Я уже большой мальчик. Мне целых четыре года. Я хожу в детский сад. Я не люблю детский сад, я люблю быть дома с мамой. Но теперь я не плачу по утрам, потому что я уже большой. А Митя плачет каждое утро, потому что не хочет идти в ясли. Митя – это мой братик. Он еще маленький, ему всего два годика. Он не понимает, что мама и папа должны ходить на работу и зарабатывать деньги. А за деньги можно покупать игрушки и всякие другие вещи.  

Утром мама поднимает нас с братиком, умывает, одевает и отправляет в садик с папой. Мама никогда не водит нас в садик сама. Я слышал, как папа сказал воспитательнице Ирине Никоноровне, что мама не приводит нас в садик, потому что отрывать нас от нее пришлось бы с истерикой. Истерика – это я понял, это когда Митя крепко-крепко держится за маму и громко плачет, а мама не плачет, но у нее такие глаза, как будто она тоже плачет. А еще папа сказал, что маму это выбьет из колеи на весь день. Я не понял, кто «выбьет» мою маму и зачем, и даже немножко испугался. Но папа спешил на работу, и я не успел спросить, а потом забыл.  

А забирает нас из садика дедушка. Он возвращается с работы раньше всех в нашей семье и по дороге домой заходит за нами. Но все равно нас с Митей забирают позже всех. И воспитательницы сердятся на нас, потому что им наверно тоже надоело гулять на площадке около нашего садика, и они хотят поскорее уйти домой, к своим деткам.  

После нас с дедушкой домой с работы приходит бабушка, она нас кормит. Потом приходит мама, а потом – папа. А когда у мамы бывает «Отчет», мама приходит очень поздно, когда мы с Митей уже спим. Я не знаю, кто это «Отчет», мама мне говорила, но я забыл. Но я его все равно не люблю.  

Наш детский сад совсем рядом с нашим домом, прямо во дворе. Вокруг детского сада – площадки для прогулок, а вокруг площадок – забор. Забор о-о-очень высокий, выше меня! Но большие дети-школьники ходят прямо по забору вокруг нашего садика. Когда я вырасту, я тоже стану смелым и буду ходить по забору! А за забором тоже детская площадка. Там гуляют дети, которые не ходят в детский сад. И мы там гуляем, когда выходные и маме с папой не надо идти на работу. А в другие дни там гуляет КАТЯ.  

Катя – очень хорошая девочка! Ей тоже четыре года. Мы познакомились давно – давно, когда были еще маленькими. Моего братика Мити тогда еще совсем не было, и я один гулял с мамой. А Катя гуляла со своей бабушкой. Мы с Катей играли вместе. А еще Катя очень смелая! Когда мы еще были маленькими, она не боялась забираться на горку-лесенку, на самый верх! Теперь, конечно, я тоже могу туда забраться, зАпросто!  

С Катей можно играть в разные игры. Только в машинки и в войну Катя не играет. Но это ничего! Зато ей можно рассказать про все – про все! Она всегда меня понимает, она очень умная. И еще Катя добрая и никогда не дерется. Однажды, когда мы играли в догонялки, я упал и разбил коленку. Это было очень больно! А Катя не смеялась, как другие девчонки, она сказала: «Давай поцелую, и все пройдет!» – совсем, как мама!  

А однажды Катю привели в наш детский сад! Потому что Катина мама сказала, что ребенку нужно обще.. ну, какое-то там воспитание, я не понял. Бабушка оставляла Катю в садике совсем ненадолго, после обеда ее забирали домой. Зато до обеда мы все время были вместе – и на занятиях, и на прогулке. Это было здорово! А потом Катю не привели в садик, и в другой день не привели. А в выходной, когда мы гуляли в нашем дворе, Катина бабушка рассказывала моей маме, как плохо детям в детском саду. А еще она сказала: «Пока я жива, Катенька в детский сад ходить не будет!». Я не понял, что такое «пока я жива», но теперь мы с Катей играем вместе только в выходные. А когда я в садике, мы смотрим друг на друга сквозь забор и иногда даже разговариваем.  

И все было хорошо, пока я не устроил взрыв. Нас, как всегда, вывели на прогулку. И за забором гуляла Катя с бабушкой. А у края дорожки валялась бутылка, пустая стеклянная бутылка, такая зеленая. И я подумал: «Интересно, если ударить эту бутылку вот тем большим камнем, очень-очень сильно, она разобьется?» Ба-бах! Бутылка разбилась, нет, бутылка взорвалась! Это было здорово! Осколки полетели в разные стороны, как в кино! Я посмотрел туда, где была Катя – ура, она видела! Наверно, ей тоже понравилось! Я только не понял, почему девчонки рядом со мной так испугались и стали звать воспитательницу. И что-то липкое вдруг потекло по моему лицу, по рукам, на одежду, на землю. А вокруг забегали, закричали, вдруг стало много взрослых, меня схватили на руки и куда-то понесли. Кто-то ругал меня, кто-то – воспитательницу Ирину Никоноровну, а кто-то сказал: «Слава Богу, что не в глаз!». У меня вдруг заболел лоб, и я понял, что липкое и мокрое – это, наверно, моя кровь. Потом с моим лбом что-то делали, было больно, но я не плакал – ведь я большой мальчик, скоро буду мужчиной! А мужчинам плакать стыдно, так говорит мой папа, и дедушка тоже так говорит. Потом стало очень-очень больно, наверно, намазали йодом, и я немножко поплакал, совсем чуть-чуть! А потом очень захотелось спать. А нянечка Марья Васильевна взяла меня на ручки, совсем как маленького, и понесла куда-то, прижимая к себе и приговаривая что-то добрым голосом…  

