|
2007-06-30 21:55Дурь / Елена Кепплин ( Lenn)
Прошла гроза.
Открыв глаза,
Стряхнула капельки с ресниц.
Ромашки рву
На ворожбу,
Смеюсь, пугая юрких птиц.
Они поют,
В траве снуют,
Пищат голодные птенцы.
За то, что я
Здесь не своя
Простите, мамы и отцы.
Луч стадо туч
Закрыл на ключ,
В глаза мне хлынула лазурь.
Ах, солнца свет,
Мне двадцать лет,
А в голове такая дурь!..
Равнолюбящих нет, как и равновзыскующих чуда.
И по каплям вода, что на камне рисует узоры.
Лихорадка судьбы нас истреплет как злая простуда.
И за счастьем впотемках крадемся. Но разве мы воры?
Прикоснуться случайно и так же случайно теряться
Льдом по трещинам в мерзлом и темном заклятом чертоге.
Растопи! Пусть на час, пусть на миг! Ни к чему в вечном клясться!
Пусть так трудно быть богом. И часто жестоко.
Но мы ведь не боги?
Смерть и рождение. Радость и горе.
Плюс бесконечность – бегущая в поле.
Рыба с шампанским. Нет, не идёт.
Рыба и пиво – вот натюрморт.
Миксером – прошлое с будущим – в пену.
Всё переменчиво. Всё неизменно.
Рыба с шампанским. Кончилось пиво.
Что ж – на «безрыбье» и это красиво.
Плюс бесконечность штампов – привычек,
Минус – на каждый – десять отмычек.
Дни по спирали – в круговорот.
Где же здесь выход?
Там же, где вход…
ОДИН, с поДВАльной тишиной
сольюсь, в меТРИческом расчёте.
ЧЕТверг, вновь вЫйдет за сРЕдой – шагая пятницей к субботе.
оПЯТЬ дождей густая ШЕрСТЬ,
С высот небес ударит о зЕМЬ.
Шиповник грусти будет цвесть,
ВОСлед душе, где боль и протЕМЬ.
оДЕВшись в мрамор, чтоб унЯТЬ
огни страстей, что сердце месят.
Я стану время доедать – бессонницей до цифры ДЕСЯТЬ.
Ночь жарит в небе жёлтый блин,
Расчёт был верен, я..... ОДИН.....
......и можно счёт вести с начала...


Я приглашу тебя на борт, речного аппарата и ручной работы скреплен он, как песенник стихами.
Взойди на палубу, но под ноги смотри, по трапу поднимаясь горделиво, украдкой все шаги считая.
Пока здесь пусто, но в том твоя вина, ты отвлекаешься на будни, стыдливо помня выходные, трутень,
Теперь смотри на небо, так… И вот гудок внезапно оглушает ухо. Ты помни о себе, и будешь трогать наши руки.
Колоколами борт увенчан, словно ряд соборов, скрипучие дощечки испещрены узором, ты учти.
И мачты парусами белыми снаряжены, причуды в причтах на полотнах слажены.
Потрогай лак свежайший на крепких брусьях, там все картины заколдованы, залиты слоем ветра и дождя.
Каюту скромную на взгляд твой приготовленный исследуй без причины спешки, и войди.
Ух, жарко здесь и тесно, как все столпились на тебя взглянуть, цени, и пригуби нектар, что сердце может прищемить,
Богов ты столько и представить не сумел бы, если б обладал тремя талантами своими.
У стенки прислонись, пока сомнения тебя поймали в сеть сознанья и помни все, что глаз твой принесет уму,
А я как юнга, провожающий героя, представлю панораму водного пространства корабля и подолью глоток, шепча.
Там, слева от тебя, индеец трубку топчет, он озлоблен на толпу, его вины здесь нет, он знает тропы под землей.
Чуть поодаль, на стены смотрит, в толстенной шубе северный олень, он может быть полезен в будущем твоем.
Тот, ближе всех к тебе, он в черной коже, в руках он куклу держит, не вздумай отнимать, он страхи знает.
А рядом с ним лохматый черный старец, с далеких берегов совершив полет, страж острова песчаного, и довольно тих.
Раскосый бледный с косами до плеч, мечей мудрец и тайных стихоформ хитрец, узором бережет, он может поделиться ими.
Похожий на него, с козой святой, и музыкант великий, и любит молоко мешать с молитвой, друг прошлых дней забытых.
В чалме, худой, но силен волей как огонь, кровь чтит, и летать порочен в сферах над бортами, аккуратней.
А дальше, загорелый и седой, знакомый гор и рек древнейших, изгнанник из толпы людской, крест прячет, и молчит.
