|
У марсиан потешный клюв и деловая хватка. Как допустили? Как вообще они проникли к нам? Зачем я трачу кровные на марсианский хлам? Неужто мы рабы теперь и вымрем без остатка.
Убожество. Тупой гламур. На кой мне рестораны, На кой разумное суфле и прочее дерьмо. Я раньше думал, что живу. Теперь оно само Приходит за меня домой и спать ложится рано.
И даже в этот мёртвый час, когда оно устало, Я не уверен, кто кого сейчас перехитрил: То ль я себя, трясясь от злобы, ядом отравил, То ли оно свои присоски режет запоздало.
Горел одноэтажный дом, и пламя Всё хлопотало в нём. Горячими, проворными руками К отъезду будто прибирало дом.
Сдувало пыль с дубового комода И наводило блеск В тех уголках, где раньше год от года Жил паучишка, да теперь исчез.
И в зеркале неровно отразилось, Как в медленной воде, Лицо в очках, руки неторопливость, Снежинка в бороде,
Затем быстрее: чемоданы, сборы, Мелькание дверей... Стирай, огонь, беспечные узоры, Стирай скорей.
Тот человек в другой стране очнётся, Достанет ключ и в комнату войдёт, В горящую, и тихо покачнётся - Сейчас, вот-вот…



- Мэдам, мэсьё, – за окнами город гудит, - Подайте бывшему художнику прошлых обид И поэту-расстриге Ну хотя бы по фиге. Даже мелочью слов нет давно за душой На глоточек солнца, стаканчик, другой.
- Слово, брат, дорогого стоит, В основном у всех медяки. Экономят себя, мусолят, И живут от строки до строки. Чем не солнце тебе – неон? По сачкам абажуров маются Чудеса гламурных времен, Рампы свет светилом считается.
- Ну тогда не могли бы вы, Если вы настоящий кот, Мне наплакать чуть-чуть синевы без нее ведь какой полет ? Не смотрите... тяжелый сон- Заростает бетоном спина, Вот открытки: я здесь гарсон, здесь хоть выцвевшая но весна.
- Я, конечно же, кот. Кот! Кот! Кот! Кот-баюн, вне всяких сомнений. А вы вкурсе в какой переплет Нужно влезть, чтоб добыть слёзы гениев? Ничего не нашли, увы На чекушку стиха гнусавили. а когда-то именно вы по соборам своим души плавили.
- Мне немного, буквально чуть, Подлечусь и тогда – держись! Я же мог... Я смогу шагнуть За пределы небесных кулис. Полстакана ветрOв – торги Прекращаю по всем фронтам. Я еще напишу стихи О любви и прохожим раздам.
Кот мурлычит, Париж ей-ей..., Потирая глаза витрин. Время крошит тени церквей голубям на Сент- Августин. Полногрудая всходит луна, Возбужденно горит ЭйфЕль, Звезды с тучами – сатана, Добавляет по вкусу в лё сьель.
__________ гарсон – le garсon (фр.) – мальчик лё сьель – le ciel (фр.) – небо
— Чего вы дрожите? — К нему подошел врач. Он дернулся и быстро перевел взгляд с пола на врача. — Результаты анализов уже есть? Врач едва кивнул, набрал в легкие воздуха и отвернулся. Он попытался встать, но был остановлен рукой врача в желтой резиновой перчатке. — Лучше выслушать результаты сидя. — Доктор вы пугаете меня все больше. Я уже полтора часа здесь сижу. Говорите же! Все так плохо? — Я не часто пациентам сообщаю о результатах, но еще реже сообщаю об отрицательных. — Врач замялся. — А в моем случае он положительный? — Да, — уже уверенно сказал врач, — результаты положительные, вы инфицированы. — Я? Инфицирован? — он заерзал на кожаном кресле. Дрожь прошла. Врач продолжил: — Вы инфицированы жизнью. Сорок, пятьдесят лет. Не более. Сгорите быстро. Постоянная, непреодолимая жажда эмоций и чувств. Страсть, ведущая к безрассудным поступкам. Но все это лет до двадцати, двадцати пяти. Потом все ощущения притупятся. Хроновирусы к этому времени уже разнесутся кровью по всему организму и начнут стремительно уничтожать органы, разваливая весь организм. Вы и не заметите, как превратитесь в дряхлого старика. Пациент сидел, внимательно слушая врача. — Но… что же мне делать? Есть лекарство? — К сожалению нет. Ни опробованных, ни экспериментальных. Болезнь неизлечима. И, к сожалению, приводит в ста процентах к летальному исходу. — После паузы: — Мне очень жаль. Он встал. Упругие, отяжелевшие ноги с трудом распрямились. Посмотрел с отчуждением на врача, хлопнувшего сочувственно по его плечу, и направился к выходу. «Всего сорок, пятьдесят лет и все. Сорок. Пятьдесят. Со… рок», — повторял он, делая шаги, будто только научившись ходить: неспешно, пошатываясь и опираясь на шершавую белоснежную стену.
* * *
Когда б любили нас, как надо, Не разбивали вдрызг сердца, Жизнь шла б очерченным парадом До благолепного конца.
В строю, счастливые, как птицы, Не зная горестных примет, Мы б пронесли на светлых лицах Улыбок негасимых свет.
И был бы жизни путь чудесен: Не замечая тёмных тем, Мы б не писали грустных песен…
Не сочиняли бы совсем.
Когда бы нас не так любили, Гробы с любовью не несли - Мы б незаметно так и жили И в землю заживо вросли.
И наподобие скворешен За бедной старостью слепых, Мы б слышали, как лес безбрежен, Иных людей и песни их.
И смерть казалась бы загадкой Для тела, но не для души. Дай постоять вот так, украдкой, Быть нелюбимым разреши.
Gumergik – На поэтический конкурс журнала «Арифис» «Улыбка Джоконды»
Алексей Кебадзе, «Пьеро»
В руке дрожит гусиное перо… А может быть, античное стило… Так впечатленье ярко от «Пьеро», оно меня от яви отвлекло. Я вижу в полусумраке веков отчаянье бродячего актера – в толпе зевак, усталых стариков, рабочих, проституток, сутенеров… И я средь них тот слушал монолог об участи любви неразделенной: слезливый стиль и романтичный слог – так представлялся в старину влюбленный. Пьеро читал свой страстный мадригал, но публика внимала равнодушно, один смеялся, а другой икал, и было, в самом деле, малость скучно. Тут вышел новый клоун с носом алым и бил нещадно жалкого Пьеро, а публика глумливо гоготала… И падало из рук моих перо.
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...480... ...490... ...500... ...510... 517 518 519 520 521 522 523 524 525 526 527 ...530... ...540... ...550... ...560... ...570... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850... ...900... ...950... ...1000... ...1050... ...1100... ...1150... ...1200... ...1250... ...1300... ...1350...
|