|
|
Сто дней до приказа,
Рвались мы домой,
Мечтали о джинсах
И жизни хмельной.
Шестьсот раз услышав:
Подъём и Отбой -
Казались два года
Нам тратой пустой.
Был чайник креплёным
Наполнен вином -
Армейское братство
Скреплялось тайком.
Латунные звёзды,
Сияли в ремнях,
Проснулись однажды,
И мы – в дембелях.
(Бросьте в мальчика апельсинчиком...)
Ялта, бля! Не хотел ведь – и снова...
Неужели вон там – это я?
Неужель ожидал я такого,
Обгоревшего, желтого, злого,
Облезающего, как змея?
Под синим небом летний Ленинград
Такой неотразимый и роскошный...
Конец июня. Жарко и тревожно.
И очередь стоит в военкомат.
У цирка на афишах добрый слон
И с пумой на спине отважный ослик.
Но трещина проходит «до и после»,
Испытывая город на излом.
На западе густеет темный дым,
Скрывая сроки будущей победы...
И почему-то вспомнилось, что свету
Лететь четыре года от звезды.
Печальная сага, мосты над рекою,
Мы рук разомкнуть не могли…
Дрожит отражение наше с тобою,
Другими мы стали. Не лги.
Не надо твердить, что прошли незаметно
Не месяцы, злые года,
Что сети морщинок почти неприметны,
Что тридцать годков — ерунда.
Но рук разомкнуть мы с тобою не в силах,
Безвольно, бесцельно бредем.
Нам видно судьба еще все не простила,
Нас все еще помнят вдвоем
И улицы, и мостовая на Красной,
И переулки, и храм.
Ты помнишь, как прятались там от ненастья,
Прижавшись к облезлым хорам.
Сейчас там все чинно, блестит позолотой
Резьбою иконостас.
А помнишь, как грозно смотрел из киота
Наш потемневший Спас.
Женщина делает утренний макияж… Уверенными, высокоточными движениями она раскладывает перед собой зеркало, кисточки, тени, тушь, помаду и остальную мелкую всячину. Каждый предмет ложится на свое строго определенное место, подчиняясь выверенной годами схеме. Женщина сосредоточена и раскована одновременно. Все ее действия необходимы и достаточны. Они отработаны до автоматизма. Смотреть на работу мастера – огромное удовольствие. Запредельное загляденье! И, разумеется, возникают некоторые ассоциации. Куда же без них? У каждого они свои. Кто-то вспоминает о художнике с мольбертом, кто-то о хирурге с ланцетом, скальпелем, зажимом и прочими орудиями пыток. Но мне воображение рисует киллера. Спокойного, самодостаточного, абсолютно уверенного в себе профессионала. Он начинает утро с привычного осмотра оружия и подготовки его к бою. И неважно, есть ли заказ… Привычка должна быть реализована. Без этого день не сложится. Чего-то будет не хватать. И душевное равновесие непременно нарушится. Вот он достает пистолет из кобуры. Неуловимыми движениями отделяет от него магазин, передергивает затвор и проделывает много одному ему понятных манипуляций. Затем проводит пальцами по внутренней части кобуры, проверяя, нет ли там чего-нибудь, способного помешать молниеносному выхватыванию оружия. Помещает пистолет в кобуру, кладет ладонь на рукоятку… И, словно по волшебству, пистолет оказывается в его вытянутой руке. Маэстро работает неторопливо, аккуратно и просто красиво. Залюбуешься! И женщина, и киллер готовы к любому повороту событий. Что бы ни произошло, они во всеоружии. Досадные случайности сводятся к минимуму. Профессионализм всегда торжествует над несуразностью дилетанта.
Нет, желания не врут,
Лишь ведут себя нескромно.
Зимней ночью жадно вспомним
Ту бесстыжую жару.
И когда обнажена
Легкомысленная память,
Остаётся только пламя,
Обжигающее нас.
.
* * *
– …Быть может, тебе снится
Дождь, летняя гроза…
Ты спишь, и на ресницах
Дождинки чуть дрожат…
. . . . . . . . . . . . . . .
– Когда
спит всё
живое
И звезды – устают,
Я тучей дождевою
Над городом стою…
Услышишь стук – по кронам
Скользнешь глазами лишь…
Прольюсь на подоконник –
Ты окна затворишь…
По улицам знакомым
Тоску без проку лью,
И ливнем заоконным
Под утро прошумлю…
И на стекле мой росчерк
Сотрут заря и зной…
Найди меня. Мне очень
Невесело одной…
(1984)
Мала черешня и бледна,
Варенье выйдет скверное.
Друзья сказали: -Там война.
Его убьют, наверное.
В прицелах нескольких держав,
Идущих к деградации,
Врастает в холм железный шкаф,
А в нём – поэт из Франции.
Да где он только не бродил,
А вот куда забросило.
Россию лирикой пленил
В плену у Новороссии.
В кустах засел дубовый псих,
Как Буратино – с ключиком.
В театре действий боевых
Работал Юра Юрченко.
Война всегда недалеко,
Отсюда – пара выстрелов.
Я истекала молоком
И не по-женски мыслила:
Умею драться и стрелять,
И надо бы отважиться...
С ребенком выйти погулять,
Да не могу, мне кажется -
Заплачет ангел над страной,
Когда, ключами брякая,
Я шкаф открою платяной,
А там!.. Одежда всякая.
Ну, что же, плачь! Чего молчишь?
Но Юру не оплакивай!
За ним Россия и Париж,
А с ним в шкафу Словакия!..
Грузин его освободил
Из гроба украинского.
Не зря ж поэт переводил
«Могильщика» грузинского.
Я не скажу друзьям назло,
Что выводы поспешные,
Что шкаф снарядом разнесло.
Пошли они, с черешнями.
Пусть варят морс, украсят торт,
Мне ягода не нравится.
А говорили: – Высший сорт -
«Донецкая красавица».
.
* * *
Я бы мог написать: «Идет дождь» –
Если б я этого уже не писал.
Я бы написал: «Ты идешь», –
Но ты не придешь, как бы кто тебя не бросал.
Я бы мог написать… Да Бог ты мой!.. –
Я б написать такого б мог!.. –
Как провожал тебя по снегу домой,
Как под другими дождями мок…
Я бы мог написать, как в 15 лет
Жизнь может песней и пыткой стать…
Я б мог написать… Но той жизни – нет,
А в этой – некому мне писать.
.
На дальний хутор бабочек ловить
Отправлена коза по кличке Меркель.
А дон Хуану надо выдать мерку:
Любить – люби, но дозу половинь!
На ужин съев c десяток карасей,
Задумался о хиггсовском бозоне,
Страдающий бессонницей в Херсоне,
Одессу основавший Одиссей.
Страницы: 1... ...30... ...40... ...50... ...60... ...70... 71 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 ...90... ...100... ...110... ...120... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850... ...900... ...950... ...1000... ...1050... ...1100... ...1150... ...1200... ...1250... ...1300... ...1350...
|