Правее, лысый, в капюшоне, разгадку ищет весь свой век, и сундуки стеречь привык, держись ровнее с ним.
А у окна каюты, волосатый, с топором двуликим, исплавал всю земную гладь и не привык болтать без толку, помни.
Об остальных я расскажу попозже, хватит и того, кто здесь тебя заметит, право.
Пока послушаем их тему для собрания, и ты слегка вникай в таинственный осадок звуков,
Во тьме тонов ты ропот свой не замечай и действуй как прыгал в детстве чрез огонь в ночи.
…Хханнангалла бусточи…
…Ойриканка сонду байри…
…Румбало попорманта…
…Авлани горироно сериг…
…Си дзю лис тай го мино лина…
…Бамдумпла саричанндмабла бой…
…Хоришна истумазе шанкали…
…Уйори ланка суййеми гор дла…
Да, ночь в разгаре. Палуба, качаясь, настигнет скоро землю, и мы давно отплыли, гость мой, бледность не к лицу теперь.
И черные глаза на небе только звезды, не терпи, возьми вот эту трость, она твой поводырь в мерцании фантазий.
И вдруг, как тонок стал мой глаз и ум, отчаяние теперь в пустотах философских трат и горечь знания исчезла в водах,
Как молоко в устах, проникло в горло струйкой ледяной и тени стали полными в дыму признаний точных, и покои рыбьи.
Иду, скрипя, и осторожно наступая на следы-чешуйки, и радуясь внутри своей вселенной скользкой, все горит и пишет,
Присел на ящик, отдаленно брошенный, и пригляделся зорко, море дышит.
Материки смешались древними рисунками в пещерах, и маски танца диких людоедов с писаниями святыми вперемежку,
И горы, и ручьи пришли ко мне в полет, а музыка семи цветов объединила пальцы на руках, и рядом замурлыкал кот.
Вдруг цифры буквами раскрылись, а звук как лепесток запах и в волосы проник, лишая слышать гром из атмосферы,
Двуполый ангел хлеб делил среди ветвей колючих, и он дразнил веселой песней обезьянку, играя арфой голубой в руке.
Я незаметно подлетел к огромной раскаленной толщи, ее глаза искрили синеву, и веки мне велели опустить, прискорбно,
Когда затихла буря, токами плетя дороги из-под недр черных, открыл я очи, никого уж не было вокруг, мой друг…
Едва ли осмотревшись, стою я в лодке, посох деревянный все сжимая, вокруг река и леса полоса течет совместно, сладко,
Штурвал лежит от корабля большого на полу, и мягкий голос радостно мурлычет в ухо, кот!
Он здесь, со мною, не боится вод земных и лодки старой, глазеет и играет лапой, а арфа слышится, по сердцу стонет дивно,
И лист бумаги чистый для чернил раскрыт, как будто только что слетевший с неба…
- Мы не виделись с тобой сто тысяч лет. Но я слышу тебя всегда.
- Мы не увидимся с тобой сто тысяч лет. Но я знаю о тебе всегда.
В отличии от всех представителей семейства кошачьих Рыжая и Серый были привязаны не к дому, а друг к другу. И частенько, смеша остальных собратьев и сестёр вплоть до падения на спинку, разводили жирное молоко быта и унылого комфорта философской водой из хрустального графина. Графин был полон разговоров ни о чём и ни к чему (как казалось с точки зрения реальных реальностей и взрослых взрослостей).
Детство вернулось, не доиграв с ними в те годы, когда они были беззубыми, с ещё мягкими коготками и совсем беззаботными пушистыми одуванчиками с голубыми глазами.
И теперь их путешествия в страну льдов или вечного лета, их старательное карабканье по лестницам, ведущим в небо, и игра в прятки в ладошках Бога становились взрослым проживанием того, чего не случилось в тех, мармеладно-сметанных, годах.
- Мы не виделись с тобой сто тысяч лет. Но я слышу тебя всегда.
- Мы не увидимся с тобой сто тысяч лет. Но я знаю о тебе всегда.
Они не боялись воды, чем были похожи на больших кошек дикой природы. Они входили в реки, в которых текла вода забвения, и выходили из них на луга, где полынным запахом струились воспоминания. Они согревали огнём привязанности свои замерзшие души с осколками льда в сердце, и розы под их горячими ладошками расправляли свои прозрачные лепестки.
