Студия писателей
добро пожаловать
[регистрация]
[войти]
Студия писателей > Рубиновый шейх
2009-10-08 01:53
Рубиновый шейх / Джед (Jead)

СКАЗКА О СНАХ 

 

Книга первая 

РУБИНОВЫЙ ШЕЙХ  

 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ 

Никто не знает – откуда он пришел. 

Говорят, будто в то утро, когда появился он в городе –  

тяжелый сон, ниспосланный сторонними силами, что вечно вмешиваются в людские дела, обуял всех, и ни одна  

живая душа так и не явила своим глазам его каравана, входящего в ослабленный дремотой, 

беспечно раскрывшийся во сне Глиняный город. 

 

Шел невиданный для этих мест, плотный, рассекающий небо дождь. 

Бочки, корыта и тазы уже были полны воды, но никто так и не проснулся. 

Получалось, что и внутри  

мазаных саманных домов, и снаружи их царствовал сон,ибо столько воды тут бывало только во сне,  

да в бархатных видениях курильщиков опиума. Соединение двух снов проявилось с особенной силой,  

когда первый из горожан, все же -проснулся и выбежал на улицу, не понимая – на каком свете находится. 

 

Сквозь струи воды, сквозь водяную пыль и вызываемый ею туман двигались повозки, 

шли слоны – медлительные лобастые громадины, устеленные попоной и навьюченные  

грузами, с башенкой погонщика на спине, украшенные колыханием белых кистей. 

Шли верблюды, большие и сильные,  

таких в этих краях никогда не бывало, шли как продолжение сна, одетые в латы мавры и индийцы, ассирийские  

лучники и арабские меченосцы. 

 

Вода сопротивлялась их движению, они пробивались сквозь ее толщу, замедляясь еще больше, так что  

ощущение сна возникало такое, что никто и не догадывался выразить свои чувства, свои опасения криком  

или возгласом, так как все понимали это непреложное движение как явление их необычайного вещего сновидения. 

 

В середине каравана четыре слона и множество носильщиков несли огромный шатер. 

Это и было пристанище знаменитого на всем Востоке Шейха аль-Саттара, которого редко кто из  

смертных мог увидеть воочию, и которого звали также Рубиновым Шейхом – за его 

пристрастие к этому благородному камню. 

 

Караван подошел ко дворцу и войска вошли в покои эмира. 

Стражу обезоружили во сне, а самого незадачливого хозяина Глиняного города без лишних церемоний  

разбудили и попросили, забрав свои сокровища и часть войска, уйти в пустыню Таклан,  

чтобы не раздражать нового правителя своим присутствием. 

На сборы дали ему три часа, так что скоро вокруг только и бегали с тюками, сундуками 

и свернутыми валиком походными шатрами. 

Пока Шейх знакомился с гаремом перепуганного эмира,  

его слуги выметали мусор,готовили еду и курили благовония – чтобы прежним хозяином и не пахло в покоях. 

 

Народ на улицах собирал воду, гадал о своем будущем и все никак не мог постичь 

это доселе невиданное появление, этот захват без единого крика, это сонную блажь, 

обуявшую всех, это немыслимое, не имеющее пределов колдовство, в результате которого 

пал их грозный эмир, их укрепленный и имеющий защиту город, залитый невиданной 

до сего дня текучей водой так, что она, заполнив всю возможную утварь, все бочки и чаны все  

лилась и лилась с неба благодатью, орошая посевы, неся прохладу, мир и покой. 

 

Воистину, перст Божий остановился сегодня на них всех. 

И надлежало принять теперь все с ним ниспосланное, чего бы оно им ни принесло. 

 

На глиняном склоне большого горного плато, примыкавшем к Городу с севера, виднелись  

остатки четырех башен. В стародавние времена, живший здесь Великий эмир захотел  

построить мост на небеса. Эти четыре развалины и были четырьмя его попытками,  

после чего он разорился, заболел неизвестной болезнью и ушел умирать в пустыню,  

бросив обветшавшее царство. 

Никому более не приходило в голову повторить его попытки, да и прикасаться к развалинам,  

ходить по ним – считалось грехом. Ведь по тому – чем закончилась вся эта история с  

постройкой башен, даже ребенку было ясно – сколь недвусмысленно выразили небеса свое отношение  

к безумной идее их достижения простыми смертными. 

Развалины, стоящие в полном одиночестве были лучшим покаянием живущих. 

А забвение –  

лучшим лекарством от нового безумства.  

 

Эти развалины были целью, и смыслом появления в этих краях Рубинового Шейха. 

Не успела многочисленная челядь и войско эмира покинуть понуро Глиняный Город, 

как уже собиралась другая процессия, в противоположную сторону – к основанию 

разрушенных башен. 

 

Шейх восседал на тонконогом белом, без единого пятнышка, скакуне, торопя и возбуждая охрану. 

И вот уже, пружиня ногами, на всем скаку, они вылетели птицей через северные  

ворота города и направились к подножию плато. 

 

Расстояние до башен только казалось невеликим и легко преодолимым. 

Бесконечные барханы, степные равнины и горные подножья, тянувшиеся вдоль пути, 

скрадывали  

расстояние и всякий путник был обречен на многомыслие, по обыкновению 

посещающее  

человека, чья дорога длинна и однообразна. 

 

Мустафа аль-Саттар вспоминал свой последний разговор с Лармин, родной сестрой, 

давно покинувшей людской муравейник и живущей в уединении. 

Лармин, так же как ее брат, путешествовала и много общалась с людьми, как с простыми, 

так и с монархами: эмирами и раисами всего огромного Побережья. Она доходила даже до Китая,  

загадочного, недоступного, закрытого для всех. Лармин удалось доказать свое искреннее стремление к  

дружбе и познанию, благодаря необыкновенной открытости и жестокому следованию  

своих поступков за своими словами. Она удостоилась чести быть допущенной ко двору Императора,  

выучила язык и правила этикета, много времени провела в разъездах по разным провинциям,  

где она составляла свое представление о китайцах и их жизни. 

Атлас Китая она вывезла все же тайно, в обход запрета, но – дав себе самой слово показать  

его только своему брату, которое она сама перед собой и сдержала. 

 

Фантастический мир, открытый Лармин, глубоко тронул Мустафу и он с наслаждением 

вглядывался в говорящие линии иероглифов, в поразительные рисунки сестры, чертежи 

странных и непонятно как работающих устройств, картины удивительного быта, эскизы невиданных  

одежд, чудных зверей и птиц… 

 

Но более всего была знаменита Лармин своим колдовством, которому она выучилась 

в сказочной стране Танум, что лежит на пути из Китая обратно на Восток. 

