Вечером я подключил к телевизору камеру, ее – в электричество, отошел к дивану, рассмотрел картинку, уселся, поправил на столике стакан, потянулся за галетой, нашарил пульт…  

Пульта не оказалось.  

Я зажег свет, огляделся, сказал нехорошее, внимательно сделал руками по мебели. Первым под подозрение попал режиссерский складной стульчик, прозрачный насквозь прочным светлым деревом скелета. Его черная синтетическая спинка крупно вышита иудейским узором, именем владельца: мой неудобный важный стул. Под ним сандалии «Моисей» в первом песке за все лето, на нем футболка, старый пояс, блатные часы настороженно тикают.  

На диване, в диване, за диваном и под диваном ничего не было, было чисто – вчера пылесосил.  

Кухонная досточка, убирающаяся в стену – на ней я частенько ем – смогла предложить недопитый теплый сок, солнечные очки, синий лоскут мокрых плавок, очки на этот раз плавательные, жуткую газету «Субъектив», словом, общие по неподходящей тематике предметы, кроме не вписавшегося в набор пульта…  

Я живу спартански, я аскет. За собой слежу и мне удобно. Не ропщу, не дай Б-г не алчу, в гармонии с собой. Работаю не тяжело и уютно: центр, белый день, много встреч, зарплата. Короче, «бэсэдэр», как у нас говорят. В смысле «нормалёк». Дом у меня не большой, вернее, маленький, холостяцкий, в удивительно тихом загородном районе. Все под рукой, окошки, аппаратурка, шкафчики книжный и бельевой.  

То есть – я возвращаюсь к происходящему – пульт должен быть где-то в радиусе если не непосредственной мгновенной досягаемости, то на расстоянии нескольких шагов до спальни, но там его быть не должно, хотя… нет, там ему самое и место!  

Объяснюсь: в принципе я мог бы обойтись и без пульта. Все, что нужно было сделать, это нажать непосредственно на камере клавишу «Play», улечься на диван под идеальным углом, поправить столик, на столике – пачку сигарет, подхватить напиток, надкусить галетку, перемотать самое нача…  

Зараза! Нужен пульт.  

Я решительно направился в спальню, исполненный энтузиазма. Дверь плавно, с музыкально поставленным механическим шелестом отъехала в сторону. Самое шикарное в моем флигеле – это дверь в спальню.  

Таращился компьютер, настольная лампа белым орошала клавиши. К противоположной стене устало и пугливо жалась кровать – бабушкино наследство, гадом буду, зихрона ле враха старушке. Подушка стояла дыбом, тугая и взбалмошная. У ее основания розовела кокетливым бантиком и филигранными оборками «бирия», она же французская «жартьери», а проще говоря, – подвязка, мой подарок, дурачились. Комом валялось огромное полотенце. Пульта от камеры не было.  

Так, тревога явно не учебная. Без паники! Взгляд упал на крышку от аэрозоли со сливками, поднял колпачок с пола… О, это идея!  

Рванул в кухню: мимо дивана полтора шага через тридцать сантиметров прихожей – и уже там. Дернул раздраженно звякнувший холодильник. Автоматически прикрутил крышку к аэрозоли, оглядел блестящие полочки, пару йогуртов, майонез, полупустую пластиковую банку с огурцами, три полуторалитровые канистры холодного чаю, древнюю бутылка пива, яйца и джем. Чушь какая-то, откуда тут быть пульту от камеры, мы ведь и не так чтобы уж совсем, даже, вон, аэрозоль на место сунул, правда, без крышки… в ванной?  

Ванная – возможно. Душ сегодня был, и не один, и не только. Мало ли?! Два с половиной шага, обогнув столик, захожу. Свет не нужен, хватает из большой комнаты вполне.  

У раковины мыло, шампунь, мочалка. Халат на вешалке, в кармане – пусто. Шкафчик? Допустим. Она могла в нем оставить, хотя, кажется, в руки пульт не брала... Открыл – ничего.  

Я вышел и огляделся в состоянии крайнего недоумения. В квартире практически чистота и порядок, не считая последствий шестичасового пребывания неописуемой молодой женщины, чей еще не старый муж чинит автомобили с утра до вечера. Ничего из ряда вон выходящего мы себе не позволили, было шумно, весело, чувственно и много, хотя даже наш любимый пеньюарчик пострадал лишь незначительно и теперь остывал в шкафу.  