А на следующее утро я увидел себя в зеркале. Я думал, что похож на раненого солдата, как в кино. А оказалось, что не очень похож. Просто на мой лоб, в самой серединке, приклеили пластырь, такой беленький кружочек. И было совсем не больно, если, конечно, не трогать руками.  

В то утро я очень торопился в садик. Я думал: «Вот мы пойдем гулять, и я увижу Катю, и Катя подойдет к забору и скажет: «Тебе больно? Давай поцелую, и все пройдет!». И во время прогулки я все время стоял у забора и смотрел на наш дом, на Катину дверь. Денис звал меня играть в Бабу- Ягу. Это моя любимая игра, но играть почему-то не хотелось. Я ждал Катю, я боялся пропустить ее. Но Катя не пришла.  

И в другой день Катя не пришла. Я не знаю, сколько прошло дней. Я ждал Катю, а она не приходила. И сегодня она тоже не пришла. Мы вышли на прогулку, и я стал строить гараж для самосвала у самого забора. Только я не успел его построить, потому что все время смотрел, не идет ли Катя. А она опять не пришла! Потом был обед, сон, полдник. А после полдника воспитательница Ирина Никоноровна сказала веселым голосом: «Дети! Смотрите, кто к нам пришел! Это фотограф, нас сейчас будут фотографировать!» И все запрыгали и захлопали в ладоши.  

Фотограф был такой смешной дяденька с усами, почти как у моего папы. А фотоаппарат у него был не маленький, как у всех, а большой и на очень длинных тонких ножках. Сначала смешной дяденька-фотограф сфотографировал нас всех, вместе с Ириной Никоноровной и нянечкой Марьей Васильевной. А потом стал фотографировать по одному, с Чебурашкой или Карлсоном. Когда очередь дошла до меня, дяденька-фотограф посмотрел на кругленький пластырь у меня на лбу и сказал: «Ну что, индианочка, как бы нам тебя сфотографировать?» Я не понял, кто это – индианочка, спрошу у мамы, если не забуду. Фотограф дал мне в руки цветы, очень красивые. И с цветами сфотографировал. А потом сказал воспитательнице Ирине Никоноровне, что родители, может быть, не захотят брать такую фотографию. Почему не захотят? Потому что я стал такой некрасивый, что не понравлюсь даже моим маме и папе?! И вдруг Я ПОНЯЛ! Я ПОНЯЛ, ПОЧЕМУ НЕ ПРИШЛА КАТЯ! Наверно, потому, что ОНА НЕ ЛЮБИТ УРОДОВ! Мне стало очень-очень плохо, и я заплакал.  

Ирина Никоноровна и дяденька-фотограф стали что-то говорить мне ласковыми голосами, но я их не слушал. Я хотел домой, к маме…  

А потом было все, как всегда. Дедушка забрал нас с Митей из садика. Мы были, как всегда, на прогулке, и, как всегда, последние. Митя успел несколько раз описаться (с вечерней прогулки детей не водят в туалет в садик, потому что там уже все вымыто, а дети ведь могут напачкать!). А я уже большой мальчик, я могу до-о-олго терпеть!  

Дома бабушка уговаривала меня поесть. Но есть совсем не хотелось. И играть тоже не хотелось. Даже смотреть «Спокойной ночи, малыши!» не хотелось! Хотелось только спать и плакать. И чтобы скорее пришла мама! Но бабушка сказала, что у мамы «Отчет» и она придет поздно.  

Наконец, нас уложили спать. Я лежал в своей кроватке тихо-тихо и прислушивался, когда же наконец откроется дверь и придет мама. На улице стало совсем темно, как в сказке про краденое солнце:  

«Наступила темнота.  

Не ходи за ворота!  

Кто на улицу попал,  

Заблудился и пропал».  

А вдруг моя мама заблудится в темноте и совсем не придет! Я так испугался, очень-очень! Почему-то вдруг стало холодно и заболела голова. Я так устал ждать маму!  

Наконец, щелкнул замок. Мама! Теперь все будет хорошо!  

Мама очень удивилась, что я так поздно не сплю. Она поцеловала меня и вдруг сказала: «Да ты весь горишь, сыночка! У тебя что-нибудь болит?»  

Мама меня любит!!! А КАТЯ…  

Я не знал, как рассказать маме, что случилось. Я только прижался к ней… и заплакал.  