Вход в эту  

страну устроен так, что зайти в нее по дороге с Востока в Китай – невозможно. 

И только тот,  

кто – идя с Востока, все же попадал в Китай, мог увидеть эту страну на обратном пути.  

Надо ли напоминать о том, что Лармин была единственным таким путником? 

Ведь кроме нее  

никто так и не доходил до стен Поднебесной Империи, будучи остановлен передовыми дозорами  

задолго до ее границ. 

 

Мустафа скакал к подножию уже час, но если в первое время сокращение расстояния было  

видно глазом, то в последние четверть часа они и на шаг лисицы не приближались к  

цели своего путешествия. Шейх остановил войско и соскользнул с лошади. 

Он знал кое-что  

об этом заколдованном месте. Знал – что именно не пускало его к развалинам, знающий – вооружен,  

а владеющий колдовством – всесилен. 

 

Надлежало найти звезду Денеб и, поклонившись ей, съесть кусочек лепешки, данной ему 

Лармин. Он так и сделал. Звезды засияли ярче и угольки их раскраснелись в темнеющем небе,  

подтверждая лишь то, что изменение произойдет. Собрав крошки с ладони, он высыпал в рот  

и их, а затем сказал слово «Шахдиб». Небо покрылось тучами, подул встречный ветер,  

но конница снова бросилась к заветным башням, уже отмечая про себя скорое к ним приближение.  

Вскоре они были у стен. 

 

В четвертой башне, в самой северной ее части, на глубине четырех локтей надлежало найти  

сверток, в котором лежал глиняный кувшин. Разбив кувшин, нужно было вынуть из него  

металлический сосуд с пробкой, вынув которую, оставалось только исполнить начертанное  

сестрой и получить то, ради чего он и прибыл сюда. 

 

Но которая из них – четвертая? 

Этого никто не мог знать – слишком много воды утекло с тех времен. 

Так что если кто и вызвался бы сказать, то это мог быть либо сумасшедший, либо 

ясновидящий.  

Древность же так надежно укрыла сию тайну, что даже Лармин не могла 

сказать  

что-либо точно. Предстояло определить это самому, или перекопать все подряд. 

 

Так они и сделали.  

Лопаты стучали о грунт там и тут, но никто еще не доложил о находке. 

И вот,  

когда уже звезда Альтаир осветила небосвод, предваряя наступающую ночь, 

когда Шейх  

стал заметно нервничать, чуя горечь неудачи – лопата землекопа стукнулась о 

кувшин.  

Шейх взял его бережно в руки, встряхнул, проверяя – есть ли что внутри. 

Звук металла отозвался ему, и он тут же ударил своим коротким мечом в бок посудины. 

Оттуда вывалился прямо в руки ему медный флакон. 

 

Страх и сомнения пришли в душу Шейха. 

Необратимость совершаемого деяния всколыхнула  

сознание его и сковала движения. 

Повернувшись на восток – он увидел много глаз, глядящих на него с ужасом и сожалением.  

Но весь его путь поиска гармонии и правды, весь тернистый путь многочисленных  

убийств и беззакония – требовал исхода. 

Великий Шейх, Мустафа аль-Саттар, величайший из великих,  

чьи деяния вызывали трепет и страх вместе с заслуженным им уважением и почтением…стоял у черты. 

Он ясно видел эту линию, отделяющую смерть и бессмертие, добро и зло, белое и черное… 

Она звала его.  

 

Надлежало прекратить колебания души, ведь не затем он сюда так долго шел, чтобы замереть  

как камень у самой цели, когда и невозможное сделано, и нет назад пути. 

Открутив пробку,  

он увидел внутри заветную жидкость, и, став лицом на восток, нашел 

в темнеющем  

небе звезду Зубен Елгенуби. Сложив треугольник пальцами рук, он вписал в него все пять  

необходимых звезд вокруг главной и его кожа на руках вдруг засветилась 

бледно синим  

светом далеких светил. 

Шейх опустил ладони, но по краям двух больших двух указательных пальцев свечение продолжалось,  

а, значит, звездный ключ вошел в его тело и оно готово к его повороту. 

Мустафа поклонился  

на Север, к туманности Меткаб, и произнеся слова: «Метхаджаб, Мушкафор, Мутлафар»,  

выпил все содержимое медного флакона.  

 

Так появился на свете первый из Неспящих. От него ведется род их и их племя. 

От детей детей их и внуков их внуков, по сей день и во все века. 

Велика их власть, вершащая все, что возможно вершить, решающая кому жить и кому 

умирать на этом небесном теле, носящемся в хаосе и смятении пространств, 

кружащемся в угодном всем богам танце дня и ночи, зимы и весны, осени и лета… 

 

С тех времен пошли они и идут, чередом и поступью своей, по сей скорбный день. 

 

* * * 

Существует всего три манускрипта, поясняющих происхождение и историю жизни 

Шейха Мустафы аль-Саттара.. Любая бумага давно бы рассыпалась от времени, размокла бы  

в воде или сгорела в огне, если бы не безвестные переписчики летописей, сохранившие 

для наших глаз эти бесценные клочки чьих-то великих и низких поступков, подвигов и  

предательств, жизней и смертей. 

 

Первый манускрипт, некоего Сафира из Бухары вещает о том, что в династии 

правителей Халеппо  

отмечалось 19–летие, праздник Вхождения, принца Мустафы аль Саттара  

и приводится  

следующая хрестоматийная история. 

 

Принц Мустафа явился своему отцу, эмиру Махди в день своего Вхождения в жизнь и отец спросил его  

о том, какие желания имеет наследник, дабы осуществить их в день совершеннолетия сына. 

- Я хочу узнать жизнь, – ответил ему принц Мустафа. – Сидя во дворце, я не смогу осуществить этот замысел. 

Отец проникся уважением к желанию сына и повелел подготовить все необходимое для  

большого и длительного путешествия. Караваны и корабли были подготовлены в удивительно  

короткий срок, и вот уже принц восседал на коне и обращал взор на все стороны света,  

ибо все они теперь были доступны ему. 

 

Мустафа вернулся домой через три года. 

Омыв ступни отца и матери, он вознес хвалу им  

и особо благодарил эмира за возможность увидеть то, что явилось его глазам во время этого путешествия. 

На пиру в честь великого похода принца, отец все же заметил грусть в глазах сына 

и прямо спросил его о причинах. 

- Дорогой отец, – отвечал ему принц,  

- Мудрость твоя велика и к радости Аллаха направлена на совершение справедливости и добра.  