Благоверный Эвелины был мужиком понятливым. Она была у него вторая, а он у нее первый и, скорее всего, оба были друг у друга последними. Этот факт, свойственная его меланхолическому характеру некоторая апатия, а так же наличие малолетнего отпрыска заставляло супруга мириться с жизнью женщины, с которой он не был связан ничем, кроме штампа в документах и общим счетом в банке. О существовании меня он, мягко говоря, догадывался, но не конкретно меня, а некоего «кого-то», на кого Эви выплескивала свой неуемный молодецкий аппетит и темперамент, совладать с которыми единолично муж был не в состоянии, а я взялся со всей отдачей безответственного энергичного холостяка, не очень устающего на работе.  

К слову, муженек нас однажды встретил, расслабившихся после чудесной прогулки по набережной и направлявшихся в сторону ее дома. Мой несколько вычурный разговорный стиль, едва заметное пижонство в одежде, некоторую манерность в жестах и мимике, в комбинации с обескураживающей открытостью в реакциях, супруг со всей узколобостью совкового гомофоба отнес на счет моей, как это принято говорить, «нетрадиционной сексуальной ориентации», о чем признался в приватном разговоре с женой, приложившей нечеловеческие усилия для того, чтобы не заржать сохатому в лицо в качестве опровержения, и – состроив самое серьезное лицо, на которое она была способна – подтвердившей его подозрения.  

С той поры мы нагло перестали «шифроваться», шатались по городу, ходили вдвоем на море, а на редкие звонки мужа Эвелина, не смущаясь, сообщала, что она-де сейчас с Мишкой, мы еще малость поболтаем («руками и ногами» шепотом добавлял я, покусывая не занятое телефоном ушко), и она придет домой готовить ужин. Сказать, что все были довольны, было бы некоторым преувеличением, но и не довольные пока не объявились. Я творчески подозревал за собой плохую карму, но легкомыслие и весьма жовиальный нрав ее постоянно опровергали. Возможно, мне просто изредка и совсем немного иногда везло. Совесть у меня отбили в раннем детстве, предварительно отобрав большой красный трактор с резиновыми колесами, так что эта категория для меня непостижима, что, справедливости ради, невероятно облегчает жизнь со всех ее бесконечных нравственно-этических сторон.  

Что же мы имеем в сухом остатке? За несколько часов на территории общей площадью, рассуждая широко, два на два, да в четырех стенах и при крыше, в компании с парой взрослых человек без посторонних мог самопроизвольно исчезнуть, мистически дематериализоваться пульт от камеры, которой…  

Ага! Стильный чемоданишко фирмы «Panasonik», приткнувшийся к входной двери, порадовал глаз формами, излучал надежность. Эти не подведут, подумал я обо всех капиталистах одновременно и бзыкнул «молнией». Книжка, гарантия, ремешок, господи, чек. Понадеялся на индустрию зря, а пультом мы пользовались, это я не просто помнил, я мог это логически доказать.  

Везти дистанционку на море после всего мы не стали бы никак. Мы к тому времени уже успокоились, рассуждали довольно здраво, внимательно собирались, я даже нашел плавательные очки и не забыл белье, чтобы потом переодеться. За поздним обедом перед посещением закатного пляжа Эви сто раз ныряла в малиновую блеклую сумочку, могла бы обнаружить, а у меня с собой кроме кулька с полотенцем, жуткой газетой, трусами и крутыми «Speedo» с незапотевающими в воде линзами не было ничего. По дороге с моря мы нежно расстались, и я был дома через десять минут в шустром такси за воодушевленной беседой о войне с молчаливым водителем.  

Я дома был. А пульт нет. Не может такого происходить. Рыча проклятья почему-то в адрес китайцев, штампующих дешевку, я, как цунами, прошелся по квартире и добрался до кровати. Больше искать было негде. Словно предчувствуя неладное, подушка качнулась и бесшумно накрыла трогательно съежившийся розовый фетиш подвязки всей длиной пузатого тела.  

Итак, пульт был где-то на кровати. Или в ней. На сантименты эмоциональных сил не осталось. Я рывком поднял толстый матрас вместе со всем помятым на нем безобразием. Маленький пластиковый прямоугольник с кнопочками лежал на доске ближе к ногам, у стены. Как он там оказался я вспоминать не стал, тем более что мне это предстояло сейчас увидеть. Поскольку наводить порядок было все равно лень, я вернулся в большую комнату, закрыв с грохотом об косяк скользящую дверь спальни, методически выключил везде свет, шмякнулся на диван, подхватил напиток, надкусил галетку, щелкнул на пульте клавишей «Play», и уставился во все глаза на отснятое за день. 