В незапамятные времена гномы были великанами. Они грабили людей, пожирая их домашний скот и разоряя поля и сады. Друг с другом встречались редко, в основном для спаривания, поскольку терпеть не могли себе подобных. Но после того, как рядом с Землей пронеслась комета, у них начались мутации. Великаны становились все меньше, пока не сравнялись с человеком. Тут люди припомнили вчерашним исполинам все их пакости. Они гонялись за хилеющими мутантами с дубьем, травили собаками, ловили в силки и пускали на чучела и наживку на сомов.  

Спасаясь от полного вымирания, гномы забились в норы, где перестали уменьшаться. Им пришлось объединяться – только сбившись в кучу, удавалось утащить с ближайшего огорода тыкву или репу.  

Гномы завели семейный уклад, дабы ослабить начавшиеся из-за женщин междуусобчики. А те впервые почувствовали себя желанными и любимыми. В доисторические времена они бегали за великанами и вымаливали мужского участия для продолжения рода, поскольку те были от природы эгоистами и квазиимпотентами. Потеряв величие, они взамен получили необычайную любвеобильность, впрочем, мало чем отличающуюся от похотливости. Выработался кодекс отношений с гномочками: предупредительность и непротивление. Мутации круто изменили баланс полов в мужскую сторону. Иногда и накостылять жене хочется, но под окнами всегда ошивается два-три удальца-перехватчика, готовых, чуть что, занять место тирана. Да и ему рыльце начистить, дабы неповадно было обижать бесподобных дам.  

Гномы дообъединялись до государства, больше, правда, напоминавшего шайку. Ведь основным видом их деятельности оставалось воровство.  

Но и в сплоченных сладкой идеей халявы рядах встречались белые вороны, которых воротило от воровства. Они копались в кварцевых и пегматитовых жилах, ковырялись в россыпях и успешно добывали золото и самоцветы. Плоды честного труда через запутанную цепь посредников, состоявшую из шаманов, колдунов и юродивых, обменивались у людей на товары первой необходимости. Горняков грабили свои же, объявив их диссидентами.  

Человеческая и гномическая цивилизации существовали, почти не пересекаясь. Люди поэтизировали образ Гнома, а причиняемые гномами неприятности списывали на крыс.  

Кстати, предварительно о гномах и крысах. Крысы пристально интересовались упитанными малышами, и, стоило гному зазеваться, как он начинал аппетитно похрустывать на зубах хвостатой скоромницы. А копченая гномядина считалась деликатесом. Но и гномы были не равнодушны к крысам. Из их крепких шкурок выходили ноские башмачки и курточки.  

К людям гномы питали недобрые чувства, обвиняя их в своей физической деградации. А собственное воровство называли святой местью. Эта ненависть к людям являлась стержневой идеей их государственности. Если бы человек исчез, то цивилизация гномов стала бы походить на сдувшийся шарик. Паразитируя на Homo Sapiens, гном обладал при этом достаточной автономией. Вихри, менявшие облик планеты, мало затрагивали подземных жителей. Они освоили искусство предсказания землетрясений, извержений вулканов и т. п. Надвигающиеся катаклизмы воспринимались двояко. Радовало, что люди получат по заслугам, а огорчал факт потери привычных кормушек.  

Как и большинство подлецов и уродов, гномов тянуло к невинности и красоте. В их среде и то и другое встречалось редко. Поэтому некоторые отщепенцы тайком таскались посмотреть на человеческих детенышей, и даже поиграть с ними. В такие моменты извращенцы забывали про все на свете и иногда врасплох заставались взрослыми людьми. Это питало мифотворчество о подарках, оставляемых чудесными гномами для детей в чулках и рукавичках. На самом деле гномы бессовестно тырили подкладываемые родителями сладости.  

Вступив в эпоху НТР, человечество сделало гигантский шаг в сторону урбанизации. И гномам, почувствовавшим себя покинутыми, пришлось перебираться вослед. Городские гномы представляли жалкие подобия сельских аборигенов. Они, подобно крысам, ютились в подземных коммуникациях и побирались на помойках, превращаясь в грязных, запойных неврастеников.  

Гномы даже перестали гнушаться крысиного общества. Извечные враги в новых условиях стали незаменимыми партнерами. Крысиный напор и сила отлично сочетались с остатками интеллекта у гномов.  

Опустившиеся гномы ударились в крысоложство. Пометы крыс, получавших гормональную поддержку ратофилов, отличались особой сообразительностью и мизантропией. Через несколько крысиных поколений, развратничавших с гномами, уже стало затруднительным их правильное определение. Гномокрыс или крысогном? Человечество и не подозревало, какого монстра оно вынашивает в недрах своих городов.  

Для гномов сожительство с крысами имело отрицательные последствия. Всё более хирея, они сходили с исторической сцены. Как великаны, дав начало цивилизации гномов, пропали с лица Земли, так и гномы, породив гномокрыс, навсегда сгинули в канализационных стоках эволюции.