Однако, мне так и не довелось узнать правды жизни людей, ибо я был столь далек от них,  

как далека Луна в небе. Те же, кто был равен мне – отличались хитростью и неискренностью,  

вряд ли присущим простым людям, чьи глаза говорили мне подчас куда больше, чем витиеватые речи тех, 

кто вершил их судьбы. 

- И ты намерен узнать жизнь, глядя ей в глаза? 

- Да, отец… 

 

Эмир выполнил и эту просьбу сына. Не отговаривая и не увещевая его, ибо знал – чья упрямая  

кровь течет в жилах его наследника. 

На сей раз он не дал сыну даже медной монеты, не дал провожатых и охрану, не установил соглядатаев  

и не одарил амулетом. Он лишь дал ему большой рубин и тонкий свиток папируса со своей  

печатью, в котором свидетельствовал , что предъявитель сего является ни кем иным, как  

наследным принцем государства. 

 

- Береги эти две вещи, сын, – напутствовал он Мустафу, – Они спасут тебя в тяжелый час, 

но помни – единожды показав их, ты обязан тут же вернутся в лоно семьи своей и предстать  

пред мои очи и очи твоей матери. 

 

Далее манускрипт говорит о великих странствиях и лишениях принца Мустафы, который 

как бы ни страдал, и каких бы мучений, присущих жизни простых людей ни испытывал –  

так и не показал никому своих реликвий, пока по ложному доносу не попал в лапы жестокого тюремщика  

Джаффара,забравшего у принца и рубин, и грамоту. Недостойный Джаффар не поверил грамоте лишь потому,  

что не хотел расставаться с краденым у принца рубином, которому не было цены. 

Так и сгинул бы  

несчастный Мустафа в застенках, если бы не палач этой тюрьмы, которому случайно попалась на глаза  

охранная бумага принца, не уничтоженная алчным Джаффаром, ибо тот и ей искал корыстное применение. 

Палач побежал во дворец и возвестил эмиру о бедственном положении принца. 

Разъяренный Махди приказал четвертовать тюремщика, а принц Мустафа с почтением возвратился во дворец. 

 

* * * 

Второй манускрипт не имеет конечного автора, зато имеет начального. 

Он так много раз переписывался, что не сохранилось ни имен переписчиков, ни места их нахождения,  

зато действия героев его повествования описаны весьма подробно.  

Этот фрагмент великой истории людского бытия говорит о некоем Джане, 

проповеднике,  

жившем в Таклане, на границе с великой пустыней и племенами воинственных атреев,  

населявших тогда эти края. Однако, определить – происходят ли описываемые события лишь в самом Таклане,  

или они были и в других местах – совершенно невозможно.  

Да и текст этого манускрипта таков, что место действия не имеет большого значения –  

столь важно само по себе то, что в нем сообщается. 

 

Собственно говоря, это протокол допроса проповедника Джана тюремщиком Джаффаром. 

 

Тюремщик Джаффар из Таклана записал этот документ собственноручно – для себя самого.  

Он любил порядок во всем и документировал те события, которые производили на него  

впечатление. Имея безграничную власть над людьми, Джаффар не держал в голове и мысли о том,  

что эти записи могут как-то скомпрометировать его. Хранил он их, на всякий случай,  

подальше от посторонних глаз, в своем доме, в чулане, да еще и в железном коробе,  

закопанном там в земляном полу. При обыске в своем доме – он сам рассказал о существовании короба  

и тот был вынут, приобщен к делу Джаффара и долгое время лежал в хранилище  

доказательств в судебном дворе. 

Вот этот документ. 

 

«Допрос проповедника Джана. 

Недостойный раб, именуемый себя Джаном был задержан и доставлен в тюрьму 

города Таклан  

по доносу его ученика Шаттиба. Ему вменяется в вину возвеличивание 

своей персоны  

и оскорбление эмира. За все это ему грозит пожизненное заключение в стенах тюрьмы Таклан. 

 

- Расскажи, мне, недостойный Джан – так ли все было, как описал твой ученик? 

- Неплохо бы знать – что говорил тебе предатель Шаттиб… 

- Он говорил, что своими проповедями ты добиваешься возвеличивания своей персоны. 

- Любая достойная проповедь есть путь к добру и справедливости. Тот, кто произносит ее  

и сам следует ей примером – бывает достоин уважения. И это уважение может  

проявляться и в возвеличивании, недостойном простого смертного. 

- Вот именно! 

- Позволь договорить. Так вот те, кому достаточно простого уважения – никогда не  

прибегают к устройству почестей и громких хвалебных слов себе. А если видят сие, 

то прерывают хвалящих, объясняя им неуместность такой хвалы. Разве я требовал себе 

хвалы?  

- Излишнее внимание – это уже хвала! 

- Не могу согласиться с тобой, тюремщик. Внимание соответствует словам и делам  

человека и не может быть излишним. Никто не осыпал меня золотом и не ставил выше  

эмира и Аллаха. 

- Твое счастье, недостойный, что я не располагаю необходимыми доказательствами твоей 

вины в упомянутой деятельности, но я и не буду их добывать, так как ты виновен в  

гораздо худшем. Погонщик верблюдов Иштафир жаловался тебе на то, как  

несправедливо по его мнению, обделили его землей при разделе? 

- Да, это было. 

- И ты узнал, что несправедливость имела место? 

- Да. 

- И ты посоветовал идти за правдой к эмиру? 

- Да. 

- И что ты сказал, когда эмир отказал жалобщику? 

- Что эмир не прав. 

- Вот! Ты сам сознался в содеянном. 

- Ну почему бы мне не покритиковать своего отца? 

- Ты опять за свое? О своей поддельной грамоте и ворованном рубине? 

- Почему же поддельной? Пойди к эмиру и покажи рубин и грамоту. Только и всего. 

- Много тебе чести, грязный обманщик. Лучше ты сгниешь здесь в безвестности. 

Ладно. Хватит об этом. Ты уже наговорил себе на пожизненный срок. 

У меня остались только личные вопросы. 

- Личные? 

- Да. Меня интересуют твои проповеди. О чем ты говорил гражданам нашего царства? 

- Я говорил о добре и путях к нему, об избавлении от страхов и бед. 

- И путях к этому? 

- И путях к этому. В каждом умозрении есть продолжение его действием. Иначе это лишь 

бесполезная работа языка, шлепающего своей плотью о щеки и нёбо. Люди внимали мне  

с величайшим вниманием. 

- Лишь внимали? 

