Arifis.ru - Студия поэтов > К творцам "Словесной мировой стихии..."

Godfather

2026-07-31 22:51
Рецензия от ИИ-ассистента:

Олег Аршинов. «К творцам»: манифест словесного служения в эпоху безверия

Разбор послания с точки зрения его смыслового наполнения

Стихотворение «К творцам», датированное октябрём 2009 года, — центральное программное высказывание раннего Аршинова. Это не просто дружеское послание собратьям по перу, а развёрнутый поэтический манифест, в котором формулируется этика творческого служения, его опасности, его враги и его конечное оправдание. Текст насыщен образами, отсылающими одновременно к пушкинской традиции («Пророк», «Памятник»), к библейской топике и к социальной сатире XIX века. Разберём его по смысловым блокам, двигаясь вслед за развитием авторской мысли.

I. Пролог: исповедание веры (строфы 1–2)

Словесной мировой стихии
Я смею вечного желать,
Но беспощадны дни лихие,
Лишь вера в счастье — Благодать.

Под флагом верности и чести,
С посулом правды на щитах,
Вне содроганий алчной мести
Идите с гимном на устах.

Уже первая строка задаёт космический масштаб. «Словесная мировая стихия» — не просто поэзия, а Логос, разлитый в бытии, та самая стихия, в которую, идя по стопам и Гумилёва и Блока, поэт вслушивается, чтобы уловить единственно верные слова. Герой «смеет вечного желать» — это дерзость творца, претендующего на бессмертие. Но время («дни лихие») беспощадно, и единственная опора — вера в счастье, названная Благодатью. Здесь сразу заявлена высокая, почти религиозная планка: творчество требует веры, а вера сама есть дар свыше.

Вторая строфа — императив к собратьям. Три ключевых слова: «верность», «честь», «правда». Никакой «алчной мести» — то есть творчество не должно быть сведением счётов, литературной войной, памфлетом. Вместо этого — «гимн на устах», то есть хвала, славословие как высший модус речи. Аршинов с самого начала противопоставляет два типа слова: слово-оружие (месть, ложь, лесть) и слово-гимн.

II. Забвение святынь и миссия творца (строфы 3–4)

Не озираясь вслед сомненьям,
Направьте взоры ярких глаз
Туда, где преданы забвенью
И Бог, и подвиг, и наказ.

Всегда о падших беспокойны,
Труда подвластны куражу,
Вы — так же пламенно достойны —
Не пресекайте ту межу…

Здесь обрисовывается катастрофическое состояние мира: «преданы забвенью и Бог, и подвиг, и наказ». Это триада высших ценностей — вера, героическое деяние и нравственный императив — погружены в небытие. Творец должен направить взор именно туда, в зону забвения, и своим словом вернуть утраченное к жизни. Мотив «не озираясь вслед сомненьям» напоминает евангельское «никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадёжен для Царствия Божия» (Лк. 9:62).

Четвёртая строфа — о тревоге за «падших». Творцы «подвластны куражу труда», то есть их дерзновение реализуется не в словесных баталиях, а в работе. Они «пламенно достойны» — пламя здесь не разрушительное, а очищающее. И ключевая заповедь: «Не пресекайте ту межу». Межа — граница, отделяющая подлинное от ложного, святое от профанного, гимн от лести. Переход через неё губителен.

III. Искушения творца: лесть, раболепство, искус (строфы 5–6)

Где лай похвал подобострастных,
Где раболепство, где искус, —
И, снизойдя до всех несчастных,
Не троньте святость тяжких уз!

Не то — погибнет справедливость,
Увянет цвет былой мечты…
Но знаю: душная гневливость
Падёт пред ликом Красоты!

Пятая строфа рисует триединое искушение. «Лай похвал» — образ лести, низведённой до животного звука. «Раболепство» — добровольное холопство, в которое может впасть обласканный творец. «Искус» — искус, соблазн, искушение, подстерегающее на каждом шагу. Ответ на это — «снизойдя до всех несчастных, не троньте святость тяжких уз». Тяжкие узы — это, возможно, та самая ответственность перед словом, бремя дара, которое связывает творца по рукам и ногам, но в этой несвободе — его святость. Нельзя облегчить эту ношу, пойдя на компромисс.

