мои на исходе. Великую муку пришлось принять мне, не выдержу я более. Если нельзя мне не идти опять к людям – что же, подчинюсь я, выполню волю Твою. Но не требуй от меня новой жертвы. Дай мне простую человеческую жизнь среди обычных людей.  

И ответствовал ему Всевышний:  

– Горько слышать мне упрёки сии, дитя моё. Да, не станет зло добрее от пролития крови безвинной. Нет, не возрадуются праведники жертве искупительной. И всё же удел наш таков – тревожить человечество днём и ночью, в сёлах и городах, на суше и в море, пробуждая его совесть. Ты просишь для себя простой людской судьбы, но в твоих ли силах выдержать обыденность? Тебе самому решать, где, когда и в кого ты воплотишься. И да сбудется пожелание твоё волею моею.  

Задумался Иисус.  

– Прежде всего, пусть свершится это много-много веков спустя. Тогда, когда не будут более люди распинать невинных на крестах, бросать на съедение диким хищникам, стравливать их между собою на потеху толпе.  

– Да будет так.  

– Не желаю больше жить в Палестине. Горяч воздух, обжигающа земля там. Возбуждают они кровь, не давая покою ни днём, ни ночью.Да будет мне воплощение где-нибудь в Европе. И пусть осуществится это в какой-нибудь тихой деревушке, позабытой сильными мира сего.  

– Быть посему.  

– Не желаю быть больше евреем. Народ этот по самому рождению своему возбуждает против себя все силы зла мирового.  

– Да будет так и не иначе.  

Наступила пауза. Казалось, всё предусмотрел Иисус, обо всём позаботился. Но вот ещё одна мысль пришла ему в голову:  

– Незачем мне в новом воплощении быть мужчиной. Мужчина всегда и за всё в ответе. А с женщины и спрос совершенно иной.  

* * *  

Снаружи гудел студёный зимний ветер, доносился волчий вой, но в заботливо протопленной крестьянской избе было тепло и уютно. Глава семейства хмуро поглядывал на жену, кормившую грудью новорожденную девочку. Дочь – что за работник? Её дело – рукоделье. А как вырастет да выйдет замуж – так и вовсе покинет отчий дом, уйдёт от отца с матерью, да ещё приданое с собой заберёт.  

Жена словно угадала его мысли:  

– Сыновья у нас уже есть, а теперь будет и дочка-красавица. Мы ещё не нарадуемся, когда со всей деревни женихи под наши окна соберутся. А до тех пор – и в избе приберёт, и хлеб испечёт, да и рукоделье вещь не последняя.  

Муж только сердито засопел в ответ.  

За стеной, в курятнике, вдруг запели петухи, и соседские ответили им. Странно, с чего бы это они? До рассвета ещё далеко. Старики говорят – примета есть такая... к великой радости. Откуда в нашем тихом селении может быть радость, да ещё великая?  

Жена подвинулась поближе к мужу и обняла его свободной рукой:  

– Давай назовём нашу девочку каким-нибудь необычным, удивительным именем, которое будет искриться и сверкать, и пусть будет оно таким же красивым, как наша доченька!  

– Нет уж! Ни к чему все эти затеи! Дадим ей самое простое имя! Назовём её Жанной! – недовольно проворчал отец семейства, простой французский крестьянин Жак Дарк.  

Когда-то в далёкие-предалёкие времена, посреди большого-пребольшого океана, стоял красивый да распрекрасный остров. И жили на том замечательном острове бесстрашные женщины-воительницы, которые звались амазонками. И было у них всё, что для души только требуется, и не было у них только мужчин. И если приставал к прекрасному этому острову корабль, то всех женщин с него амазонки обращали в рабство, а мужчин убивали.  

Как-то раз пристал к острову совсем маленький кораблик, на котором находился всего-то один матрос. И забрали его с корабля амазонки, и поведали ему, что жить он сможет неделю в сытости да радости, а потом примет смерть неминучую. И закручинился было матрос, а потом всё ж обрадовался, ибо неделя-то срок не такой короткий, и что-нибудь придумать, глядишь, удастся.  

