.  

Пару дней назад, неожиданно, для себя, я решил опубликовать на странице прозы «Arifis’а» свою прозу – то есть пьесу в прозе (обычно я пишу пьесы в стихах)...  

Но прежде, я хотел бы объяснить, чем было продиктовано мое решение опубликовать з д е с ь этот т е к с т.  

У этой пьесы – непростая судьба. Я ее написал в 2001 г., через несколько месяцев после известных событий в Баренцевом море. В 2002 г. меня пригласил для разговора художественный руководитель театра им. Моссовета П.О.Хомский и объявил мне, что театр собирается приступить к репетициям этой пьесы. Для постановки был приглашен известный кинорежиссер, который с радостью откликнулся на это предложение. Уже была оговорена точная дата начала репетиций. Однако, в самый последний момент, мнения членов Художественного совета театра разделились: говорили о том, что «тему трогать нельзя», «кощунство» и т.д. Хомский решил не рисковать.  

В 2004 г. журнал «Журналист» обратился ко мне с просьбой разрешить им опубликовать эту пьесу. И в этом же году она вышла у них (№№ 2-6)... Когда я приехал в Москву и увидел, ч т о – в результате «благих побуждений» сотрудников, готовивших текст к публикации – стало с пьесой – было уже поздно: накануне вышел № журнала с окончанием пьесы. Я обратился в редакцию журнала с письмом, в котором извещал их о том, что текст, изданный ими, не может считаться моим, т.к. в нем масса изменений, сокращений, дописок, сделанных не мной и со мной несогласованных (письмо было опубликовано на сайте журнала).  

В том же году эту пьесу неожиданно для меня поставил Театр Тихоокеанского Флота (Владивосток, режиссер А. Бажин) Несмотря на множество объективных сложностей (не очень сильная в профессиональном отношении труппа, слабое техническое оснащение театра, то обстоятельство, что театр находится в прямом подчинении Политуправления Флота и многое другое), спектакль получился (это самое меньшее, что можно сказать).  

В 2006 года пьесу поставил театр на Малой Бронной. Я увидел спектакль только накануне премьеры – на сдаче. Пьеса была безжалостно искорежена, перекроена, от нее, практически, ничего не осталось. Я заявил руководству театра, что спектакль в таком виде выпускать нельзя, и что единственный выход, который я вижу – отложить премьеру месяца на два и полностью переделывать спектакль – с другим, более профессиональным режиссером и с другим художественным оформлением. Только что принявший руководство театром, новый Художественный руководитель Л.Трушкин (незнакомый с текстом: пьесу «принимал» прежний главреж Л.Дуров), пообещал мне, что этой же ночью начнет читать пьесу, и спектакль будет в срочном порядке – скорее всего им самим – переделываться (то есть ставиться заново), завтрашнюю же премьеру (которая была одновременно и «открытием сезона») уже отменять поздно... Одним из аргументов в пользу этого решения (играть премьеру) было и то, что сейчас – август, «мертвый сезон», ни критиков, ни истинных зрителей еще нет, поэтому, мол, мы ничем особо не рискуя, отыграем объявленные и «проданные» три спектакля, а с началом сентября – прикроем спектакль на месяц-два и будем его «честно и талантливо» доводить.  

«Мертвый» сезон не спас. На три сыгранных в августе спектакля обрушился поток рецензий. «Коммерсантъ», «Независимая», «Культура», «МН», «Известия», «Новые известия»... – около двух десятков разгромных статей, в которых почему-то главным виновником объявлялся автор пьесы. Это был расстрел. Расстреливали меня. Я был «убит дважды»: сначала режиссером, на сдаче, потом – прессой. Понятно, что никто из рецензентов НЕ ЧИТАЛ пьесу. Они смотрели СПЕКТАКЛЬ, но ругали ПЬЕСУ. Когда я сказал Г.Заславскому, автору статьи в «НГ» (мы встретились в Доме Кино, и у нашего с ним диалога много свидетелей), что ему, как Зав. Отделом культуры крупной газеты, должно бы быть известно, что между пьесой и спектаклем – может лежать пропасть, и что это, по крайней мере, неэтично – писать о ПЬЕСЕ, не читая ее, он ответил, ничуть не смутившись: «Скажите спасибо, что не читал. Если бы я ее прочитал – я бы написал во много раз хуже».  

Безмерно мной уважаемый человек, директор театра на Малой Бронной, с которым мы пережили эту историю и по-настоящему сдружились (нетрудно сдружиться на волне успеха, но дружбе, прошедшей через большой, громкий – скандальный – провал, – другая цена...), Илья Аронович Коган, сказал мне, кивнув на двухсотую – американскую – перепечатку дайджеста из заславских-должанских-каминских-ситковских-латунских: «...Ну,вот, теперь и вы знаете, что такое «еврейский погром»...» На секунду озадачившись, я рассмеялся и сказал: «Конечно, – я был его жертвой... (Илья Аронович знал, о чем говорил: эти же самые заславские-латунские много лет расписывают портрет Когана-пожирателя невинных младенцев. Кого громить – им все равно: кого назначат /закажут/. Когда-то они сжили со свету Анатолия Васильевича (Натана Исаевича) Эфроса, «не прощая (?) ему Ю.Любимова», теперь же пытаются убедить всех что и Михоэлса, и Эфроса – присовокупив до кучи и... А.Житинкина, и др. – убил /съел/ Илья Коган...) «Подлы, подлы, Илья Ароныч, – ответил я на грустную шутку старого директора, –  

                                      подлее ж всех – Должанский Рома -  

                                      душа «еврейского погрома»...»  

