Её величество Случайность... Власть этой неизменно своенравной Особы, пожалуй, единственная сейчас для меня юридически весомая и легитимная. Оказывается, все те страстные, чудные, волнующие перипетии, настигавшие меня в течении жизни — дело рук Её произвола. Её Закон прост и понятен — это отсутствие каких-либо закономерностей. Это ничем не удовлетворяемый каприз, не сходящая с выражения лица судьбы — усмешка, спокойное хладнокровие хаоса и безысходности. Она пронизывает собой всё сущее, являясь основой непреходящей и, в то же время, до конца не постижимой — свободы. 

Да, по-настоящему свободным-то и становишься, лишь только признаёшь это самое отсутствие в мире каких-либо абсолютных смыслов и истин, тогда-то и возможно действительно легко и беззаботно жить, — когда разрушено заклятье миража в виде «идеальной опоры», когда прекращён за ненадобностью поиск спасительного откровения, постоянно маячащего, как приманка, перед носом и нещадно изматывающего душу, давая взамен лишь новые оправдания для заплесневелых иллюзий. 

Но беззаботность не может прийти на смену привычным паттернам восприятия — незамедлительно. Вкус её нужно распробовать, он тонок — и улавливается лишь человеком, достигшим безупречности рационально-созерцательного настроения, — то есть духовно дисциплинированным, мало-мальски взрастившим в себе житейскую мудрость...  

Её Величество Случайность — это, между прочим, воплощение Женственности. Она — «просто есть», она не пытается ни от чего избавить тебя, не пытается открыть на себя глаза, — а лишь дожидается, пока неистовая борьба в жерновах мифов, страстей, иллюзий, разочарований, потрясений — либо сломает тебя и сотрет в прах, либо нарастит на тебе мускулы и покроет душу надёжным панцирем, — когда у тебя будет уже достаточно сил и мужества для рыцарского служения своей Даме.  

И вот, она возлагает меч тебе на плечо, и ты уже не ищешь спасительную опору вовне, а сам являешься источником преобразования, активного действия и творчества. В то же время понимая, что и в этом случае ты — лишь элемент всё той же величественно-холодной, непобедимой системы под властью Женственного Каприза. Вселенская провокация, грандиозная природная игра, — всё для того, чтобы ты стал сильным. ...Эта вселенная слишком женственна, — и она нуждается в том, чтобы родить мужчину и поставить его во главу себя.  

Не важно, сколько незрелых, не доросших, недопонявших — бесславно угаснут на заданном Ей пути, ведь для неё главное — реализовывать своё неутолимое желание буйствовать и бесчинствовать без всякой оглядки на оправдания и смыслы. Прах тех, кому не суждено было стать триумфаторами, будет неустанно и с должной невозмутимостью поглощаться бескрайностью Её равнодушия. Никого не жалеет Королева — ни сильных, ни слабых, но щедра она на Свободу. Потому она и щедра на свободу, что царственно равнодушна ко всему. Ты можешь бороться, а можешь отказаться от борьбы, — но главное: стань сам основанием и опорой для себя, поняв, каково твоё место здесь, и каковы условия и правила игры.  

Сильному — наслаждение свободой, слабому — свобода искать утешения и выдумывать средства для самоуспокоения. Так пусть слабый в итоге находит утешение, моя же сила начинается с посвящения Её величеством в Рыцари свободы. Но — это особое, уникальное рыцарство: самой Королеве служение не нужно. Рыцарь свободы не служит никому, — он делает лишь один поклон Её Величеству Случайности в момент посвящения. В тот же миг Королева превращается в поэтическую абстракцию, и растворяется, — становясь равной и праху сильных, и праху слабых.  

Единственная расплата за свободу — Главенство вездесущей случайности. Ни в чём ты не можешь быть уверен, нет никаких гарантий, ничто не предопределено. Значит — это нужно использовать как фундамент твоей самости и потенциал для становления хозяином положения настолько, насколько это возможно. В итоге — ты сам имеешь смелость давать гарантии, самому определять и предопределять, самому внушать уверенность, — самому быть мерой всех вещей, в конце концов!  

Так утверждается Новая личность, не устающая искать почву для роста и развития, материал для вдохновения — во всём, что предлагает ей жизнь. ...Но помнит, помнит обновлённый человек о своей призрачной Королеве, не переставая быть ей благодарным за её святую и беспощадную непостижимость. 