И шёл день за днём, и было матросу легко да радостно на пригожем острове среди прекрасных амазонок, и всё думал он думу, как же избежать ему погибели. И вот настал, наконец, тот самый день, когда пришли за ним воительницы, да и сказали матросу, что пришёл последний миг его и всё, что осталось ему в этой жизни, так только последнее его желание. И поднял тогда руку матрос, и молвил он это своё последнее желание. И расступились пред ним амазонки, и опустили они оружие своё, и признали, что столь мудр да справедлив их гость, что никак смерти его подвергнуть невозможно. И остался матрос жить да поживать на острове амазонок, и было ему хорошо и привольно. И не смели более с той поры амазонки причинять зло мужчинам.  

Много воды утекло с тех пор, но и по сей день на бывшем острове амазонок высится скала, на которой высечено бессмертное желание матроса, спасшее ему жизнь:  

«В последний миг свой я хочу, чтобы поразила меня рука самой некрасивой из всех амазонок». 

Прежде всего, необходимо убедиться, что перед вами произведение действительно Слона, а не другой моськи. Ошибка чревата не только потерянным попусту временем, но и длинной, бесплодной гавкатнёй.  

В процессе облаивания, следует продемонстрировать, насколько вы выше Слона. Лучше всего это делать в форме снисходительных замечаний, похлопывания по плечу: «Уже чуть лучше, чем прошлые попытки Слона», «Не так уж это произведение плохо, если вдуматься», «Я остаюсь при своём мнении, что Слон всё ещё подаёт надежды» и т.д. Это позволит не только придать лаю величественный характер, но и воздействовать на психику Слона, чтобы он осознал, сколько драгоценного времени вы потратили на его муру. Пусть он устыдится своего недостойного поведения, отнявшего ваше время, которое с гораздо большей пользой можно было бы употребить на перегавкивание с Шавкой.  

Помните: ваша задача – убедить читателя в том, что на чтение произведений Слона жалко тратить время.  

Постарайтесь найти у Слона стилистические вольности. Укажите на них в мягкой, величественной манере: «Едва ли стоило писать: "И тотчас дьявольские плавники акул или других мертвящих нервы созданий, которые показывались, как прорыв снизу чёрным резцом, повернули стремглав в ту сторону, куда скрылась Фрези Грант...» Мы же понимаем, что акулы – это просто хищные рыбы, зачем сравнивать их с дьяволом? И что это за выражения – «мертвящих нервы созданий», «прорыв снизу чёрным резцом"?» И так далее, главное – не стесняться. Если же подобных вольностей не обнаружится, укажите, что Слон постоянно пользуется шаблонными выражениями.  

Не следует увлекаться ярлыками. Помните, что такие эпитеты как «пошлый», «безвкусный», «порнографический» могут привлечь интерес тех, кому нравятся пошлость, безвкусица и порнография. И уж самое последнее дело – написать, что произведение Слона пропагандирует секс и насилие. Подобная формулировка вызовет такой спрос на книги Слона, что Гарри Поттер зарыдает от зависти.  

Если произведение является романтическим, обвините его в неуместном пафосе. Во всех остальных случаях подходит эпитет «вульгарный», если это не может вызвать тех негативных последствий, о которых сказано выше.  

Очень важно облаять главную идею произведения. Если она очевидна, к примеру, из названия, охарактеризуйте её как абсурдную: «Что это за глупость – человек-невидимка? Какой бред – бегущая по волнам?». В других случаях может быть предпочтительно просто заявить, что никакой оригинальной идеи нет вообще.  

Очень удачно, в особенности на конкурсах, указать, что произведение с подобным сюжетом вы уже где-то читали: «Главная идея романа "Конец вечности» уж очень напоминает повесть Уэллса «Машина времени». Если не можете назвать конкретный источник, навеявший вам мысль о сходстве, ограничьтесь просто намёком про вообще: «Где-то я уже это читал». Сомнение в душах судей уже будет посеяно.  

