|
|
Идут детишки в школу – в первый раз –
Встречает их учитель, вводит в класс –
Жизнь новая для ребятни настала…
И в первый раз с волнением в груди
Я говорю девчонке: «Заходи,
Ты почему опаздываешь, Алла?..»
Вот речь моя польется не спеша:
Лишь постепенно детская душа
Познанию откроет двери тихо…
Тут вихрь вопросов прилетит ко мне:
И сорок пять минут, как в жутком сне,
Успокоеньем занимаюсь Лиха –
Разбушевался в детях знанья бес,
Волнует их, что значит политес,
Российского структура государства…
И всё, что знаю, говорю я им…
Надеюсь, неизвестный аноним
Сегодня не допустит здесь коварства
И зазвонит весёлый колокольчик,
А я, вздохнув, скажу: «Урок окончен…»
В водолазных глубинах,
Где пасется кальмар,
Подбоченясь, картинно
Возникает комар.
Иль слетел он с катушек,
Иль он водкой нетрезв,
Необут он, простужен
И, конечно же, без
Водолазных штуковин:
Шлема, трубки, ружья.
Он, наверное, воин –
Самурай, как и я.
Безрассудный, отважный,
Он с водою на ты.
Захлебнётся – неважно!
И на суше кранты
Там и сям поджидают.
Ну а здесь – тишина...
Здесь Гольфстрим проплывает,
Проплывает Она:
С удивительным телом,
В серебристом трико.
«Безрассудным и смелым
Я отдамся легко.»
Где хрустальная шпага?
Где бутылка до дна?
Ах, коварная влага,
Водяная страна!
Достаёт он трехзубый
Из кармана гарпун
И целует им в губы
Ту красавицу, ту,
Что во снах поджидала,
Что струилась во мгле,
Что, блестя, проплывала
По бескрайней земле.
Та его обнимает…
И печально поет
Комариная стая
Над поверхностью вод.
Сидит человек на стуле.
А в жизни этого человека
Такое, мой бог, происходит.
А человек сидит на стуле.
А в жизни, а в этой жизни
(Ты плачешь, не надо, не надо!)
Ты его так любила,
Мальчиком называла.
Топала ножкой, кричала,
Грозила уйти и бросить...
Ведь ты не поверишь – это
Наше последнее лето.
Куда ж ты, такого, бросишь?
Он думает, он расстроен.
Как инструмент, расстроен.
А он ведь сломан, раздавлен,
Обрублен и искалечен.
Он никому не нужен,
Скажи: "Будь моим мужем."
Платье висит в прихожей.
С розовыми цветами.
Когда целовалась в баре
С пахнущим, гибкотелым,
Эти цветы глядели,
Жадно разинув пасти.
Вот и бездонное «Здравствуй»,
Страшное «Доброй ночи».
А в жизни, а в этой жизни
Улыбающегося человека
(Он часто мне улыбался)
Такое, мой бог, происходит –
Что вот он сидит и не знает,
Что делать, когда он встанет.
И вот он сидит и смеётся,
Раздавлен и обезглавлен.
Куда ты такого бросишь?
(Не плачь, не надо, пустое.)
Какое жаркое лето.
Ты помнишь? – Мальчик. Мой мальчик.
Поедем! Путёвка на море.
Пальмы, песок и солнце.
Видишь, это не рвётся,
Это и с нами будет,
Это всегда бывает.
Последнее в мире лето.
Не плачь, ты опоздала.
(Музыка замолкает.
Встаёт человек со стула.)
Я целую тебя в губы.
Мы с тобой одни.
- Задёрни шторы.
- Хорошо. Сейчас.
Ты снимаешь платье.
- Это снять? – Сними.
Ты без одежды.
Мы в третий раз.
Кожа пахнет пляжем
И в волосах песок.
Белые полосочки.
А раньше их не было.
И тебя раньше не было,
Дурачок.
Посмотри, а здесь
Совсем белое.
Профессор был стар. Очень. Печень никуда уже не годилась. Разливая желчь по кровеносным сосудам, она мучила старика сомнениями. Его скверный характер уже никого не удивлял, даже его самого. «Тупицы, неучи,- скрипел остатками зубов Муратага,- они еще претендуют на звание Знатоков Мифологии. Расшифровывают Манускрипт Войнича, а такого простого слова, как ARIFIS, не могут расшифровать. Даже Ванюша, мой лучший ученик, и тот запутался в шести буквах.»
Профессор постучал скрюченными падагрой пальцами по клавиатуре и открыл еще раз ту страницу, где Ванюша взахлеб вещает о своих потугах на поприще кодоискателя. "Тоже мне второй Дроснин нашелся. Ты еще компьютер подключи к расшифровке, как этот декодеровщик Библии."
Прищурив подслеповатые глаза, Муратага читал. Желтая слюна стекала по подбородку и капала на клавиатуру, растекаясь вонючей лужицей.
Выковырив из дупла гнилого зуба остаток вчерашнего ужина и сплюнув его на пол, профессор ткнул мышкой на соседнюю страницу. «Вот она, разгадка, – втянул Муратага желтую слюну, не дав ей капнуть на клавиатуру. – И эти здесь: развратники, поэты-сочинители. Прикрыли свой срам одеждой, а книжки-то в руках так и выдают их гнусную сущность. Писаки-дармоеды. И только она, божественная Весталка чиста перед Богом и людьми. Как прекрасно её тело – ни единого порока на нём.»
Слюна на губе профессора стала необычно светлой и выдулась в большой пузырь. Пузырь переливался радужными красками и отражал картинку с монитора. Вдруг пузырь лопнул и прозрачная жидкость брызнула на экран – маленькие радужки засверкали на поверхности картинки, веселя изображенные персонажи. Вот улыбнулся Нефед, засмеялась Училка.
В голове у Муратаги зазвучала музыка. Нет, он не был композитором, просто вспомнилось из прошлого. Оперный Театр, пыльное закулисье и он, студент вокального факультета, пришел полюбоваться на свою пассию, которая пела арию Весталки из одноименной оперы Спонтини. Вот сейчас это произойдёт, сейчас, после контрабасового нисходящего пассажа... О, эта фермата на Фа-диезе. Голос переливается через край, освещает полутемный зал; Муратага в оцепенении стоит, сжав зубами край кулисы...
Прозрачная слеза тихо скатывается по морщинистой щеке профессора, капает на клавиатуру, смывая желтую грязь злости. Необыкновенно гибкие пальцы Муратаги выбирают на клавиатуре заветные буквы – ARI (ария) FIS (Фа-диез). Потом, немного подумав, он дописывает перед заветным словом – ПЕСНЯ ОБ.
***
Справка: Ария Весталки из одноименной оперы Спонтини действительно имеет ферматы (длительное задержание на ноте) на Фа-диезах.
И у Рамо ("Галантная Индия") ария языческого жреца написана в тональности Фа-диез минор (FIS moll) , – где к воспеванию Света присоединяется и прославление Любви.
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850... ...900... ...950... ...1000... ...1050... ...1100... ...1150... ...1200... ...1210... ...1220... ...1230... ...1240... 1248 1249 1250 1251 1252 1253 1254 1255 1256 1257 1258 ...1260... ...1270... ...1280... ...1290... ...1300... ...1350...
|
