Три сезона предстают перед моим взором, когда прохожу вдоль улиц, по тропинкам парка, а затем по отлогой дорожке мимо нашей унылой речушки. Останавливаюсь посредине моста, взгляд плавает по сторонам, и я вижу остатки осенней листвы на деревьях, чаще — совсем уже обнажённые стволы, с обречённостью нависающие над Оккервилем. Вот рябина — чёрная, безлиственная, и оттого упрямые красные гроздья ещё более насыщенно-страстны. Чёрное тело дерева, налитые октябрьской кровью сгустки ягод, а внизу — наиболее жизнерадостные представители этого осеннего торжества — кружат и барахтаются утки. Ни осень, ни замутнённость и холодность реки, которые так пагубны для организма человека — на уток не имеют ни малейшего влияния. Многие поколения их обитают вполне сносно в наполненной бог знает чем речке, умудряясь сохранять удивительную живость. Не в пример человеку, особенно интеллигентному — впадающему в меланхолию и вялость, как только дороги наполняются слякотью и серость затягивает небеса.  

Однако, зимнее присутствие также неоспоримо, ибо первый снег с аккуратной настойчивостью старается покрыть землю на протяжении последних суток. Пока ещё ему удается это неважно, нет в нём настоящей зимней силы, — зато много рыхлой предноябрьской уступчивости, водянистости. Тем не менее, пейзажи окрестных участков земли вне асфальта — представляют собой некую причудливую мозаику из листвы различных оттенков, размокшей земли, множественных кучек и вкраплений белого снежка. Вот ещё, дай бог, две-четыре недели, ударит ощутимый морозец, и тогда листва окончательно пожухнет, да и пожгут её дворники, — вот тогда предоставится снегу свежее раздолье! Надеюсь, трепетно надеюсь, что будет так, ведь не раз за последние годы петербургская зима нас сильно разочаровывала.  

И третий, кажется, столь недосягаемый сезон, лето, удивительным образом сохранил некоторые свои приметы. Вдоль речушки встречаются длинные протяжения крутых бережков, изрядно покрытых совершенно зелёной травой, будто и не собирающейся отходить к положенному сну вместе с остальной природой. А незадолго до того, во дворе, окружённом девятиэтажками, подле одного из домов я увидел полнокровно-зелёное бодрое дерево, так явно диссонирующее со своими голыми и сникшими соседями — кустами, берёзами и осинами, что невольно дивишься таинственной силе, упрямо питающей своего избранника. Нужно сказать, что это дерево расположено очень плотно к окнам дома. Счастливчики те, кто живут в нём — им и сейчас не близки жалобы большинства на вид за окном: глянешь во двор, а за стеклом до сих пор обильная зелёная листва. Кстати, близость к дому означает и близость к подвальным помещениям, где расположены системы отопления — может быть, это как-то помогло дереву?.. Если так, то перед нами занятный, даже романтический случай дружбы природы и цивилизации.  

Так чего не вижу я в этот день, что бесконечно чуждо взору моему? Четвёртый сезон. Благость и надежда в нём. Весна-царица. Вот её здесь нет и следа. Но это понятно, сила весны особая, непревзойдённая, она — песня, заглушающая всё вокруг. Нет компромиссов в наступлении ритмов и созвучий её симфонического оркестра. Очаровывая нас, она, в то же время — есть лишь средство пробуждения, предвестник трезвого летнего торжества, обманчивая увертюра, которая всегда сулит несколько больше, чем оказывается в итоге. Потом, за солнечной кульминацией следует печальное увядание, философский сезон, затем — грозное перерождение, накопление сил в сковывающей стуже. Сейчас же, в моей прогулке — есть удивительная гармония трёх столь контрастных и самоценных природных циклов. О чём это говорит мне? 

Неужто, всё может сосуществовать со всем, и аспекты сущего предназначены к гармонии друг с другом, хоть и определяют себя через жёсткие противоречия? Неужто, противоречия — это не главная наша боль, а лишь неизбежные издержки самоопределения разнообразных волеизъявлений? Снег, перемешанный с зелёной травой, осыпаемый продолжающими падать листьями — вовсе не чужды друг другу, а вполне себе сопоставимы. Пусть это лишь случайное стечение погодных обстоятельств. Но ведь также и мы, столь разные, способны, пожалуй, хоть иногда воспринимать как должное и правильное разделяющую нас отличность, своеобразие, и хоть изредка благодарить нашу чуждость друг другу за то, что мы — те, кто мы есть, потому что существуют и Другие.  