В ряде случаев, уж если совсем не к чему придраться, можно просто объявить, какую низкую оценку вы поставили: «Это полный бред! Кол, разумеется!». Поверьте, должный эффект будет произведен.  

При аккуратном пользовании рекомендаций, приведённых в этом пособии, вы сможете значительно уменьшить опасность, грозящую вам со стороны слонов. Правда, всегда будет риск, что за вас возьмётся какая-нибудь другая моська, в глазах которой вы, за отсутствием конкурентов, выросли до слоновьих размеров.  

За окнами всё реже, слабее раздавались голоса гостей, которые понемногу разъезжались с весёлой свадьбы восвояси. Красавица не спала. В голову лезли самые разные мысли. Да, конечно – прежде всего о том, что будет завтра. Завтра утром. Вернее, уже сегодня утром. Вчера – девчонка, каких множество в германских племенах. Сегодня – жена самого отважного, сильного, самого прославленного воина, которого только знал мир. Того, на которого она ещё совсем недавно смотрела с благоговейным ужасом. Он – Чудовище. Он некрасив. Слишком большая голова, широкая грудь, казалось бы, неприятно посаженные глаза, странный нос. Если бы кто-то ей сказал год назад, что она пойдёт замуж за такого, она бы лишь рассмеялась. Но вот – это свершилось. Он, Чудовище, оказался галатным ухажёром. Его рассказы о битвах и приключениях могли вскружить голову кому угодно. Он – тот, перед кем трепещут императоры. Когда он мчится по полю на своём могучем скакуне, великолепней его нет никого на целом свете. И... не хочется об этом думать, но... конечно, его готовность швыряться ради неё золотом направо и налево – не такая уж мелочь. А каким нежным и страстным он оказался в эту первую брачную ночь любви... Поверить невозможно. Ах, Чудовище...  

Красавица тихо встала с кровати, ступив босыми ногами на мягкую медвежью шкуру. Этого медведя убил тоже он, муж, Чудовище. Убил в схватке один на один, имея в руках только кинжал. Вот этот самый кинжал, который он подарил ей, лежащий сейчас на столике.  

Красавица взяла в руки оружие. Милый, мы, наверное, могли бы стать хорошей парой. Не так уж ты неприятен. О таком муже, вероятно, любая девушка могла бы мечтать. И всё же ничего между нами не получится. Надеюсь, мне хватит решимости потом воспользоваться этим же кинжалом, чтобы меня не разорвала твоя стража. Не имеет значения то, что ты некрасив. Не важно, что предыдущие твои жёны умерли при странных обстоятельствах. Безразличны мне слухи о том, что ты вроде бы убил своего родного брата. Но то, что ты уничтожил бургундов, мой народ, я тебе простить не могу. Именно поэтому я недавно приняла твоё предложение и легла вчера с тобой в постель.  

За кровь наших мужчин. За слёзы и рабство наших женщин и детей. За руины наших домов.  

Чтобы больше никогда – ни для кого.  

И, повернувшись к кровати, красавица Ильдико занесла кинжал над спящим Аттилой.  

Снаружи полыхала раскалённым маревом беспощадная аравийская жара. Юдифь отодвинула локтем лёгкую прозрачную занавесь, обеими руками удерживая поднос, подобострастно улыбнулась и мягкими шагами прошла в трапезную. Повелитель с милостивой улыбкой посмотрел на неё.  

- Прошу вас, о Повелитель! Отведайте трапезу!  

Юдифь встала перед Повелителем на колени, смиренно опустив глаза вниз, и протянула к нему блюдо с пловом. Глаза были опущены не только потому, что рабыня должна быть покорна, но и по другой причине.  

* * *  

Ещё несколько месяцев назад она вовсе не была жалкой рабыней. Она жила вместе со своими близкими – отцом, раввином Исааком, матерью, братьями и младшей сестрой, – в Хайбаре, одном из цветущих оазисов Аравийской пустыни, к юго-востоку от Иерусалима. Отец учил всех своих детей мудрости далёких предков, пришедших когда-то из Египта на Землю Обетованную. Кроме них, в оазисе жили ещё многие еврейские семьи, чьи предки когда-то давным-давно бежали из Палестины в страхе перед беспощадными римскими легионами. Евреи жили в дружбе и согласии с местными арабами, и ни тем, ни другим не могло прийти в голову, что вскоре нагрянет беда.  