2015 

Он пьёт изо дня в день. Недорогой портвейн, купленный в магазине за шершавым углом собственного дома. Это уже рутина, привычная проза дня, имеющая, однако, под собой весьма богатую — в смысле глубины трагизма — почву. Я представляю иногда, как он идёт, заметно пошатываясь, будто под невидимым грузом, неся на себе дополнительную ношу в виде истрёпанной кожаной куртки и рабочих брюк. Он умён, по-своему талантлив, причём многогранно и самобытно. Но сейчас это никого не волнует, в том числе и его, когда он минует длинный серый проход под навесом дома навстречу вожделенной оранжевой двери. 

— Все они — негодные... Нация обречена на скатывание в ценностный тупик, и поведение наших женщин — наглядное тому подтверждение.  

— Но ведь есть достойные... Они же встречаются, ты сам это знаешь. 

— Нет, практически нет! Это — два процента! 

В глубине души я понимаю, что если набраться дерзости взглянуть-таки «между пальцев» с неожиданного, некомфортного ракурса на ту или другую проблему, то есть риск обнаружить, что в чём-то мой товарищ прав. И дело вовсе не только в «женском вопросе», который в своих речах он «решает» с необычайной жесткостью.  

— Заметь (обращается он ко мне), вот ты говоришь — Западная Европа! А что сейчас — эта Европа? Яйца выеденного она не стоит, если говорить о её настоящих, первоначальных ценностях. Тех самых, которые ты называешь рыцарскими и аристократическими. (Это справедливый упрек.) Вот смотри: Венгрия — чуть ли не единственная страна Евросоюза с независимой от Брюсселя политикой, при этом заклеймена как «право-радикальная», «отсталая» и «авторитарная». И что же? Она, тем не менее, едва ли не уникальна в способности мигом поставить на место или вышвырнуть всех нелегальных и бескультурных мигрантов!  

В итоге — там не домогаются к женщинам средь бела дня, как это есть в Германии, не нападают на полицейских, не направляют на толпу автобусы, как во Франции и Италии. Речь идёт о странах, действительно великих когда-то. Давай скажем честно: при любом классически-устроенном режиме, т. е. с патриархальными установками (от которых сейчас воротят нос адепты "инклюзивности"), можно ли было представить, что приезжим безобразникам такое позволили? Их разудалый променад с приставаниями не продлился бы и нескольких минут... Эх!.. И как же горько и трагично, что самые инициативные, пассионарные (я понимаю, что он говорит именно о белых европейцах) мужчины были выкошены с обеих сторон на полях сражений первой половины двадцатого века! 

Тут я начинаю хмуриться, так как не приемлю слишком отстранённый и беспристрастный разговор об истории, если он, в том числе, касается и Германии в период с 33 по 45 годы. 

— Но можно ли выстроить традиционалистски-бескомпромиссное отношение к миграции, экспансии исламизма, женской эмансипации, меньшинствам — без концлагерей, пылания сражений по всей Европе, без крайностей тоталитарного режима? (Задаю я риторический вопрос.) 

Потом я не раз ловлю себя на другом противно зудящем вопросе: вдруг его тяжёлое душевное состояние вкупе с острой чувствительностью к пропитавшему поры общества притворству — сохраняют за ним, как ни странно, более объективный и честный взгляд на сегодняшнюю реальность, чем даже — более сбалансированный — мой, подверженный многим вынужденным приукрашиваниям? Когда инстинкт жизни реализуется, наконец, более-менее благоприятно, когда дисгармония ранней юности (надолго ли?) преодолена, когда интеллектуальный потенциал направляется в продуктивное русло, — конечно, преобразовывать энергию прирождённого недовольства разумного человека во что-то социально-пристойное и удобоваримое становится привычкой, а не тяжким усилием. 

По сути, говоря с ним, я всё же способен аналитически, без импульсивного отторжения, воспринять его аргументы: со всей его беспощадной критикой, с радикальным взглядом на общество, на историю, на отдельные социальные страты. Но с годами я научился поддерживать в себе осторожность по отношению к бесповоротным выводам и вердиктам — нередко влекущим неэстетичные последствия. Что вновь возвратило бы явную дисгармонию. Вот потому-то, раз за разом деликатно возражая ему в очередной тёмной подворотне, на самом деле я просто не решаюсь признаться себе, что избегаю подобного способа мыслить, ведь если приму тот или иной постулат, тогда, скорее всего, станет чересчур тошно, и захочется пить с ним горькую за компанию регулярно. Но я стал более гармоничен, рассудителен, поэтому, возражая на очередной хлёсткий его диагноз кому-то, неосознанно пытаюсь заразить хоть микроном надежды и его самого. 