- К сожалению, да. Лишь внимали. Они соглашались, они чувствовали себя так, будто 

постигли истину и глаза их теперь открыты. О, их глаза! Они светились радостью 

понимания, радостью спасения! Они вдохновляли меня, придавали мне сил, когда они 

заканчивались, звали в путь, торопили… 

- Ну, кроме глаз есть и другие части тела. 

- Да, тюремщик. Есть. Есть такие части тела, оторвать которые от мягких подушек  

им оказалось совершенно невозможно. 

- А как же светящиеся глаза? 

- Глаза можно замазать глиной. 

- И как выглядит эта глина? 

- Она выглядит как усталость, раздражение, стеснение, привычка опаздывать, другие 

дела, занятость, забывчивость, невозможность собраться, как нежелание оказаться  

дурачком, обманываемым недостойным проповедником, как нежелание проявить  

искренность и веру, как неожиданное и необъяснимое ничем недоверие, возникающее  

на пустом месте – как только они почуют легкий ветерок грядущих перемен…  

Внезапные страхи, чувство подвоха, враждебность критике и наставлениям…  

В конце концов – в «понимании» того, что этот проповедник, поди только проповедует,  

а сам так же ленив душой, как и телом… «А почему, собственно?»,  

«Да кто он такой?», «Не много ли внимания?» – такова их глина для глаз… 

- Значит, тебе поверили только их глаза, да и те им удалось благополучно замазать? 

- Именно так, тюремщик. 

- А что же твои ученики? 

- У меня были ученики, пытавшиеся следовать моим мыслям с помощью дел. У них, 

в отличие от других, была возможность видеть, что я не пользуюсь славой и вниманием, 

не накладываю их себе в мешок, не набиваю ими подушки. Что я следую делами  

вдогонку своим мыслям. Поэтому они и верили мне больше других. 

- Так что же тогда случилось с Шаттибом? 

- Боюсь, что он до конца верил, будто здесь существует какой-то подвох.  

Он думал так. Для него мои проповеди казались ширмой. Его же собственные мысли  

были черны как ночь. Он строил свои заключения обо мне по своему образцу и  

подобию. 

- Другими словами, судил по себе? 

- Да, именно так. А по кому же ему еще судить? Разве в нем живет еще кто-то? 

- Все правильно. Он и вывел тебя на чистую воду. Но речь не о нем. Что остальные? 

- Остальные? Испугались.  

- Просто испугались и предали тебя? 

- Именно. Просто испугались. 

- Хороши ученички. 

- Это не солдаты. Это простые люди. Такие же люди, как все. Им удалось пройти в своем 

совершенстве лишь на чуть дальше других. Этого оказалось недостаточно. Я не виню их.  

Вокруг меня – дети. Целый мир из невырастающих людей. Им уже двадцать – а они 

все дети. Им – сорок, а они все дети. И умирают детьми. Как можно требовать  

совершенства от детей? Они такие, какие есть. И другими не будут. 

- Так вот что ты понял в результате своих дурацких проповедей, да? 

- Да, тюремщик…Их бесполезность. 

- Так вот теперь, – сказал Джаффар, – Посиди здесь и подумай. А я прощаюсь с тобой 

навек. В жизни еще не видал такого бестолкового человека. Беспомощного. Глупого. 

Такой важной надутой персоны. Смотри-ка! Проповедник… 

 

И Джаффар ушел, закрыв дверь на ключ. 

* * * 

Третий фрагмент написан рукой сподвижника Рубинового Шейха, чье необычное прозвище  

заслужено им не только любовью к редкому камню, но и неслыханной по своим запасам  

рубиновой казне – великого визиря Мурхад Ахмеда. 

Он также неоднократно переписывался, но сохранился, кажется в первозданном виде, ибо 

не содержит ничего лишнего, присущего многократно переписываемым документам. 

 

Здесь говорится, что, вернувшись из тюрьмы, принц Мустафа принял царство стареющего 

отца и уже на второй день своего правления издал указ о том, что отныне любое преступление,  

описанное в своде законов – является тяжким и влечет за собой единственно возможное наказание: смерть. 

 

Всеобщий ужас обуял и свиту, и народ. 

Были две попытки бунта и одна – дворцового переворота. 

Все они были жестоко подавлены, а визирю Ахмад-Шати, руководившему восстанием, 

Шейх отрубил голову собственноручно на площади, где рубили головы теперь каждый день  

и уже в три смены – утром, днем и на закате солнца. 

Велико было смятение в умах жителей царства. Ведь орды мздоимцев жили поборами, 

сосед клеветал на соседа с корыстью в уме, сын предавал отца, а брат делил имущество 

брата. И все эти люди, не имея добра в душе, многократно нарушали закон и были достойны смерти.  

Каждый думал о том, что скоро лишь дети и дервиши останутся в царстве Мустафы, а праведные  

люди боялись наговоров, ошибок судьи и корысти чиновника. 

Поначалу даже подобие хаоса охватило владения молодого эмира. 

Всякий лгал на всякого, всякий бежал в страхе от расправы и немало невинных голов 

упало на площадь перед дворцом на глазах перепуганных жителей. 

 

Это безвременье длилось почти десять лет, в течении которых эмир Мустафа только и делал,  

что подавлял бунты и укрощал недовольство. 

Казалось, что и края этому никогда не будет видно – настолько испорчен оказался  

человек, взрастивший в себе вековую привычку врать, воровать, обижать ближнего,  

лжесвидетельствовать и клеветать на соседа, давать мздоимцу, терпеть унижения  

и унижать, при случае, самому. 

Но шаг за шагом, год от года, наступал и приближался день,  

когда всему этому безумию наступил бы конец. 

Постепенно, все население его страны пришло к очевидному выводу. 

Старательное  

избегание всякого законопрезрения гарантировало им жизнь и процветание. 

Ведь теперь  

каждый судья, каждый надзиратель над судьей, каждый доносчик, каждый 

чиновник  

и каждый надзиратель за ним нес равную со всеми ответственность. 

Чиновники  

и судьи имели достаточно жалования, чтобы не оправдывать свои преступления нуждой.  

А каждый житель царства имел пожизненную награду за законопослушание в виде спокойной  

и безмятежной жизни. 

Каждому естественным образом воздавалось – спокойствием бытия, осознанной  

свободой действий в рамках закона, защитой от преследования и клеветы, дверью дома,  

которую никто не запирал больше. Детьми, за которых никто не боялся. 

Страх уступил место простой осторожности,предусмотрительности и благому рассудку. 