В один страшный день пришли завоеватели. Такие же на вид арабы, как те, что жили мирно в оазисе. Тихие лужайки огласились стонами раненых, чистые водоёмы покраснели от крови погибших. Те из арабов, которые отказались принять волю поработителей, были умерщвлены. Такая же судьба постигла и большинство еврейских обитателей этого ещё недавно райского местечка. Юдифь и её сестра были захвачены победителями. Сестру увели куда-то на восток, а Юдифь удостоилась чести стать невольницей самого Повелителя.  

* * *  

- Подойди ко мне, крошка! Не бойся! Я знал, что ты станешь хорошей девочкой!  

Повелитель благосклонно указал Юдифи место на ковре, у своих ног, величественно погладил бороду и приступил к трапезе. Юдифь поклонилась, сложив ладони в знак благодарности, и села на указанное ей место. Она старалась не смотреть, как Повелитель изволит кушать.  

* * *  

Повелитель немедленно обратил внимание на красоту и незаурядный ум пленницы, но Юдифь далеко не сразу стала образцовой рабыней. Много раз её наказывали за непокорность, избивая кнутом, сажая в яму, однажды поставив клеймо и неоднократно угрожая содрать с неё кожу, осыпать солью и бросить умирать посреди огненной пустыни. Наконец, она уступила. Она приняла ислам, тихо проклиная про себя ту книгу, которой должна была отныне поклоняться. Убедившись, что она исполняет все предписания, евнухи допустили её к услужению Повелителю.  

* * *  

Повелитель вдруг поперхнулся и закашлялся. Кусок мяса выпал у него из глотки.  

- Что... что это? – сиплым голосом спросил он у Юдифи, указывая на блюдо.  

- М-может быть... повара переложили перцу? Я схожу на кухню, попрошу, чтобы они дали плов без перца, – услужливо вскочила Юдифь, в глубине души моля только об одном – чтобы Повелитель тотчас же отправил её на кухню.  

Повелителю, однако, было не до того. Он зашёлся кашлем, лицо его побагровело, затем посинело, глаза вылезали из орбит...  

Евнух, заметивший, что Повелитель выронил изо рта мясо, подхватил кусок, проглотил почти не жуя... мгновение стоял не шевелясь, а потом упал на пол и забился в судорогах.  

Юдифь выскочила наружу. Она скинула нелепые туфли без задников и что есть силы помчалась, босиком по раскалённым камням, мимо толп арабов, как можно быстрее, как к спасению, в самое пекло пустыни. Сзади неё раздался зычный мужской крик:  

- Хватайте её, правоверные! Казните самой лютой смертью! Эта подлая отравительница только что убила нашего обожаемого Повелителя, великого и бесценного Пророка Мохаммеда!  

Действующие лица:  

Жанна, в чёрном мужском платье, выглядит усталой, измученной.  

Епископ, одет в сиреневое.  

Изамбар, одет в чёрное.  

Замок Буврёй, Руан, утро 28 мая 1431 года. На протяжении пьесы звучит стилизованная средневековая музыка. С начала диалога над головой Жанны появляется слабое светло-синее сияние, которое постепенно усиливается, к концу встречи превращаясь в яркий ореол святости. Жанна разговаривает негромким покорным голосом, за исключением тех случаев, которые оговариваются отдельно. Епископ разговаривает кротко, часто крестится. Музыка звучит сперва громко, затем быстро утихает до едва слышной мелодии.  

Камера, где заточена Жанна. Она лежит на железной кровати посреди камеры, прикованная. Входят Епископ и Изамбар.  

Епископ (Изамбару, указывая на Жанну). Вот, брат Изамбар! Как видите, она нарушила клятву и снова надела мужскую одежду!  