В итоге — один сезон всё же вытесняет другой, также как и среди нас есть временные триумфаторы, а есть низвергнутые, непризнанные отщепенцы. Но со временем назревает реванш: когда-то цветущая империя увядает, вливаются кипучие, румяные, звенящие энергией краски и смыслы. «И последние станут первыми». ...Я прохожу по отлогой тропинке вдоль речки, и вижу, как старик в чёрной куртке и кепке, опирающийся на трость, грустно обозревает описанный мной пейзаж, столь же грустно оглядывает меня, проходящего мимо, и да — недвижный и созерцающий, он символически даёт мне дорогу вперед, чтобы я вписал новые мелодии в партитуру жизни, а дирижёр оркестра затем уже сыграл её на свой лад.  

Пройдя, наконец, мимо с каким-то скорбным соучастием, я оборачиваюсь, вижу, как он всё также стоит со смиренным достоинством, смотрит на замутнённую, медленную реку, на распадающееся бытие деревьев, и понимаю, что мне нужно идти дальше, ведь время течёт хоть и неявно, но непреклонно, как эта речка, и не успеешь оглянуться — ты сам уже с проседью, и идёшь не так резво, и взор всё быстрее утомляется, и нужно что-то успеть. В позе старика есть что-то торжественное, хотя, по идее, это я должен торжествовать, но чувствую лишь некую безысходность рефлексии.  

И я прерываю свою задумчивую паузу, прохожу по тропинке дальше, но от необходимого движения — на душе нисколько не легче. Ведь эта странная успокоенность и согласованность сезонов скоро исчезнет, и, возможно, она покажется более родственной душе моей, чем навязанное мировой волей движение, которому нужно покоряться, вливаясь в его темп. С противоречивыми мыслями миную ещё один мостик, и вот — приблизились воспоминания детства: о давних прогулках со своим дедом, попытках перелезть через реку по трубе, впившейся в берега, потом я охаживаю лопухи деревянной палкой, пинаем друг другу оранжево-черный мяч на полянке... И только в атмосфере этих образов всё вокруг стало казаться ясным и согласованным, и только тогда я более твёрдой походкой направился ближе к дому. 

2016 

Её величество Случайность... Власть этой неизменно своенравной Особы, пожалуй, единственная сейчас для меня юридически весомая и легитимная. Оказывается, все те страстные, чудные, волнующие перипетии, настигавшие меня в течении жизни — дело рук Её произвола. Её Закон прост и понятен — это отсутствие каких-либо закономерностей. Это ничем не удовлетворяемый каприз, не сходящая с выражения лица судьбы — усмешка, спокойное хладнокровие хаоса и безысходности. Она пронизывает собой всё сущее, являясь основой непреходящей и, в то же время, до конца не постижимой — свободы. 

Да, по-настоящему свободным-то и становишься, лишь только признаёшь это самое отсутствие в мире каких-либо абсолютных смыслов и истин, тогда-то и возможно действительно легко и беззаботно жить, — когда разрушено заклятье миража в виде «идеальной опоры», когда прекращён за ненадобностью поиск спасительного откровения, постоянно маячащего, как приманка, перед носом и нещадно изматывающего душу, давая взамен лишь новые оправдания для заплесневелых иллюзий. 

Но беззаботность не может прийти на смену привычным паттернам восприятия — незамедлительно. Вкус её нужно распробовать, он тонок — и улавливается лишь человеком, достигшим безупречности рационально-созерцательного настроения, — то есть духовно дисциплинированным, мало-мальски взрастившим в себе житейскую мудрость...  

Её Величество Случайность — это, между прочим, воплощение Женственности. Она — «просто есть», она не пытается ни от чего избавить тебя, не пытается открыть на себя глаза, — а лишь дожидается, пока неистовая борьба в жерновах мифов, страстей, иллюзий, разочарований, потрясений — либо сломает тебя и сотрет в прах, либо нарастит на тебе мускулы и покроет душу надёжным панцирем, — когда у тебя будет уже достаточно сил и мужества для рыцарского служения своей Даме.  