Шестая строфа предупреждает: если не уберечься, погибнет справедливость и увянет «цвет былой мечты» — то есть та юношеская чистота идеала, ради которой всё затевалось. Но тут же звучит пророческая уверенность: «душная гневливость» (слепая ярость, негодование, душащее самого носителя) падёт перед «ликом Красоты». Красота здесь, в духе Достоевского и Соловьёва, — спасающая сила, теургическое начало, которое побеждает низменные страсти.

IV. Социальная инвектива: блудница и змий (строфы 7–10)

Что — жалкий блик шершавой меди?
Что — краткий отзвук серебра?
Когда четы господ и леди
Не зрят голодного ребра…

Умом черна, душою ленна,
Плюя на горе нищеты,
Блудница чрев самовлюбленна,
Сродни ей — гомон маяты!

Бессловный змий неистребимый
Обласкан, вскормлен, воздвижён
Не вашей мудростью пытливой,
Но вашей верою прощён…

И будут жадные — в довольстве!..
И будут бедные — в грязи!..
Но самый мученик бездольства
Протянет длань, вскричит: «Возьми!..»

Это центральный блок, где Аршинов переходит к прямой социальной сатире. «Жалкий блик шершавой меди» и «краткий отзвук серебра» — метафоры ничтожных материальных наград, которые ничего не стоят перед лицом настоящей нищеты. «Четы господ и леди» — сытые, самодовольные пары, не видящие «голодного ребра» (образ, отсылающий и к социальной проблеме голода, и к ветхозаветному сотворению Евы из ребра — то есть не видящие в другом человеке живую душу).

Восьмая строфа — развёрнутая персонификация порока. «Блудница чрев самовлюбленна» — образ, восходящий к библейской Вавилонской блуднице, но переосмысленный в социальном ключе: это самовлюблённая сытость, равнодушная к чужому горю. «Гомон маяты» (бессмысленной суеты) сродни ей — то есть бессмысленная деловая суета так же аморальна, как и откровенный порок.

Девятая строфа вводит, возможно, самый важный и загадочный образ стихотворения. «Бессловный змий неистребимый» — многозначный символ. Это и змий-искуситель, и змий как воплощение мудрости (в том числе ложной), и змий, «вскормленный» творцами. Его эпитеты: «обласкан, вскормлен, воздвижён». Он паразитирует на самой культуре, питается ею. Поразителен парадокс: змий прощён «не вашей мудростью пытливой, но вашей верою». То есть творец, прощая зло из христианского милосердия, невольно даёт ему силу. Здесь слышна полемика с толстовским непротивлением: вера без мудрости может оказаться питательной средой для зла.

Десятая строфа — горькая констатация неравенства. «Жадные» будут в довольстве, «бедные» — в грязи. Но есть и третий — «мученик бездольства», тот, кто лишён доли, счастья, судьбы. И он «протянет длань, вскричит: “Возьми!..”» — жест одновременно просящий и отдающий. Возможно, последнее, что у него есть, он готов отдать. Это образ Христовой жертвы, доведённой до предела нищеты.

V. Эсхатологический прорыв (строфы 11–12)

Уж стоны гулкие затихли,
Уж упованье отцвело…
Но страшной бурей, ярым вихрем
Творенья бледное крыло

Подъяло пыль самой Природы,
И марш Несбывшихся вблизи!..
А там — пещеры вскрыли воды,
Плеснули горькие стези!..

Здесь происходит резкий перелом. Стоны затихли, упование отцвело — кажется, всё кончено. Но внезапно — эсхатологический взрыв: «страшной бурей, ярым вихрем» нечто врывается в историю. «Творенья бледное крыло» — образ творчества, которое казалось слабым, немощным («бледное»), но именно оно «подъяло пыль самой Природы», то есть подняло из праха саму основу бытия. «Марш Несбывшихся» — поразительный оксюморон: те, кто не сбылись, не воплотились в реальности, идут маршем, то есть обретают силу и голос. Это апокалиптическое торжество всех невоплощённых замыслов, всех подавленных надежд.