«Вот она течет – мутная река Оронт. Река, которая качала колыбель города, названного именем деда. Прибрежные кувшинки мерно колышутся на волнах. Плывет, надсадно пыхтя, паровая баржа...»  

Но, любезнейший, ты что-то путаешь! Откуда в твое тёмное и давнее время возьмется паровая баржа? Первое тысячелетие на дворе, причем, до нашей эры!  

«Да. Ну и что? Я – Антиох Первый Сотер. Но, не тот, который родился в далеком 324 году. Я, всего-навсего, твоя мысленная конструкция, уважаемый автор. Можешь ли ты, вложить в уста мои речь вавилонских царей? Нет. Значит, позволь мне говорить так, как я умею. Можешь ли ты передать дух и колорит той эпохи? Тоже, нет. Поэтому, я слабая тень Спасителя, спроецированная тобой на эту бумагу».  

Доводы твои вески и неоспоримы, как силлогизмы философов, Антиох Сотер, будем называть тебя…Либрарий  

«Итак, папа мой, Царствие ему Небесное, бывший полководец Александра Македонского, любил пить вино. Нет, он не нагружался до полусмерти всякой бурдой, как это делают некоторые из вас. Отец мог сутками смаковать одну чашу, чтобы почувствовать всю прелесть напитка. Как только, пушок стал пробиваться на моих щеках, папаша поспешил и мне привить любовь к чарующей влаге. Далеко за полночь засиживались мы за фалернским или антисмием. А дух Диониса, расслабляющий члены и освобождающий от забот, витал над нами. В такие минуты, папа растекался мыслию по древу и любил петь гимны. Или, взяв Библию, процитировать наизусть отрывок из Послания апостола Павла к Тимофею: «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов...» (из Первого послания к Тимофею Святого апостола Павла 5;23)  

Бахуса отец считал своим личным другом, а олимпийского виночерпия Ганимеда – двоюродным братом. Изобретателем спирта он называл древнего грека Марона, который дал Одиссею состав, в 20 раз превышающий крепость вина. Даже Циклоп, после дегустации этого напитка захмелел и сделался недееспособным...  

Но, более всего, папа любил войну. А кто, спрашиваю я вас, не любил её, в то жуткое, но незабываемое время? Кто не предавал друзей и не терзал врагов, на развалинах Македонской державы? Война была страстью! А сильная страсть, какое бы происхождение она не имела, всегда делает человека игрушкой в своих руках. Такой игрушкой стал и мой отец – Селевк Никатор. Помутившийся разум подвёл его к логическому концу. Апрельским днем, когда просыпается земля и крестьянин бросает в неё своё семя, он решил переправиться через Геллеспонт. И, около алтаря, основанного ещё аргонавтами, был убит. Убийца подкрался сзади, когда отец доставал спички, чтобы спалить быка в жертву богам...  

О, смелый сокол, в боях с врагами истек ты кровью!.. (из А.М.Горького)  

Больно, больно вспоминать все это... Но, не смейте сочувствовать мне, о, люди, порожденье крокодилов! Ваши слёзы – вода! Ваши сердца – железо!» (Из И.Х.Ф.Шиллера)  

Извини, дорогой читатель... Пока Антиох Либрарий проливает слезы по безвременно усопшему родителю, я продолжу повествование, исходя из своих скромных знаний.  

Селевк Никатор основал массу городов на подвластных ему территориях. Но, то ли из-за слабого воображения, то ли, отдавая дань традициям, он не отличился в оригинальности названий. Так, шестнадцати городам он дал имя Антиохия (в честь своего отца), десяти городам – имя Селевкия (в честь себя), трём – Апамея, и трём – Стратионикея (в честь своих жен)...  

«Ах, Стратионика, любовь моя... Отец женился на ней, когда мне было двадцать пять лет. К чёрту эдипов комплекс! Я влюбился в неё, как Петрарка в Лауру! Я любовался ею, как мальчик любуется аквариумной рыбкой, не смея тронуть её руками. Сколько страданий я вынес одинокими вечерами! Мне стала скучна восточная роскошь нашего дворца, ведь, «человек – единственное животное, которое может скучать, которое может чувствовать себя изгнанным из рая!» (Из Э.Фромма)  

Спасибо доброму лейб-медику, старику Еразистрату! Он сделал то, чего не посмел бы сделать я! Он сообщил о моих страданиях отцу...  