И вот, она возлагает меч тебе на плечо, и ты уже не ищешь спасительную опору вовне, а сам являешься источником преобразования, активного действия и творчества. В то же время понимая, что и в этом случае ты — лишь элемент всё той же величественно-холодной, непобедимой системы под властью Женственного Каприза. Вселенская провокация, грандиозная природная игра, — всё для того, чтобы ты стал сильным. ...Эта вселенная слишком женственна, — и она нуждается в том, чтобы родить мужчину и поставить его во главу себя.  

Не важно, сколько незрелых, не доросших, недопонявших — бесславно угаснут на заданном Ей пути, ведь для неё главное — реализовывать своё неутолимое желание буйствовать и бесчинствовать без всякой оглядки на оправдания и смыслы. Прах тех, кому не суждено было стать триумфаторами, будет неустанно и с должной невозмутимостью поглощаться бескрайностью Её равнодушия. Никого не жалеет Королева — ни сильных, ни слабых, но щедра она на Свободу. Потому она и щедра на свободу, что царственно равнодушна ко всему. Ты можешь бороться, а можешь отказаться от борьбы, — но главное: стань сам основанием и опорой для себя, поняв, каково твоё место здесь, и каковы условия и правила игры.  

Сильному — наслаждение свободой, слабому — свобода искать утешения и выдумывать средства для самоуспокоения. Так пусть слабый в итоге находит утешение, моя же сила начинается с посвящения Её величеством в Рыцари свободы. Но — это особое, уникальное рыцарство: самой Королеве служение не нужно. Рыцарь свободы не служит никому, — он делает лишь один поклон Её Величеству Случайности в момент посвящения. В тот же миг Королева превращается в поэтическую абстракцию, и растворяется, — становясь равной и праху сильных, и праху слабых.  

Единственная расплата за свободу — Главенство вездесущей случайности. Ни в чём ты не можешь быть уверен, нет никаких гарантий, ничто не предопределено. Значит — это нужно использовать как фундамент твоей самости и потенциал для становления хозяином положения настолько, насколько это возможно. В итоге — ты сам имеешь смелость давать гарантии, самому определять и предопределять, самому внушать уверенность, — самому быть мерой всех вещей, в конце концов!  

Так утверждается Новая личность, не устающая искать почву для роста и развития, материал для вдохновения — во всём, что предлагает ей жизнь. ...Но помнит, помнит обновлённый человек о своей призрачной Королеве, не переставая быть ей благодарным за её святую и беспощадную непостижимость. 

2015 

Он пьёт изо дня в день. Недорогой портвейн, купленный в магазине за шершавым углом собственного дома. Это уже рутина, привычная проза дня, имеющая, однако, под собой весьма богатую — в смысле глубины трагизма — почву. Я представляю иногда, как он идёт, заметно пошатываясь, будто под невидимым грузом, неся на себе дополнительную ношу в виде истрёпанной кожаной куртки и рабочих брюк. Он умён, по-своему талантлив, причём многогранно и самобытно. Но сейчас это никого не волнует, в том числе и его, когда он минует длинный серый проход под навесом дома навстречу вожделенной оранжевой двери. 

— Все они — негодные... Нация обречена на скатывание в ценностный тупик, и поведение наших женщин, увы, наглядное тому подтверждение.  

— Но ведь есть достойные... Они же встречаются, ты сам это знаешь. 

— Нет, практически нет! Это — два процента! 

В глубине души я понимаю, что если набраться дерзости взглянуть-таки «между пальцев» с неожиданного, некомфортного ракурса на ту или другую проблему, то есть риск обнаружить, что в чём-то мой товарищ прав. И дело вовсе не только в «женском вопросе», который в своих речах он «решает» с необычайной жёсткостью.  

— Заметь (обращается он ко мне), вот ты говоришь — Западная Европа! А что сейчас — эта Европа? Яйца выеденного она не стоит, если говорить о её настоящих, первоначальных ценностях. Тех самых, которые ты называешь рыцарскими и аристократическими. (Это справедливый упрек.) Вот смотри: Венгрия — чуть ли не единственная страна Евросоюза с независимой от Брюсселя политикой, при этом заклеймена как «право-радикальная», «отсталая» и «авторитарная». И что же? Она, тем не менее, едва ли не уникальна в способности мигом поставить на место или вышвырнуть всех нелегальных и бескультурных мигрантов!  

