|
НОСКИ
Однажды Втулкин сидел у себя дома и ничего не делал. Чтобы как-то занять себя, он решил лечь в постель и посмотреть, что из этого получится. Была середина дня, и по этому случаю Втулкин был уже одет в ботинки, брюки и пиджак. Может быть, на нем было надето еще что-то, но нигде это «что-то» не упоминалось. Так вот, поскольку он был полностью одет…
… мы будем считать перечисленные предметы одежды все-таки полным гардеробом, иначе придется вдаваться в длинные рассуждения о том, можно ли считать человека полностью одетым, если на нем, к примеру, нету шляпы или кальсон под брюками, не говоря уж о такой важной вещи как галстук, тем более, что нигде опять-таки не упоминается о носках, и даже никто из знакомых Втулкина никогда не рассказывал, что вот мол, Втулкин, надел или снял носки, а ведь если сказать, что кто-то снял носки, то понятно, что перед этим они были на кого-то надеты . А поскольку здесь речь ведется о Втулкине, то можно было бы с полным основанием предполагать, что подразумеваются именно втулкинские носки. Не исключено, впрочем, что собственные носки Втулкина были несвежими, а упоминание о несвежих носках мало кому покажется приятным или уместным. Конечно, Втулкин мог бы, к примеру, одолжить носки у какого-нибудь своего приятеля, но вот будут ли приятелевы носки свежее втулкинских, вот в чем вопрос, поэтому, видимо, это предмет и исключен из перечисления за неясностью. Хотя вот сейчас пришло в голову, что фраза «Втулкин снял носки» может означать так же и то, что носки он снял с кого-то . Например, идет гражданин по улице, вдруг из подъезда выбегает Втулкин, валит гражданина на тротуар и начинает снимать с него носки… Хотя, зачем? Нет, здесь все-таки очень много неясностей, а Втулкин тем временем лег в постель, и ничего в его жизни от этого не переменилось, поэтому нет никакого смысла заканчивать фразу
…поскольку он был полностью одет.
ВЕЛОСИПЕД
Однажды у Втулкина сломался велосипед. Черт его знает, отчего, но – сломался. То есть ездить на нем не стало никакой возможности. Хотя Втулкин никогда на велосипеде не ездил, потому что не умел.
ЖЕНЩИНА
Однажды Втулкин познакомился с женщиной. Это была самая настоящая женщина, потому что, во-первых, ее звали Валентина, а не Василий, и у нее были ноги на высоких каблуках, во-вторых, она через каждые полчаса раскрывала свою сумочку, доставала оттуда помаду и зеркальце и красиво красила губы в красный цвет. Было кое-что и в-третьих, но скромность Втулкина не позволяла ему заглядывать так глубоко.
УШИ
Однажды Втулкин мылся под душем. Он водил мыльной мочалкой туда-сюда по своему тощему телу и задумывался. И так он задумался, что не заметил, как вода налилась ему в уши. От этого Втулкин временно оглох и не слышал, как ему в дверь звонили. Потом он узнал, что это была Валентина. Валентина очень огорчилась, когда Втулкин рассказал ей, в чем было дело, и пошила ему из целлофановых пакетов чехольчики на уши. Теперь, если Втулкин принимает душ, он всегда надевает на уши эти чехольчики, и можно стереть палец об дверной звонок, он ничего не слышит.
04.06.2007

Луна медленно – медленно поворачивается вправо,
превращаясь в волшебный зонтик Оле-Лукойле.
Из дневной суеты, в сказки вновь улетаю,
Голосом мамы вселенная шепчет:
баюшки милая, баю...
Луна медленно – медленно поворачивается влево,
превращаясь в уютную колыбельку из детства.
Свернувшись в клубочек, сладко я засыпаю,
Голосом мамы звёзды поют:
баюшки милая, баю....
Луна медленно – медленно тает
серебром на висках оседая.
Голосом мамы эхо звучит:
баюшки милая, баю...
Кенар в клетке был рождён.