Иногда в своих долгих путешествиях они терялись в туманном ночном поле, в высокой и острой осоке болотистых мест, но пробегавший мимо деловитый и торопливый ёжик выводил их к домику, где кипел самовар на можжевеловых веточках. И устраивалось чаепитие из блюдечек. С мёдом. И с шоколадными пряниками. А утреннее бархатное улыбающееся солнце дарило им свои смешинки и звало после бессонной ночи найти тенистый уголок. Там можно было бы поджать лапки и подремать на прогретой траве подобно маленьким сфинксам с прищуренными глазами.
У них была своя тайна. Так думали все другие. А тайны никакой не было. Просто они были привязаны друг к другу. Тонкими нитями разлук, потерь, боли и обид, и прочными нитями обретенного счастья.
- Мы не виделись с тобой сто тысяч лет. Но я слышу тебя всегда.
- Мы не увидимся с тобой сто тысяч лет. Но я знаю о тебе всегда.
Солнце снисходительно посматривало на разморившихся сфинксов и прикрывалось облаком, чтобы набежавшие сны не обжигали душу Рыжей и Серого, а всего лишь утешали их и утишали застывшую боль в области сердца. День садился рядом с ними и укачивал их в своих золотистых и сильных руках.
Но вот уже вечер деловито торопится на встречу с ними и расталкивает их недовольным порывом ветра, и зовёт за собой в новые дороги, в новые судьбы, в новые розовые сады и в новое счастье. Пора. И поэтому они снова говорят друг другу:
- Мы не виделись с тобой сто тысяч лет. Но я слышу тебя всегда.
- Мы не увидимся с тобой сто тысяч лет. Но я знаю о тебе всегда.
Они улыбаются. Они счастливы. Они вместе. Даже тогда, когда наступают новые сто тысяч лет.
Благословенен этот мир:
В полоске утра – призрак счастья.
Я для тебя – поэт-кумир,
Меня ты просишь дна и власти
В безмерной тайной глубине
Небесных призрачных просторов.
И истина за все в вине
Пикантно скроенных укоров
Самой себе, самой себе…
Ну что ты, милая, страдаешь,
Клянешь, что сожжено в судьбе?
Или, печальная, не знаешь:
Мое все втуне о тебе.
Ведь я душой из страшной сечи,
Из битвы битв за небеса.
Другим – давно погасли свечи.
А мой огонь – твои глаза,
Что душу гложут обжигая.
И столько тайн в них,
Cтолько света… Знаю:
Я словом с ними сник.
Да как же быть мне без тоски,
Когда в одном с тобой я маюсь,
И будто пулей сквозь виски,
Пижонским безрассудством каюсь?
Да как же быть мне без вина,
Когда судьбу тобой лишь мерю,
Когда за мной одна вина:
В тебя без дна и верю, и не верю?
г.барину
целый день шлифуя локти шпоном
малайзийским made in Germany
продает он воздух незнакомым
рожь и пропасть шапочным
для них
баржами вагонами со склада
тромбов трещин опт и миокард
меряя масштабом до не надо
железнодорожность стен и карт
в развитой почти капитализм
херяет непрожитую жизнь
нет чтобы на лавочке у дома
рыбой добивал бы старый стол
пусть в авоське хек из гастронома
ждет пока разделают под сто
на троих в песочнице где внуки
пасочками лепят коммунизм
помня из узлов и шрамов руки
твердые как конченая жизнь
отведут нетвердою походкой
к бабушкам не излечившим водкой
пятыми-вторыми этажами
книксены да похоронок рой
ржу в решетках сны как кони ржали
первый белый красным был второй
бязь за балом за надым кагалом
в шпалах гимназическую блажь
нянька по-французски причитала
мял papa прадедовский палаш
все с того с n-надцатого года
отдохнула истинно природа
на коленях
разом до седьмого
до него который кликнет слово
и контракт захлопнет в ноутбук
от локтей вздохнет потертый бук
или ясень шпона made in…снова
продано за где-то что-нибудь
а ведь у него есть тоже внук…
он пока не знает где тунис
так же как отец капитализм
так же как про деда соцьялизм
так же как всем сразу коммунизьм
лодки с рейда к порту подались
через тузлу тужится баржа
до руана
рожь в ней или ржа
Страницы: 1... ...50... ...100... ...150... ...200... ...250... ...300... ...350... ...400... ...450... ...500... ...550... ...600... ...650... ...700... ...750... ...800... ...850... ...900... ...950... ...990... ...1000... ...1010... ...1020... 1026 1027 1028 1029 1030 1031 1032 1033 1034 1035 1036 ...1040... ...1050... ...1060... ...1070... ...1080... ...1100... ...1150... ...1200... ...1250... ...1300... ...1350...
|