Под ногами похрустывают ветки берёз и клёнов, валяющиеся на асфальте после очередного резкого порыва ветра. Я вдруг задумываюсь о том, как же всё неоднозначно и абсурдно в нашей жизни, что сейчас мне намного ближе человек с целым возом внутренних войн и внешних странностей, чем вся эта расфуфыренная «приличная», либо — «просвещённая» и «прогрессивная» публика, клеящая на зоны, лакомые для объективов, кричащие, сверкающие логотипы и атрибуты — знаки их элитарности, модности, включённости в «повестку», но, конечно, не жертвенной преданности самой концепции или идее, а тем более — не жадности до бескомпромиссной правды, — какой бы сферы жизни это не касалось. Правдивое понимание бытия обнажилось через страдания отдельного существа, без прикрас и увёрток. Но я — как мне использовать это понимание, это чутье? Я ведь — не в одной лодке с кичливыми апологетами нормальности (хотя формально — как раз с ними), но уже не со своим визави — тоже. Ох уж это стремление к чёткой классификации, то есть — разделению. Путь интеграции, созвучности с миром, — вот что я сейчас нащупываю. 

— Ну что, ты пойдешь? Скоро утро уже. 

— Сегодня лучше бы ты довёл меня до дома. Но потом обязательно дай знать, что сам добрался. 

Я провожаю один мир. Он с грустной ухмылкой из под серой кепки машет мне рукой, стоя в мрачном проёме меж домами. И ухожу в другой, дневной, залитый солнцем, занятый потоками будничных вызовов и свершений. Свой среди чужих. Помнящий, что в неприметной тёмной арке внезапно можно столкнуться с кем-то близким, своим, — вот только не обознаться бы, или наоборот, не пройти мимо. 

2017 

Язык... Прибежище романтика, лекарство идеалиста, строительный материал философа. Он — верный и терпеливый помощник, когда душа требует излияния чувств, а разум стремится прочесать беспокойным прожектором пласты неизвестности. Даже грубые, страшные проявления бытия язык способен облечь в формы сугубо эстетические — уже этим оправдывая и уродливость, и ущербность этих проявлений. Поэтическое искупление порочности дольнего мира — в бесстрашной борьбе отдельных, локальных страданий с огромностью мировой Воли через смелый и преображающий акт творчества. «Вначале было Слово...» — торжественный и гордый протест, манифестация человеческого достоинства. Варварское посягательство на священные животные устои, но варварство это — суть аристократическое. 

Язык — это сила на столько же, на сколько он слабость. Расширяющийся язык раздвигает грани сознания, или наоборот — буйное, алчущее борьбы сознание вынуждает, толкает язык к расширению, дабы познать, определить себя, направить энергию в поток осязаемого смысла. Слабость языка — в замыкании на самом себе, на возможности строить наглухо запертые миры эскапизма. Тут уже всё зависит от личной конституции владельца и пользователя языка.  

Три кита языка. Существительное — суть, смысл, значение, цель. Глагол — действие, движение к цели, показатель силы и свидетельство воли. Прилагательное — средство эстетического и этического самовыражения, заявление о праве на оценку аспектов бытия — исходя из субъективных предпочтений. ...Где должны плыть эти киты, в каком море?.. В море Воображения. Вот там-то им раздолье и свобода. 

Понятно, что язык — это преодоление хаоса. (Что есть — упорядочивание, классифицирование, ранжирование...) Ведь зачем давать вещам имена — чтобы удобнее было пользоваться ими! Вот это мне нужно — для одного, а это — для другого. Так значит, поэтичность языка — иллюзорна?.. Он весь построен на низкой нужде, утилитарщине? 