 

И вскоре из царства упрямого в своем намерении эмира и в самом деле исчезли все воры, 

убийцы, лжедоносчики и лжесвидетели, мздоимцы и казнокрады, неплательщики мытарю 

и трусливые воины, неверные жены и богохульники, беспамятные пьяницы и лиходеи. 

Собственно говоря, они исчезли бы и раньше, куда как раньше – не неся за собой стольких  

бед, казней, ужасающих сцен лишения жизни – если бы не страх и смятение, вызванные  

всеобщей привычкой к воровству, мздоимству, лжи и неправедной корысти. 

 

Каждый мог обжаловать вердикт, каждый, кто имел доказательства невиновности – был 

освобожден и отпущен, суд, не имеющий доказательств – не мог осудить подозреваемого. 

При малейшем подозрении во мздоимстве – расследовали действия уже самого судьи и доносчика,  

да, в общем, все было как у всех прочих просвещенных правителей. 

За одним лишь исключением. Всему ценой была жизнь и только жизнь. 

Поэтому все законы и предписания не были оглоблей арбы, которую можно повернуть  

куда угодно, ибо сами эти повороты были смертельно опасны для поворачивающих и, вряд ли,  

нашелся бы кто-то, кто рискнул жизнью ради денег, получаемых за неправедный суд. 

Покой и мир воцарились на благословенной земле эмира Мустафы. 

Воры и  

разбойники чурались даже близко подойти к его царству, так как их хитрые 

бегающие  

глазки выдавали с потрохами все их грязные намерения, и любой стражник 

уже на  

расстоянии взгляда мог определить – что за недостойный люд пытается вторгнуться в пределы  

его выдающейся, славной и так мудро устроенной Родины. 

Напротив, светлые и одухотворенные, ища эту сказочную страну, о которой слагались  

легенды и небылицы, находили ее, несмотря на месяцы тяжкого пути и не было им отказа. 

Поэты и музыканты, философы и мыслители пришли отовсюду в царство эмира Мустафы и воцарилось  

добро, и благие дела делались тут каждый день, и радость в сердцах людей переполняла их,  

готовых плакать от счастья и воздавать хвалу своему правителю,  

мудрейшему из мудрых.  

 

Так прошло долгих двадцать лет. 

 

За эти годы и сам Мустафа пережил изменения. 

От решительности и бесстрашия молодых лет, будто переплывая на сказочной ладье 

реку своей жизни, встретил он на другом берегу скорбь и разочарование. 

 

Все дело в том, что говоря о правителях, в голове всегда возникают картины их  

равнодушного жестокосердия, якобы необходимого эмиру, вечно выбирающим между  

жизнью солдата и победой в бою, между смертью преступника и благополучием государства.  

Ведь всякий раз выбор будет не в пользу солдата или преступника Мустафа аль Саттар был воистину велик. 

И в своих проповедях и в своих жестоких решениях он слышал голос только своего сердца и разума.  

Никогда он не допускал к себе пренебрежение чужим интересом, жизнью, жестокость и алчность.  

Ни на йоту не изменился этот человек с момента последней своей проповеди, со дня, когда ему  

накинули мешок на голову и потащили в тюремное царство недостойного Джаффара. 

Как же это могло быть? 

Как мог человек, своей рукой рубивший головы своим врагам, не быть жестоким? 

Мог.  

Ибо рубил головы не своим врагам, а врагам добра и справедливости, казнил не сводя счеты,  

а в наказание за нарушение закона.  

И был облечен властью и ответственностью. 

 

И никто не знал, что было с ним потом. 

Никто не видел, как он оплакивает виновных  

и невинных, попавших в мясорубку борьбы 

за праведность и человеколюбие – но он оплакивал каждого.  

Мустафа распорядился выплачивать деньги за утерянного кормильца, чуть не разорив,  

одно время, этим казну, даже если кормилец был казнен за насилие над малолетним. 

Семья его не несла вины и убытка. 

Но дети оставались без отцов, семьи рушились,  

горе ходило из дома в дом, и он был виновен в этом перед каждым из пострадавших  

по ошибке или за дело. 

 

Вспоминая свою недавнюю молодость, свои искания и проповеди, свои хождения путем добра  

и справедливости, закончившиеся неверием, предательством и богохульством тех, 

кому он так страстно желал мира и покоя в душе и в телесной жизни, он понимал со всей 

горечью и смятением , что добился он своего через страх, через многочисленные  

убийства, через случайное и неизбежное избиение невинных, через осиротевших детей  

и лишенных кормильцев семей.  

Он думал, что уничтожает зло, а на самом деле  

убивал людей, многократно преступив тот самый закон, который он дал всем и возвел его  

в ранг непреложной святости и почтения. 

 

Выходит, страх правил людьми, а не он сам, и уж тем более – не добро и справедливость. 

И даже тот факт, что на его глазах выросло поколение людей, живших праведно  

уже не столько из страха, сколько по привычке – все равно правителем эмирата был не он.  

Страх смерти правил здесь всем. И сколько бы не спорили с ним уверовавшие в добро –  

спор разрешился бы легко и в его пользу, убери из жизни людей этот страх смерти за 

совершенное зло. Убери страшный закон – и все вернется вспять. Это было ясно ему. 

Пресловутое добро не в состоянии было бы удержать порядок. Ибо человек не хозяин  

своим желаниям, но раб их. Презренный и недостойный раб. 

 

Давно уже жившая в нем мука, страдание, пренебрежение к себе и людям стало выходить  

по ночам из его могучей души и жить своей жизнью.  

Души убитых им приходили к нему каждую ночь. 

Он даже недоумевал – почему его до сих пор никто не убил его самого, в отместку  

за отца, мать, сестру, брата…почему? 

Ему было невдомек, что для людей он – сам Бог,  

за убийство которого весь род людской будет платить кровавую дань до десятого колена. 

 

Нет нужды и говорить особо о том, что его стали посещать посланцы самых темных и  

холодных уголков царства Аллаха. 

Они являлись ему и, перечисляя все его преступления,  

вписанные на скрижали, все злодеяния и несправедливости – призывали его не мнить  

о себе как о добром и справедливом правителе, а понять, что никой поблажки он иметь не будет.  

Попав в Чистилище, попадет и в ад, где он, собственно и находится сейчас, с той лишь разницей,  

что сотворен сей ад под видом рая – и своими же собственными руками. 

 

А что будет после твоей смерти, Мустафа аль Саттар? 

Долго ли продержится твое великое царство добра и справедливости? 

Год? Два?  

Неужели – десять лет? Даже если так – что такое для вечности десять лет? 