О свободе – Песни пел он звонко днём,
Беззаботен.
Он рулады выводил нежной
Трелью,
О цветах – весны живых
Акварелях
Пел о звёздах, о луне,
О восходе.
И доволен жизнью был
Кенар вроде.
Сыт, согрет, любим и чтим
За таланты
Но слегка певец наш был
Глуповатый.
Он от песен, от своих,
Размечтался.
И свободным стать решил,
Разбежался.
В приоткрытое окно, как – то утром,
Упорхнул...
А там зима, мороз – лютый.
Раз вздохнул –
И камнем вниз, мимо ветки,
Прохрипев:
«Как хорошо было в клетке...»
Нынче много разных песен
В телевизоре звучат
В старину всё было хуже
Самому пришлось бы петь
А теперь, когда застолье
День рожденья или праздник
Я включаю телевизор
А там юноши поют
Зажигают пляски дерзки
И девчонки в серьгах, юбках
И гостям салат чесночный
Есть, гораздо веселей
И потом ведь можно вместе
Со звездой эстрадной – светлой
Хошь дуэтом, хочешь хором
Гимн Отечества пропеть
Так спасибо трубке ртутной
И динамикам магнитным
Что дают возможность видеть
Слышать, слушать и глядеть
Чистильщики грейпфрутов – самые отважные и преданные существа на свете…
Их взгляд проникает в самую глубокую сущность нашего естества…
А значит: всё самое существенное, что следует знать о каждом поэте
находится в пределах границ, установленных уставом товарищества
с чистильщиками грейпфрутов, перелистывателями страниц и ещё некоторыми другими юродивыми,
у которых нет родины и совести, потому что такие условные понятия – не для них,
и они никогда не высказываются за что-нибудь и никогда не высказываются против,
потому что скороспелые суждения ничем не лучше медленных,
а наоборот – всегда оказываются только с одной стороны бесконечно идущего спора,
в то время как чистильщики грейпфрутов считают, что нужно стоять в стороне,
чтобы у спорщиков всегда было общество для обычного разговора,
чтобы во время обычного разговора они хотя бы на время забыли об аргументах и фактах, которых нужно держаться упорно,
о тезах и антитезах, об ударах и контрударах… Обо всей этой глупой войне,
которая вычищенного грейпфрута не стоит…
Уж чистильщики грейпфрутов знают о чём говорят:
с поэтами – о поэзии, с врачами – об обороте коек…
И с каждым из нас – о прожитых нами годах, выстроившихся в длинный, но, увы, не-бесконечный ряд…
На ладони тонкой
Поднесу овса,
Заблестят под чёлкой
Умные глаза.
У ресниц у снежных
Сказочный полёт...
Я – ребёнок нежный,
Мне девятый год.
Локоны качнутся
Отблеском костра,
К коже прикоснутся
Мшистые уста.
Обожгусь и снова
Поднесу ладонь.
Ну, скажи хоть слово,
Мой волшебный конь!..
Плоский, загорелый
У меня живот.
Я – ребёнок смелый,
Мне девятый год.
Собираюсь с духом,
Глажу тёплый бок,
Чтоб под белым брюхом
Нагуляться впрок.
Сказал – и стало.
И месяц важный
Бочком из зала.
Всё опустело.
Мой стол бумажный
И вечер южный...
Какое дело?
Но что же было?
Какая малость
Стояла, выла,
И вдруг замолкла?
Наверно, старость.
Скажи на милость,
За что и сколько?
А если вспомнишь,
То сон безбрежный
На плечи грянет.
И захлебнётся.
И вечер южный,
И плен бумажный...
Смотри, не рвётся.

 Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850... ...900... ...950... ...1000... ...1020... ...1030... ...1040... ...1050... ...1060... 1062 1063 1064 1065 1066 1067 1068 1069 1070 1071 1072 ...1080... ...1090... ...1100... ...1110... ...1150... ...1200... ...1250... ...1300... ...1350...
|