* * *
«...Отговорила роща золотая...»,
Я пью абсент в кафе на Риволи,
Я русский? Негр? Татарин? Я не знаю...
«...Сгорело всё, лишь пепел да угли...».
И «не жалею, не зову, не плачу...»,
Сижу, любуюсь на парижских шлюх,
Рифмую на салфетке «плачу – мачо»
И бью газетой обнаглевших мух.
И ностальгия вовсе не тревожит,
Не «закипает сладкой болью грудь...»,
Поверь, друг мой – везде одно и то же!
Я Родиной считаю Млечный Путь.
Я посвящаю стихи серым кошкам
И тёмно-серому лунному пеплу.
Если недели нанизать на жилу -
Вот ожерелие для каннибала.
Он босиком по ступеням неспешно
Будет идти, как по знойному пеклу,
Станет звонить к Вам с терпением силы...
Вы же скользите по глади канала
Там, далеко, где мы все благодарны
Солнцу закатному за превращенье
В розовый белого каменных арок,
За позолоту деревьев священных.
Только не слушать советов пространных
Тех, кому Митра не дал бы прощенья.
Серою кошкой скользнуть в бледный странный
Круг царства отдыха и очищенья.
.
* * *
«...Дым... березки... берег узкий...» – что за бред?
Я не помню, кто я – русский, или нет.
«...Птицы звонче, небо ближе там...» – вранье! –
Точно так кричит в Париже воронье.
И тоски («родные пни... закат-рассвет...») –
Нету, брат мой.
Не было
и нет.
(1994)
В дорожном кафе у вокзала,
В прозрачном свечении дня
Ты буднично просто и внятно сказала,
Что больше не любишь меня.
Ушла – и исчезла. И профиль
Во мне отпечатался твой.
За столиком пахло цветами и кофе,
И только немного – тобой.
И я, задыхаясь от скуки,
Ещё один раз увидал
Твой стёршийся профиль, любимые руки,
Пустой чёрно-белый вокзал.
Можно тысячу раз говорить на дню –
Я люблю.
Можно сотни стихов написать в твою честь –
Не прочесть.
Можно даже поверить, что я -
Для тебя.
Только нужно ли все это мне.
И тебе.
А осеннее солнце все меньше с тобой.
И со мной.
Длинный вечер зажег, посмотри –
Фонари.
Шелестят под ногами твоими слова.
Листва.
Только шепот все тише. Едва.
Едва.