Твое царство сложено из песка человеческого страха. 

Дунь на него самум – и останутся только барханы. 

 

Они советовали ему не думать более о своем царстве, а перейти к более масштабным делам,  

приняв веру зла и законы его. 

Ведь приняв их предложения, он стал бы равен Аллаху и мог сотворить множество 

великих дел,  

изменяющих этот недостойный мир, устраняющих его бездарную глупость, 

недодуманность,  

несовершенство. 

 

Так говорили они ему, все больше убеждая эмира Мустафу в резонности своих увещеваний. 

 

И вот одним туманным холодным утром, на исходе осени, эмир Мустафа вызвал к себе 

своего Великого визиря, передал ему все дела и печать государства, взял войско и слуг 

в необходимом ему количестве и навсегда покинул свое царство. 

 

Так появился в этом неспокойном и противоречивом мире человек, чье имя многих еще  

заставит вздрагивать при одном только его упоминании и вглядываться тревожно в линию  

горизонта всякий раз, как только облачко пыли покажется в отступающей дали. 

 

ЧАСТЬ ВТОРАЯ 

 

Забавно бывает видеть то, каким человек представляет себе зло. 

Достаточно посмотреть на старинные фрески, изображающие его в виде банды копытных 

рогоносцев, тыкающих пикой в бока трусливых людишек. 

 

Зло имеет добрые глаза. 

Зло участливо и не допускает даже в мыслях унизить, испугать или вызвать отторжение. 

Зло сначала дает, и лишь затем спрашивает – не нуждаешься ли ты в чем-либо. 

Зло покупает душу, а не пытается получить ее задарма. 

 

Послушай сладостные песни добряков – чего они только не обещают: рай, вечную жизнь, 

рахат-лукум общения с Богом… 

Ну и когда это все будет? А вот этого добро не знает.  

Зато есть куча условий, не выполнив которых, ты не получаешь ровным счетом ничего.  

В дополнение есть еще куча отговорок, дополнительных условий, вытекающих из предварительных  

условий, странности перевода старинных текстов и исторические неточности, сводящие  

на нет ценность первоисточника этих обещаний и тернистых путей получения обещанного.  

 

У зла все намного проще. 

Оно платит вперед. А служить ему надо – потом. 

В этом его сила. В простоте, понятных условиях и предоплате за так называемые грехи. 

 

Так думал, сидя на троне некий Абу Исмаил. 

Жадный, но, несмотря на то, бедный и завистливый раис восточной части Побережья, получивший  

трон после неожиданной и загадочной смерти отца в результате отравления некоей  

странной рыбой, необыкновенно вкусной, но темнеющей после варки. 

Кто и как сумел выловить ее к столу эмира – уже давно все забыли, так как казнили всех 

рыбаков и поваров без разбора, наняв других служителей в соседнем эмирате. 

 

……………....окончание рукописи………………. 

 


информация о работе
Проголосовать за работу
просмотры: [8153]
комментарии: [32]
голосов: [3]
(AlexDalinsky, NinaArt, jinok)
рекомендаций в золотой фонд: [1]
(jinok)
закладки: [2]
(NinaArt, jinok)

Философская сказка


Комментарии (выбрать просмотр комментариев
списком, новые сверху)

Jead

 2009-10-08 02:38
Автор: anonimus-2, не anonimus (у него рассказ "Сергий").

Jead

 2009-10-08 12:15
предыдущий комментарий устарел
он уже не имеет смысла

AlexDalinsky

 2009-10-08 13:54
Написано суфием)

Я прочитала этот текст утром с мобильника, еще удивилась, что за анонимус-исмаэлит на сайте?)
Там две опечатки.

Jead

 2009-10-09 21:50
Суфизм – очень интересное течение в исламе и кое-какие его положения мне близки, правда, если бы я высказал из суфиям в своем видении – они бы меня за ноги подвесили и били камнями, пока не посинею. А вот чем этот текст напоминает суфизм – я не понял. Суфийские сказки, что ли?

AlexDalinsky

 2009-10-09 23:13
Думаю, суфиям не было бы дела до Ваших положений))
Самое большое – прогнали бы работать и не морочить голову.
Самая большая ересь – человек=Бог ими уже сказана.

Jead

 2009-10-10 11:43
А вот тут я, как раз, с ними согласен. Но в тексте этого нет. Есть равный Аллаху, да и то, условно, в качестве зла-противовеса его замыслам.

Jead

 2009-10-09 21:56
С исмаэлитами еще более непонятно. Крайне запутанное учение: полуэкуменизм, полусоциализм,
полуислам, полусектанство.

AlexDalinsky

 2009-10-11 19:04
Да я больше не знаю ,чем знаю) Я тоже на стороне Ищущих, а не Знающих.
Может быть, чуть больше человека, который вообще этим не интересуется. У суфиев считается, что умение размышлять – самый большой подарок Бога человеку. Именно это я и увидела, именно об этом и сказала.
Исмаэлиты родили суфиев ( некоторые даже в прямом смысле:)), и как часто бывает, ребенок оказался талантливее и жизнеспособнее.

Jead

 2009-10-11 19:26
Со мной еще хуже, я знаю, что я ничего не знаю. Но есть чувства, есть слово, воображение – настоящий кинематограф и понимание того – что с этим всем делать.Вижу и в вас это. А знания, да, нужны. кто же спорит? Но если нет всего перечисленного , то будут только новые и новые эссе, которые никто не читает, несмотря на то, что они, возможно, умны и правильны. Слишком много вокруг умного и правильного, а человеку, разному – умному и не очень, все время хочется чего-то этакого. И он сам не знает – чего. Жаль, конечно, что ушло то время, когда жадно читали все подряд (и это мало кто учитывает в своем творчестве), но ведь ушло.


AlexDalinsky

 2009-10-11 19:49
А по моему как раз то время сейчас – когда читают все подряд, и не помнят названий через полтора часа.
Скорее пишут все подряд , это будет точнее.
Но хороший текст от плохого всегда отличало умение автора рассуждать и доносить свое видение. А не просто рисовать , как передвижник – вот тут согласна с Вами.

Jead

 2009-10-11 20:14
Пишут все подряд. Это точно. Это деморализует читателя. Хотя, на самом деле это некая революционная ситуация, в результате которой должно выковаться нечто новое в литературе.
Я имею ввиду в русской литературе, на Западе литература развивается поступательно, без провалов и шараханий, там такой проблемы нет. Есть читатель, каждый по интересам, по ранжиру, каждый имеет свое уважение, без "быдла" и "лохов", без заворачивания писательской губы в безмерном гордяке. Ах, меня напечатал журнал "Новости Крыжополя"... Есть работа – писатель. Есть издатель, нормальный, не валенок в литературе. Да все есть. И сетевая есть, вполне приличная. И у нас будет. Надоело безвременье. Скачки в могилу к классикам, постоянные сравнивания-шараханья. Все деморализованы. Никто не знает – куда надо идти. Топтание отсюда.