Но язык — это вещь юридическая, бесспорно. Ведь любая система, любой порядок, где есть определение всему и вся — это чистая юриспруденция, противоположность хаосу, как сказано выше. Значит, язык — это главный устроитель мирового (а точнее, мирского) порядка. В этом — его величие. Но язык — это и главное разочарование, и главная иллюзия, так как выражаемое им — не то, что познаётся при непосредственном контакте с реальностью (практике), когда неизбежно вскрываюся неточности, шороховатости, изъяны. Язык стоит на страже разочарования... ("Мысль изречённая — есть ложь.") Получается, язык — это и сила, и слабость. Значит — равновесие. Компромисс. Значит, язык — ни То, ни Другое. Значит, он бежит крайностей. Крайности в нём — только кажущиеся, ведь истинные крайности куда страшнее (они суть бессловесные эмоции). Потому и говорят — «У меня нет слов, чтобы описать, что я испытал».  

...Язык — это лишь Попытка, Дерзновение. Но не Законченность. Он существует только «на бумаге». Значит, он — есть неудовлетворённость. Ибо, зачем язык — победителю? Победитель может спокойно молчать, поскольку он удовлетворён, либо издать простой, неинформативный возглас ликования. Язык нужен проигравшему, чтобы выдумывать оправдания. Язык — это средство «договориться», — то есть уступить. Но он же, всё-таки — и средство указать, что делать проигравшему. (Да, это прерогатива победителя, но — вынужденная, обусловленная лишь желанием продлить удовольствие от владения ситуацией. Хотя зачастую от подчинённой стороны требуется угадывать желания повелителя без их вербализации, беспрекословно принимая своё положение.) 

Законы — средство указывать друг другу, что делать. Все указывают на одно и то же, а делают — другое. Следовательно, стремятся не к тому идеальному, на что направлен язык. Значит, мы говорим, в основном, из хитрости. Животной хитрости. Значит, то, чего мы действительно хотим — это лишь комфортно существовать в хаосе. Получается, язык — это одновременно и противостояние тому, чего желает наша сущность. Только боремся мы с этой нашей сущностью преимущественно не в себе, а в других. Потому и сказано, что ад — это Другие. 

Понятно, что противоположность нашей сущности — это Поэзия. Выходит, природа и направленность языка всё-таки, в большей мере — поэтическая?.. Тогда юриспруденция — это мост между животностью и чистой поэзией. Довольно надёжный, прочный мост. Под которым — пропасть. 

Но мы сказали ранее, что язык — ни То, ни Другое. Не-законченность. И при этом он — Закон. ...Всё верно, ибо любые юридические манифесты — это следствие Не-идеальности, это указание на то, как нужно, а не на то, что наличествует по факту. Торжественность, высокопарность этих манифестов выполняют лишь функцию подбадривания, цель которого — затушевать тревогу неудовлетворённости. А хорошее владение языком — необходимое средство для успешности подбадривания. 

Каков вывод?.. Много пишите, совершенствуйте язык, — укрепляйте мост между первобытностью и чистой поэзией, и тогда не упадёте в пропасть. (В случае скуки — по этому мосту можно бегать туда-сюда, хотя многие предпочитают оставаться на исходном пункте.) Вот и ещё один закон к вашему рассмотрению. 

...Но, скажете вы, если наша сущность тяготеет прежде всего к противоположности поэзии, то зачем строить и укреплять мост к последней? 

Кто знает... Эволюция, стремление к усложнению организации бытия — это просто природная данность для части человечества, о целях её говорить трудно. Лучше вообще опустить вопрос цели, чтобы не показаться пустым болтуном. В любом случае, из указанной природной данности неизбежно вытекает язык с его поэтическими идеалами. Где-то мне попалась фраза: «Одной животностью сыт не будешь...» Наверно, на фундаменте одной лишь этой мысли и держится всё так называемое человеческое достоинство. 

Один из крамольных афоризмов Эмиля Чорана звучит так: «Родина — это язык и больше ничего.» И действительно, кажется, что если бы весь мир говорил, например, только на французском — Родину было бы не от кого защищать, и само понятие утратило бы смысл. Существовали бы только сугубо географические размежевания регионов Франции. И, конечно, на таком нежном языке все эти регионы, вероятно, могли бы мирно решить все спорные вопросы. Значит, защита Родины — в высоком смысле — это прежде всего защита языка, а отнюдь не национального костюма, флага или бытового обычая. Получается, любовь к Родине — это демонстрация готовности к языковой вражде. 

25 окт. 2015