(почти все «рецензии» густо перемежались откровенным враньем, но с половиной из их авторов я не был лично знаком, и пусть эта ложь и личные оскорбления остаются на их совести, но некоторые из них, как, напр., Роман Должанский, театральный обозреватель газеты «Коммерсант», присутствовавший на представлении проекта «Фауст и Елена» в Авиньоне, знающий прекрасно другие мои исторические пьесы в стихах, – особенно изощрялись в создании образа этакого записного датского, социально-«производственного» автора – путинского лизоблюда... )  

Киевская газета «День», та вообще меня объявила врагом всего украинского народа «на службе у Кремля»...  

Почему же, все-таки, я ее – эту прозу в драматической форме – решил опубликовать здесь? К этому меня подтолкнула реакция одного из участников этого сайта. В ответ на мои замечания по поводу предложенного им к обсуждению стихотворения, автор – не нашел ничего лучшего, как начать рыться в сети в поисках «компромата» на меня, чтобы привести его (компромат) в качестве аргумента в разговоре о бросающейся в глаза вторичности его стихотворения... Что касатся этики этого жеста – она вполне на уровне этических установок критиков «латунских», не очень щепетильных в средствах: «Мда.... сурово, но правдиво, ни убавить ни прибавить» , заявляет обиженный на меня автор, представления не имеющий ни о ругаемой пьесе, ни о спектакле, но уверенный, что все написанное – «правдиво, ни убавить ни прибавить».  

Бог с ним, с этим автором. Но, – подумал я, – может быть, есть смысл «поставить» сюда этот многострадальный (оригинальный, никем не искореженный) текст, пусть люди знакомятся с ним не по пересказам никогда его в глаза не видевших латунских, и пусть делают – с в о и выводы...  

.  

Вот ты лежишь передо мной…Стройная. Светлая. Безмятежная. Предвкушая минуты мнимого затишья перед огненной пляской. Смотреть на тебя спокойно, всё равно, что кормить голодного китайскими палочками. Я закрываю глаза. Возвращаюсь назад. Снова и снова, вспоминая, как это было в первый раз… Я был ещё мальчишкой. Запретный плод, он не сладок. Он вязок, как медовая патока. Обняв твое воображение, уже никогда не отпустит тебя на волю. Поступок, как короткий суровый ошейник. За пределами допустимой свободы останавливает сладостная боль шипов. И ты рвёшься на эту свободу, за минуту взрослея на годы.  

Я знал тебя. Знал по рассказам. Но познание – это чувство, а не чужой жизненный опыт. Была ранняя весна. Воздух сам наслаждался своими ароматами, помогая прохожим проснуться от зимней спячки. Мой план зрел долго. Я хотел, чтобы всё произошло в моей квартире, а не где-либо у приятелей, либо ещё хуже, на чердаке. Максимализм молодости любит ходить по острию. Родители уезжали за город на пару дней. Больше всего меня дразнила возможность разоблачения. Вернуться могли в любой момент. И это ощущение перманентного адреналина , смешанное с ожиданием известного неизвестного, держало меня в состоянии юлы, которая забыла остановиться.  

Мир кружился лоскутками, я успевал выхватывать из него только маленькие обрывки звуков, образов, запахов…Но сложить их воедино я не мог.  

И вот, огонь. Головокружение. Горечь и страх, вперемежку с гимном самоутверждения ,на новой планке взрослой жизни. И ты, сгоревшая, уставшая, еще в моих руках.  

Уже тогда я знал, что ты – не последняя. Осознание себя в новом качестве, стоит тех жертв, кои хранятся между ожидаемым и полученным. Да, я часто Вас менял. Я искал. Природа наделила меня ординарной внешностью, но очень требовательным вкусом. Видимо, в отместку за первое. Мой вечный поиск, конечно, стоил денег, здоровья, времени. Было все – сладострастие новизны, разочарование, жалость , отвращение… Вся гамма от минус бесконечности, до её же плюса. И вот я нашёл тебя. Хорошо ли было нам все эти годы? Какая разница, ведь мы до сих пор вместе. Устав от поисков, научаешься принимать вещи таковыми, какие они есть. Правда, вчера я наслушался про тебя бог весть чего. И глупая мысль внедрилась в сознание : «Брось её».  

Но меня трудно заставить плясать под чью-то дудку. Глупец. Вчера я мог тебя потерять.  

Даже одна мысль об этом мучительна сегодня.  

Сегодня. Вот ты лежишь передо мной. Еще: безмятежная, светлая и стройная. Я поджигаю тебя и выпускаю первое кольцо памяти той, которая думает, что это про неё.