Великодушие папочки не признавало границ! Отдав мне Стратионику и полцарства в придачу, он благословил наш брак... Через семь лет у нас появился маленький. Мы его назвали просто – Антиох Второй. Народ за что-то прозвал его Богом. В том же году, я познакомился с тестем. Папа взял в плен отца моей ненаглядной жены. О, это был достойный человек – Дмитрий Полиокерт, математик и воин, изобретатель и меценат. Его «Машина, Берущая Город», стоит в одном ряду с архимедовым винтом и китайским порохом. Заключенный под стражу в провинциальном городке, Дмитрий предавался гимнастическим упражнениям, конной езде, пирам и разврату. И, в возрасте 54-х лет, этот искатель приключений, нашел во гробе спокойствие, которое было чуждо его жизни...  

Со Стратионикой мы жили, душа в душу. Я иногда ходил биться с соседями, она – занималась по хозяйству. Только одно разделяло нас. Я обожаю зверей. Это, наверное, передалось мне от папы. Помню, как-то, он воевал с Чандрагуптой. Ну, с этим, с индусом. Вот, воевал он, и отвоевал 500 слонов... Радовался, как ребенок... Папа любил животных.  

Моя Стратионика, напротив, не выносила живность. Особенно ненавидела свиней. Ещё на свадьбе случился досадный казус: я нечаянно проболтался ей, что в Австралии не живут свиньи... Что потом было! Я еле смог удержать жену от переселения на этот неведомый континент. Только, благодаря внезапной войне с Вифинией, мы остались на родине. Не понимаю, откуда у Стратионики неприязнь к славным хрюшкам? Может, она тайно исповедывала ислам? Эту ересь, выдуманную гнусными арабами! О, богопротивные арабы! Они и погубили нашу семью. Последний представитель династии – Антиох Тринадцатый (тринадцатый, чёрт возьми!) погиб от руки арабского шейха!.. Больно, больно это вспоминать... И не надо мне сочувствовать, лицемеры...»  

Что ж, не будем мешать Либрарию, наполнять слезами чашу скорби. Оставим его, безутешного, орошать соленой влагой горестные воспоминания...  

7 апреля 1992 года  

**************  

Необходимые пояснения:  

Сотер – лат. Soter, спаситель.  

Либрарий – лат. Librarius, книжный.  

Никатор – лат. Nicator, победитель.  

Теос – греч. Teos, Бог.  

Полиокерт – греч. Poliocert, покоритель городов.  

Хст! Хсть…Хст! Хсть…  

Отто сидел на кухне и ковырял ножом стол. Вот уже два с лишним часа он занимался тем, что ничего не делал. До этого он перечитал все, что было в доме, включая старые журналы и газеты, и теперь просто сидел и ждал, поглядывая в окно. Там, за окном, моросил мелкий дождь, доносились звуки проезжающих по соседней улице машин, и противно тявкала какая-то собачонка. Судя по тональности, это была мелкая гадкая собачонка, наверняка с выпученными глазами и тараканьими ножками, которую и собакой-то, по большому счету, не назвать.  

Блин, где ее носит? Уже девятый час!  

Отто ждал жену, Дэзи, Дэзьку, Дэзичку, которую страстно любил и столь же страстно ненавидел. Любил за ее обалденную красоту и за это же ненавидел. Когда любил – дарил ей все, что попадалось ему на глаза, сочинял песни, мыл посуду и таскал цветы. Он часами мог сидеть у её ног, пока она смотрела телевизор или болтала по телефону, или спала, а он, затаив дыхание, переполненный обожания, тихонько гладил ее высунувшуюся из-под одеяла ножку, вдыхал аромат ее тела, белья, волос и, парализованный любовью, даже не помышлял о сексе, она была богиней и любое, любое его действие было недостойным ее.  