NinaArt

 2009-10-08 13:52
Джед, очень значимый философский посыл.
Однако, мне видится этот великолепный материал( для меня никак не сказка!) в разделе "публицистика" или эссе.Подумайте!
С уважением, Нина.

Jead

 2009-10-08 14:34
Нина, это только зачин, завязка книги. Дальше все будет как положено в восточной сказке.
Джинны, полеты над Аравийским полуостровом, и даже больше – планета Енот, вероломство неспящих = смесь развлечения (сказка) с раздумьями (философская). А анонимусом записался, решил подождать – будет ли избиение. Нет, смотрю, просто читают и все. В случае с первой главой – это законченный рассказ о том, как добро стало злом. И почему. Начало второй главы оставлено потому, что в нем содержится важное дополнение к первой главе. В общем, это большая форма, не миниатюра, не рассказ, это часть романа-сказки. Обычный жанр, ничего особенного, есть стилизация под Восток и даже больше. Опечатки поищу, сырой текст еще, буду срочно править.
И еще раз – количество буков пусть вас не страшит, я окончательно завязываю со стихами, рассказы – лишь для тренировки, повести и романы меня увлекают, я созрел для них и это мое.
Звучит графомански – но мне наплевать. Я-то себя нормально чую. Ну что мне ножками шаркать,
если тащит всеми четырьмя именно в большую форму. Да, здесь другие законы, но я-то их вижу.
Но до совершенства еще – очень и очень далеко, поэтому все медленно делается, лишь при полной уверенности буду публиковать дальше. Но, с другой стороны, тут уже все по-взрослому. Издатель вьется мелкий, да еще "Лениздат" вроде как на подключке. Не хухры. Так что корпеть-не перекорпеть.

Jead

 2009-10-08 14:42
И еще, Нина! Это никак не может быть ни эссе, ни публицистикой – здесь все выдумано от начала и до конца, имена, города, пустыни, "манускрипты", имена их переписчиков. Да вообще такого в истории не было – чтобы кто-то таким чудовищным образом, как этот Мустафа установил бы покой и справедливость, хотя бы в одном "отдельно взятом" эмирате. Попытки были, крайне не удачные (В.И.Ленин). Может, что-то с Ликургом (Спарта) можно отдаленно связать, да и то вопрос – а он был он, этот Ликург, или его тоже выдумали? Да и в мировой литературе я что-то такой выдумки не припомню. Кто знает – подскажите. Наверняка, должно быть. Просто голова уже как ватой набита. Устал. Надо хвататься за велосипед, или дрова пойти попилякать...

NinaArt

 2009-10-08 14:51
Дрова, это только в случае возбуждения:):), если помните итальянский старый фильм!
Джед,как же мне удалось поверить в Вашу сказку.Я четко представила Ваше философское путешествие по манускриптам.И не в вымышленных именах тут дело, а в четком восприятии того Древнего Востока. Все-таки мастерски.
Вот и Алекс понравилось. Она в Востоке до корня разбирается. Успехов Вам!.

Jead

 2009-10-08 14:56
Старика Челентано не забываем!))) Спасибо за поддержку! А к Алекс еще зайду за корешками))) В суп надо бросать аутентичное, а то будет борщ.

jinok

 2009-10-08 17:03
....оглядываясь по сторонам..трах-тиби-дох-тиби-дох-тиби-дох...и загадал желание...книге быть
и исчез..))

NinaArt

 2009-10-09 01:16
Вот, Ибн Сибн Хоттаб пробежал!

Jead

 2009-10-09 11:14
Да, началось))

Jead

 2009-10-10 21:18
В общем, из всего этого можно сделать вывод: писать мне надо именно "Шейха". Все три повести находятся в меньшей степени готовности, разве только Сэм имеет шансы пройти вперед, но сюжет концовки там еще не доработан...В любом случае, трепотня окончена, более того – раздражает
несказанно, практически только Алекс и кое-кто из корифеев сказали что-то дельное. Маловато.
Но уж, сколько есть. Страхов больше нет, направления совершенствования – ясны. А помочь – конечно, чем смогу. Время у меня есть всегда.

Jead

 2009-10-10 21:45
А тихо линять – как раз самое время, возвращение безумного поэтического флуда совпадает с моим, опять, же нахождением на верхушке двух пальм сразу. По состоянию на 10.10.09. Отличный момент помахать всем оттуда хвостом)))


MakSamr

 2009-10-11 15:49
Джинны, магические артефакты, песчанные барханы и караваны по ним идущие – романтика и приключения "Тысячи и одной ночи", вот только "стилизации под Восток" не получилось. Подача не та, наверно. Прям с первых предложений. Нагромождение деепричастных оборотов, например, утомляет. А ведь сказка должна литься легко и непринужденно. Даже если есть претензия на философию.
Лишь немногое из того, что смутило:

плотный, рассекающий небо дождь – плотный дождь рассекает небо? Каким образом? Если это своего рода "метафора", то она не раскрыта.

Вода сопротивлялась их движению, они пробивались сквозь ее толщу, замедляясь еще больше, так что ощущение сна возникало такое, что никто и не догадывался выразить свои чувства, свои опасения криком или возгласом, так как все понимали это непреложное движение как явление их необычайного вещего сновидения. – пример неудобочитаемого предложения. "Они-их-никто-свои-все-их" – обезличили так, что не понятно, кто куда пробивался, кто догадывался, чьё было сновидение.

Пока Шейх знакомился с гаремом перепуганного эмира, его слуги выметали... – чьи слуги?

жестокому следованию своих поступков за своими словами, Необратимость совершаемого деяния всколыхнула сознание его и сковала движения. – очередные выверты. Стилизацией до сих пор и не пахнет.

Он ясно видел эту линию, отделяющую смерть и бессмертие, добро и зло, белое и черное... Она звала его. – кто она? Линия? Куда она его звала: на сторону добра или зла?

И так далее... дальше просто стало не интересно читать, да и начало мутноватое: дождь-сон-город... Не увлекло.
преступления, вписанные на скрижали – не на, а в.