В итоге — там не домогаются к женщинам средь бела дня, как это есть в Германии, не нападают на полицейских, не направляют на толпу автобусы, как во Франции и Италии. Речь идёт о странах, действительно великих когда-то. Давай скажем честно: при любом классически-устроенном режиме, т. е. с патриархальными установками (от которых сейчас воротят нос адепты "инклюзивности"), можно ли было представить, что приезжим безобразникам такое позволили? Их разудалый променад с приставаниями не продлился бы и нескольких минут... Эх!.. И как же горько и трагично, что самые инициативные, пассионарные (я понимаю, что он говорит именно о белых европейцах) мужчины были выкошены с обеих сторон на полях сражений первой половины двадцатого века! 

Тут я начинаю хмуриться, так как не приемлю слишком отстранённый и беспристрастный разговор об истории, если он, в том числе, касается и Германии в период с 33 по 45 годы. 

— Но можно ли выстроить традиционалистски-бескомпромиссное отношение к миграции, экспансии исламизма, женской эмансипации, меньшинствам — без концлагерей, пылания сражений по всей Европе, без крайностей тоталитарного режима? (Задаю я риторический вопрос.) 

Потом я не раз ловлю себя на другом противно зудящем вопросе: вдруг его тяжёлое душевное состояние вкупе с острой чувствительностью к пропитавшему поры общества притворству — сохраняют за ним, как ни странно, более объективный и честный взгляд на сегодняшнюю реальность, чем даже — более сбалансированный — мой, подверженный многим вынужденным приукрашиваниям? Когда инстинкт жизни реализуется, наконец, более-менее благоприятно, когда дисгармония ранней юности (надолго ли?) преодолена, когда интеллектуальный потенциал направляется в продуктивное русло, — конечно, преобразовывать энергию прирождённого недовольства разумного человека во что-то социально-пристойное и удобоваримое становится привычкой, а не тяжким усилием. 

По сути, говоря с ним, я всё же способен аналитически, без импульсивного отторжения, воспринять его аргументы: со всей его беспощадной критикой, с радикальным взглядом на общество, на историю, на отдельные социальные страты. Но с годами я научился поддерживать в себе осторожность по отношению к бесповоротным выводам и вердиктам — нередко влекущим неэстетичные последствия. Что вновь возвратило бы явную дисгармонию. Вот потому-то, раз за разом деликатно возражая ему в очередной тёмной подворотне, на самом деле я просто не решаюсь признаться себе, что избегаю подобного способа мыслить, ведь если приму тот или иной постулат, тогда, скорее всего, станет чересчур тошно, и захочется пить с ним горькую за компанию регулярно. Но я стал более гармоничен, рассудителен, поэтому, возражая на очередной хлёсткий его диагноз кому-то, неосознанно пытаюсь заразить хоть микроном надежды и его самого. 

Под ногами похрустывают ветки берёз и клёнов, валяющиеся на асфальте после очередного резкого порыва ветра. Я вдруг задумываюсь о том, как же всё неоднозначно и абсурдно в нашей жизни, что сейчас мне намного ближе человек с целым возом внутренних войн и внешних странностей, чем вся эта расфуфыренная «приличная», либо — «просвещённая» и «прогрессивная» публика, клеящая на зоны, лакомые для объективов, кричащие, сверкающие логотипы и атрибуты — знаки их элитарности, модности, включённости в «повестку», но, конечно, не жертвенной преданности само́й концепции или идее, а тем более — не жадности до бескомпромиссной правды, какой бы сферы жизни это не касалось. Правдивое понимание бытия обнажилось через страдания отдельного существа, без прикрас и увёрток. Но я — как мне использовать это понимание, это чутье? Я ведь — не в одной лодке с кичливыми апологетами нормальности (хотя формально — как раз с ними), но уже не со своим визави — тоже. Ох уж это стремление к чёткой классификации, то есть — разделению. Путь интеграции, созвучности с миром, — вот что я сейчас нащупываю. 

— Ну что, ты пойдешь? Скоро утро уже. 

— Сегодня лучше бы ты довёл меня до дома. Но потом обязательно дай знать, что сам добрался. 

Я провожаю один мир. Он с грустной ухмылкой из под серой кепки машет мне рукой, стоя в мрачном проёме меж домами. И ухожу в другой, дневной, залитый солнцем, занятый потоками будничных вызовов и свершений. Свой среди чужих. Помнящий, что в неприметной тёмной арке внезапно можно столкнуться с кем-то близким, своим, — вот только не обознаться бы, или наоборот, не пройти мимо. 

2017