Но приходил день, когда любовь, словно исчерпав его до дна, уходила и ее место занимала ненависть. Ненависть начиналась с секса. Секс был мостиком, соединявшим берега ненависти и любви, лодкой, и перевозчиком была ревность. В такие дни Отто не отпускал Дэзи часами, раз за разом овладевая ее податливым совершенным телом, сходя с ума от своего нескончаемого желания, неиствовал, вертел ее как куклу, придумывал немыслимые позы, способные наполнить содержанием десять Камасутр, и рычал, рычал как лев над ланью, терзая плоть и наслаждаясь запахом и соком добычи, добычи беспомощной и покорной и оттого ещё более возбуждающей. В этой яростной игре-охоте он настигал ее, но постичь – не мог. Он растерзывал ее на молекулы, но… она оставалась недоступной. Она ускользала от него как воздух, как вода; отдавая ему тело, отвечая на ласки, захлебываясь стонами – она все равно будто сохраняла себя где-то, в неведомом ему месте, в какой-то точке, которую он чувствовал, но найти не мог. И тогда Отто понимал, что его сила, его власть над ней – ничто, и то, что, как ему казалось, он БЕРЁТ, нет, ему это просто ДАЮТ, как дают ребенку игрушку, чтоб не плакал и не доставал, как дают кость собаке. И лодка причаливала к берегу ненависти и ревность подстегивала и подпрыгивала как папуас на берегу, и кричала: Давай! Давай! Ищи! Убей!  

Что искать? Кого убить?  

Нож размеренно, с легким сухим хрустом втыкался в столешницу, словно пытаясь попасть в ту точку, которая даст ответы. Или убьет вопросы. Перед мысленным взором Отто проносились картины одна ужаснее другой. Вот его Дэзька, его Дэзичка! с другим в машине, на заднем сиденьи, вот в номере гостиницы, в ресторане, вот они на яхте (черт! а яхта-то откуда?!), вот он целует ее, наливает вино, потом тянется к брошенному пиджаку и достает из кармана коробочку с кольцом… нет, это часики, да, часы, надевает их Дэзи на руку, спасибо, дорогая, это было потрясающе, они договариваютя о следующей встрече, смеются над ним, о мерзавцы! она смотрит на новые часы, ой, мне пора, увидимся завтра…  

Отто скрипнул зубами. Где она? Где она? Где она.  

– Эх-хех… Что-то женушка Ваша задерживается, вот уж и ночь скоро…  

Отто вздрогнул. В кухню вышел старик Шек, их сосед по коммуналке, со стопкой грязных тарелок и замызганным чайником. Старик был странноватым, по неделе мог не выходить из своей комнаты, и только отдельные звуки говорили о том, что комната обитаема и старик не помер, так они с Дэзькой еще гадали, как он без туалета обходится, в окно что ли. Никто не знал, кем старик был в молодости, да и была ли она вообще у него? Он жил в этой квартире с потопных времен, менялись соседи, жили, любили, разводились, умирали, съезжали в другие дома, а Шек все жил и жил здесь, неотличимый от старых обоев в прихожей и шума воды в текущем сливном бачке.  

– Балуете Вы ее, Отто, вот что я Вам скажу.- Старик пошевелил губами и сбросил тарелки в раковину.- Машину вот новую купили ей, эту… как ее… Яго… ягоар…  

– «Ягуар». – Машинально поправил Отто, в который раз с удивлением отмечая, что ни одна из сваленых в раковину тарелок не разбилась.  

– Ну да, я и говорю. Молодая, красивая девочка, одна, на красивой машине, в наше-то время…  

– Заглохни, дед! – Отто потемнел лицом. – Не лезь, без тебя разберусь.  

– Разберись-разберись, не опоздай только, – едва различимо прошелестел Шек, набирая воду в чайник.  

Шум бьющей в донышко воды почти заглушил звук открываемой входной двери, но Отто, находившийся в состоянии звериного обострения чувств, услышал и выскочил в коридор.  

– Привет, милый, извини, что задержалась, погода ужасная, дождь и дождь, ну не кончается, я ждала, когда он прекратится, асфальт такой скользкий, машина просто чудо, я тут кое-что купила, ты ведь не ужинал без меня… Отто, милый, что с тобой? Почему у тебя нож, ты же можешь порезаться! Мои часы? Ах, да, милый, те, что ты мне подарил, сломались, пришлось купить новые, я давно хотела такие, это «кассио»… Отто!? Ты сошел с ума!.. От-т-т-т-о-о…  

– Хм. Кассио… Кажется, то, что нужно,- старик, забыв про чайник, просеменил мимо застывшего в коридоре Отто и лежащей на полу Дэзи в свою комнату. Раскрыв толстую тетрадь, вписал недостающее. Полюбовавшись еще немного на свои записи, он удовлетворенно кивнул и поставил точку. И свою подпись: Ш. Спиров.