Jead

 2009-10-11 16:16
Ну вот, что то дельное! Низкий поклон!
Отвечаю – деепричастные обороты: да, согласен, готовность текста примерно 70%, так что всего подлежащего убиению, убить в нем пока не удалось.
Про дождь – не согласен, не вижу крамолы, до ручки можно дойти, если реагировать на вкусы других.
Стилизация – не закончена, будет обязательно неполной, так жесткое следование ей рушит текст,
уводит от сказки хрен знает в какое-то эссе.
А дальше не прочли – ну тогда не надо говорить о претензии на философию. Не прочтя , вердикты не выносят. Суть философская там есть – о методах делать добро с помощью зла.
Текст это все нормально передает. Да и это все лишь неспешная завязка. Сказка – это приключения, дейстивие, а его пока тут еще нет в должном объеме.
Просто вы видите свою сказку – а я свою. А читатель – свою.
Он и решает все в итоге. Да еще когда текст читается через быстро,пень-колоду, так тут все будет "мутно", это факт, но тем не менее, многое подмечено точно, и не пропадет даром ваш совет. Доработать текст надо, для того и вывесил сюда. Чтобы потыкали носом. Спасибо за тык.
Все будет хорошо. И книга будет, и сказка, и белка, и свисток.

Jead

 2009-10-11 16:55
И вот насчет стилизации. А с чего вы взяли, что она вообще мне нужна? Это современная сказка,
действие которой лишь начинается на Востоке, а продолжается...да где угодно. Нет тут нужды все стилизовать, гоняться за исторической правдой, это кино! пустыня есть? Чалма есть! Приготовились! Мотор! "Галактика Кин-Дза-Дза"...Так что тут этого мира Востока даже в избытке, и больше не надо, кроме 8-10 слов этого самого Востока. Я вообще далек от мысли тягаться с авторами и пересказчиками 1001 ночи. А зачем? И кому это под силу? Вы можете написать ЛУЧШЕ чем они, но это все равно будет ХУЖЕ, так как вы не первый. Эта мысль вообще касается современной русской литературы, которая упорно ползет к классикам в могилу, не желая видеть изменившегося читателя, записывая его в быдло, в идиоты, в приверженца одной только субкультуры (Боже, какая глупость!). Так что писать надо НЕ ХАЛТУРУ. Вот это главное. А стилизация?... Ну так ли это важно, если создаешь свой мир, где всего хватает и без нее. Главное, чтобы и мир этот был НЕ ХАЛТУРА. Думаю привести книгу в это состояние, доработать текст. Спасибо еще раз!

AlexDalinsky

 2009-10-11 19:28
Макс! Да по этому тексту кругом плачут редактор с корректором).Но дело не в этом. За этими деревьями есть лес, и какой!
Плавность тысячи и одной ночи обеспечена переводчиками, и Синдбад-наме и приключения Хатема, – это совсем не сказки, а философские трактаты. Там замена всего одного слова сразу же ставит с головы на ноги нелепейшую местами абракадабрицу.
Но опять же , дело не в этом. Главное, чтобы автор не запил на очередной гонорар) , не растерял пыл на комменты, и расписался, не утратив связь с произведением.
И читатель, – если будет читать внимательно, то будет вознагражден.Честно.

Jead

 2009-10-11 19:34
Вот это – самое важное: расписаться, не утратив связи. Это сложно, это же книга, это громадина, не рассказ, и тут важно сохранять состояние надолго, не выпадать. Дать себе волю, но не выезжать за рамки. Интересно, конечно! Аффтара жжот просто от этого чувства – лепки целого мира.

Jead

 2009-10-13 13:08
Всю голову себе набекрень уже свернул – так и не понял: почему не может идти "плотный, рассекающий небо дождь"? И чем плоха фраза вообще? :)))

Jead

 2009-10-11 17:53
И про философию еще хочу добавить. Для меня "Кин-дза-дза" и братья Стругацкие – это не хвилософия, а самая, что ни на есть правдивая, умная и простая философия бытия. А много ли ее там
у них по количеству? Несколько фраз на книгу или фильм! Не надо все Спинозами-Бердяевыми-Шопенгаурами мерять, сказки – особенно. Смешно даже как-то. В первой главе, недочитанной вами, ее там, кстати, в избытке даже.

funksional

 2009-10-11 21:00
"тяжелый сон, ниспосланный сторонними силами, что вечно вмешиваются в людские дела" – Главное, что они навязали умам несуществующее противоречие между добром и злом. С этой точки зрения ничего не увидеть – только туман.
Видеть мир, значит быть с ним единым. Обиды, "гордяги"... от разъединяющего эго, а его поддерживает сила жалости – к себе и другим.
Если убрать концепцию зла, а утвердить Безжалосность – не нужно будет покидать царство.

Jead

 2009-10-11 21:47
Да, в общем-то и это не рецепт. А насчет добра и зла – согласен, привнесенные понятия, окончательно запутывающие умы. Отчасти сказка об этом. Добро, вершащее зло, а зло делает пусть и неявное, но добро – где тут границы? Только на ощупь.
Что касается последней строки – так ведь он так и сделал. Но совесть, совесть – вполне материальная все же вещь. Безжалостный – такой же преступник, как и те, кого он судит и наказывает. Да и не в этом дело. Хотелось бы, чтобы человек был человеком не из страха.
Это и есть настоящее. Все остальное – только разные схемы одного и того же.

funksional

 2009-10-11 22:24
Совесть, жалость даже в смысле сострадания – это когда поезд уже ушел, и остается только пожалеть – об ошибках, причиненной боли, неосознанной причине "несправедливости". Невозможно держать в страхе бесстрашных. Что есть страх – боязнь боли, потери – жалко себя, других. Отсюда и угрызения, сомнения – выясняется – не ведал, что творил. Все, что у человека есть – внушенные и приобретенные предрассудки – значит терять/жалеть нечего/некого.
Будь мудрым – рождай/воспитывай/учи сильных, свободных и бесстрашных – и жалость, как очередной щит, не понадобится – вот царство, в котором интересно жить.

funksional

 2009-10-11 22:54
А бои, победители и побежденные будут всегда, только в высшем царстве – уже не в виде трагедий и ужасов, а в рамках великой игры, не обязательно понятой всеми ее участниками (не каждому солдату нужно/дано знать все детали большой политики). Смысл великой игры для всех один – опыт восприятия и fun – a source of enjoyment and amusement:)


 

  Электронный арт-журнал ARIFIS
Copyright © Arifis, 2005-2022
при перепечатке любых материалов, представленных на сайте, ссылка на arifis.ru обязательна
webmaster Eldemir ( 0.018)