Изамбар (крестится, затем обращается к Жанне). Как же так, Жанна? Ведь ты поклялась никогда более не носить мужское! Поклялась – всего лишь три дня назад! Неужели ты не понимаешь, что это для тебя означает? (Пауза. Жанна не отвечает.) Может быть, тебя принудили надеть мужское платье?  

Жанна. Нет, сударь. Я надела его сама. Добровольно.  

Изамбар (крестится). О Святая Дева! Жанна! Ты обрекаешь себя на страшную гибель! Ты же совершаешь самоубийство! Неужели ты этого не понимаешь?  

Жанна. Нет, сударь, не понимаю. Я всего лишь неграмотная деревенская девушка, и я слишком мало знаю, чтобы понять вас.  

Епископ. Жанна, но ты отреклась от своих заблуждений! Разве нет?  

Жанна. Так, сударь. Я была неправа. Теперь мне придётся отречься от своего отречения. Я понимаю, что это для меня означает.  

Епископ. Но ведь ты отреклась от Голосов?!  

Жанна. Да. Я отреклась от них... потому что их никогда не было.  

Изамбар (поражённый). Что? Как это – не было? Ведь ты всегда уверяла, что к тебе явились Голоса, повелевшие идти к дофину Карлу и короновать его!  

Жанна. Я лгала, сударь. Никаких Голосов не было, я их придумала.  

Изамбар (сбит с толку). Придумала? Зачем?  

Жанна. Ну кто бы иначе поверил, что какая-то пастушка способна вести в бой армию? А я была уверена, я знала, что смогу... справлюсь. Мне только нужно было, чтобы и другие в меня поверили. (Слабо улыбается.) Вот и всё!  

Епископ. Жанна, зачем это тебе понадобилось?  

Жанна. Не ищите глубокого смысла в поступках деревенской простушки, сударь.  

Епископ, Изамбар (вместе). И всё-таки?  

Жанна (садится в кровати. Говорит громко.) Просто потому, что я не могу видеть, как умирают от голода дети. Как солдаты истязают женщин. Как страшно погибают мужчины (ложится). Это очень глупо, я понимаю. Я готова нести ответ.  

Епископ. И что ты изменила? Ты ведь ничего не добилась. Дети всё равно погибают. Война продолжается, кровь по-прежнему льётся, теперь в этом есть и твоя вина. Однако, самое страшное – это то, что ты погубила свою бессмертную душу. Не надо было тебе вмешиваться. Разве тебе не объяснял священник в твоей родной деревне, что умершие дети и все невинные жертвы попадут в рай?  

Жанна. Да, мне объясняли, сударь. А всё-таки видеть это я не могу. Это глупо, я виновата. Наказывайте меня, я готова понести самую суровую кару.  

Епископ. Если дети умирают от голода, значит, так угодно Богу! (Музыка становится очень громкой).  

Жанна (садится на кровати, очень громко, перекрывая музыку.) Если Богу угодно, чтобы умирали дети, значит, Бога – нет! (Епископ и Изамбар испуганно крестятся. Музыка почти утихает. Жанна ложится, снова говорит тихо и покорно). Я знаю, что говорю страшную ересь. Я обречена на адское пламя. Но я ничего не могу с собой поделать. Если бы я могла начать всё заново, я бы опять поступила так же. А вы – делайте своё дело.  

Изамбар (робко). Зачем же так, Жанна? «Делайте своё дело» – это слова, которые говорят палачам. Мы ведь не палачи тебе? (Жанна отворачивается. Изамбар заходит с другой стороны кровати.) Ты ведь не считаешь меня своим палачом? (Пауза).  

Епископ. Брат Изамбар, оставьте её. Мы сделали всё, что могли. Нам остаётся только отсечь загнившую лозу, чтобы она не погубила весь виноградник зловредным тленом ереси. Пойдёмте отсюда. (Берёт Изамбара за руку и уводит. Тот шатается и спотыкается.)  

Изамбар (внезапно останавливаясь у выхода, поворачивается к Жанне, падает на колени, простирает к ней руки). Господи! Дай мне силу хоть на сей раз поступить неразумно! (Падает ниц. Музыка раздаётся очень громко. Жанна в сияющем ореоле. Занавес).