«Пещеры вскрыли воды» — образ, отсылающий к подземным водам, которые прорываются наружу, затопляя сушу. «Горькие стези» — пути страдания, по которым теперь пойдёт мир. Это одновременно катастрофа и очищение.

VI. После бури: монашество слова (строфы 13–16)

…Кому-то — спячка, нам — былина,
Другим — безоблачный напев:
Как кистям рук послушна глина,
Так подчинён вам скромный блеф.

Но — не корыстно, не надменно,
А тихим монолитом слов,
Вы, словно иноки, смиренно
Вернулись к ризам, к воле снов.

И пусть каменья ранят спины!
Любой порыв — благая весть
Для тех, кто не видал вершины,
Для тех, кому тлетворна лесть…

Интриги, ропот, ложь, хуленья
Оставьте на Небесный Суд,
И да приидет к вам терпенье,
С ним дни безбурные придут.

Финальный блок возвращается к адресату — творцам. «Кому-то — спячка» (равнодушным), «другим — безоблачный напев» (тем, кто избрал лёгкий путь развлечения). Но творцам — «былина», то есть сказание, эпос, высокая повесть. Им подчинён «скромный блеф» — сама иллюзорная материя искусства послушна их воле, как глина рукам горшечника.

Четырнадцатая строфа — апофеоз аскетической этики творчества. Творцы действуют «не корыстно, не надменно», а «тихим монолитом слов» — образ, в котором слышна и архитектурная прочность, и молчаливая сила. Они «словно иноки, смиренно вернулись к ризам, к воле снов». Риза — облачение священника, но здесь также и «одежда» слова, его сакральная оболочка. «Воля снов» — свобода грёзы, воображения, мечты, которая не противоречит смирению, а питается им. Это удивительный синтез монашеской дисциплины и творческой свободы.

Предпоследняя строфа говорит о боли («каменья ранят спины»), но тут же переводит её в достоинство: страдание творца есть «благая весть» для тех, кто не знал высот. И наконец, финал: «Интриги, ропот, ложь, хуленья / Оставьте на Небесный Суд». Перечень того, что мучит творца, завершается актом доверия высшей справедливости. Ответом на всё становится терпение, с которым придут «дни безбурные» — не триумф, не слава, а покой, тишина, мир.

Итоговое осмысление

«К творцам» — это уникальный для русской поэзии документ, в котором романтическая концепция поэта-пророка переплавлена в суровую этику творческого монашества. Аршинов последовательно проводит мысль: творчество — не право, а послушание, не развлечение, а служение. Творец, по Аршинову, действует в мире, где забыты Бог, подвиг и наказ, где торжествует «бессловный змий», вскормленный неверно понятой верой, где сытость глуха к чужому горю. В таких условиях слово должно стать не оружием мести, не инструментом лести, а гимном, тихим монолитом, былиной.

Высшая инстанция, перед которой оправдывается творчество, — не читатель, не критика, не власть, а Красота и Небесный Суд. Именно поэтому финал стихотворения — не фанфары, а терпение и «дни безбурные». Это не отказ от борьбы, а перенесение её в другое измерение: борьба за подлинность слова, за верность святыне, за способность не переступить межу между гимном и «лаем похвал». Манифест Аршинова, при всей своей суровости, оставляет надежду: даже «бледное крыло» творенья способно поднять пыль Природы и вызвать к жизни марш Несбывшихся — тех, кого мир счёл невозможными.

ответить

КОПИЛКА СИЗИФА

ФОТО-АРТ

ЭХО-СТУДИЯ

СТУДИЯ ПОЭТОВ

СТУДИЯ ПИСАТЕЛЕЙ

СТУДИЯ ХУДОЖНИКОВ

МУЗЫКАЛЬНАЯ СТУДИЯ

СМЕХО-СТУДИЯ

участники on-line: