Это открытие С.С. Аверинцев назвал в 1989 г. (во время 2-х Пастернаковских чтений) "миной, заложенной под все пастернаковедение" и сказал, что теперь, после этой "находки" вся "наука о Пастернаке" уже не может оставаться прежней. Но последовавшие вслед за этим события (развал страны и т.д.) – оттеснили проблемы культурологического характера на "задний двор", где "мина", так и не разорвавшись, пролежала более двадцати лет. Этому способствовал и отъезд за рубеж – в том же 89-м году – автора "находки", и нежелание "официального пастернаковедения" замечать не входящее в их, уже существующие и привычные, формулы и концепции явление. <...>
             Практически, речь идет о новой – неизвестной – драматической поэме Пастернака, спрятанной (винкрустированной) в перевод трагедии Гете.
             В книге много и другого сенсационно-неожиданного материала. Так, например, автор указывает на явное присутствие в тексте гетевско-пастернаковского "Акта пятого"... шаламовских стихов из "Колымских тетрадей"... Или – сейчас, в самый разгар дискуссий о том, возвращать или не возвращать Германии трофейные культурные ценности – мы обнаруживаем реакцию Поэта на вывоз победителями произведений искусства из Европейских музеев т.д. ...
             "Акт Пятый" трагедии "Фауст" в переводе Пастернака, по сути, представляет собой бутылку, брошенную в море, с заложенным в нее – более полусотни лет назад – посланием Поэта...
             В книге публикуются впервые прижизненные – неизвестные – портреты Б. Пастернака (графика)..."

             Презентация книги
             10 февраля 2010 г.
             (в день 120-летия Б. Пастернака)
             в Торговом Доме "Библио-Глобус",

Александр КАРПЕНКО,
поэт:



"То, что сделал Юрий Юрченко – очень интересно, это пример того, как человек, не занимающийся постоянно литературоведением, может подчас сделать открытие, являющееся прорывом именно в литературоведении, поскольку у человека, не занимающегося постоянно какими-то узко очерченными проблемами, взгляд незамыленный, и на этом пути случаются взлеты. Я говорю о дилетантах в высоком смысле этого слова... В "Современнике" был даже спектакль такой "Дилетанты": в нем участвовали пишущие актеры... До сих пор никто не пишет эпиграммы лучше Гафта, да и замечательная сказка Леонида Филатова про Федота-стрельца остается непревзойденной в этом жанре... Я не говорю уже о Грибоедове, который не был ни литератором, в узком смысле этого слова, ни композитором... Конечно, фигура Пастернака многопланова и полифонична... Я боюсь, что многим людям удобно думать о нем, как о конформисте, причем, конформисте двойном: религиозном и политическом. Но время было сложное… Такой выдающийся человек, как Пастернак, должен был изыскивать пути самосохранения, потому что для художника иногда важнее сохраниться в слове, нежели сохраниться, м.б., физически... Каждый делает для себя этот выбор. Возможно, поэтому в годы разгула сталинизма Пастернак о многом не мог говорить открыто, и многие произведения этой эпохи – не только пастернаковские – зашифрованы. Не случайно в 80-е и 90-е годы, когда все разрешили, пишущие люди стали ностальгировать по времени эзопова языка, по времени иносказаний, потому что тайное иногда бьет сильнее, чем явное. Юрченко показал, что Сталин, который скрыт в "Фаусте", воздействует сильнее, чем, если бы это было сказано открыто. Это – принцип третьей стороны медали, которая сначала не видна. Мы видим только первую сторону и вторую, третья до поры до времени невидима – она словно сидит в засаде… Но приходит время, когда она "выстреливает" – и занимает место лицевой стороны медали, в ней уже ясно проступает лик бытия… Спасибо тебе, Юра."


Мариэтта Омаровна ЧУДАКОВА,
критик, литературовед, д-р филол. наук, профессор Литературного института, член Европейской академии:



"...Не могу не сказать: я пришла сюда сейчас из музея Булгакова. Как всё не случайно: там у нас презентация большого количества предметов, мебели из последней квартиры булгаковской, с огромной историей всего этого – такой потрясающий культурный, вообще, факт. Я шла и думала о том именно, что я покинула Булгакова ради Пастернака, и – не случайно: у меня есть большая работа – в 91-м году я делала -"Пастернак и Булгаков", там у меня показано, среди прочего, как они хорошо друг к другу относились, и сколько там пересечений у них... Поэтому я шла и об этом как-то думала... Хочу сразу защитить, с самого начала, автора книги Юрия Юрченко от – хоть и положительного – выступления его коллеги, отвести его слова о "дилетанте". С гордостью могу сказать, как профессор Литературного института (вот здесь сидит и ректор), что мы не дилетантов готовим в Литературном институте. Мы – филологическое образование даем. Да и в Сорбонне его не дилетантизму, надо думать, учили, там мои коллеги преподавали, Мишель Окутюрье – наверное, вы у него учились – они тоже, не дилетантов там готовят. И сама книга – это не голословное мое утверждение – сама книга, отнюдь, не дилетантская. Отнюдь. И вот, что меня особенно в ней привлекает – именно скрупулезность, я бы сказала, анализа... Название – да, отпугивает, – когда меня сотрудники "Библио-Глобуса" пригласили принять участие в презентации, я ответила, что сначала надо книгу посмотреть – какого рода она получилась, поверхностная, или нет: если уж совсем поверхностная, то нечего тогда мне и приходить. Когда я взяла ее, я – мы с Юрой давно уже не виделись, но, так сказать, помним друг друга – я, буквально, с первых же пятнадцати-двадцати страниц (словами того же Булгакова могу сказать: я пятнадцать лет уже на работе в Иудее, и способна по пятнадцати страницам определить) поняла, что, все-таки, дело здесь серьезное. Но ее (книгу) надо было читать. Я ее даже не всю, но на девяносто процентов прочитала. Юра, так сказать, бьет в точку в целом. Почему? – потому что эта эпоха, сталинское время – вся советская эпоха подчинена одним и тем же законам... <...>Есть, все-таки, огромная разница, для живущих людей, которым жизнь земная дана один раз: между тем, когда пистолет приставлен к виску, и – когда он убирается. Вот, момент, когда умер Сталин – пистолет отвели от виска, он, этот момент – по дням чувствуется, как начинается другая жизнь. И потом – ладно, к своему виску (для мужчин особенно), но дети! – гибель детям грозила, а это мало кто может перенести. Отсюда – извращенность того времени, извращенность сознания людей... <...>
Понимаете, я занимаюсь всю жизнь историей литературы советского времени, но я не могу похвастаться, что я нашла точный язык для описания этого времени. Для описания литературы – более или менее – нашла, да, но для описания времени – а я пишу помимо прочего всего. в последние годы историю литературы ХХ-го века для всех, поскольку мне надоело смотреть, как никто – большинство людей – не может сегодня понять... не понимают, что произошло в ХХ-м веке. Так получилось. Огромное количество потрясающих документов издано, потрясающих научных монографий замечательных, и это – абсолютно разъединено... так сказать, прервана коммуникация между этим всем и – огромной массой людей, которые живут в мифах о ХХ веке нашем. Среди прочего, чертой этого времени, если говорить о литературе, та огромная разница между первым циклом (как я и Юру учила на литинститутских лекциях) – циклом, который я вижу: до 40-года – первый цикл литературного развития советского, с 40-го и до к-ца 80-х, это – такой второй цикл получился. Так вот, большая разница глубинная между произведениями, скажем, второй половины 30-х годов и – произведениями 60-х годов. Разница такая: они не стремились – ну-ка я напишу этак... аллюзионно сделаю, покажу им, так сказать, козью морду, – об этом даже и мысли не было, поскольку, повторяю, под дулом пистолета такие вещи не делаются. Но – вытесненные темы и мысли у настоящего писателя никуда не деваются. Поэтому лично я "Судьбу барабанщика" и "Тимура и его команду" могу перечитывать много раз. Там всё это – четыре пятых айсберга. И вот, даже, когда Пастернак пишет – а пишет он, все-таки, еще в сталинское время... – там многое (и надо отдать должное Юре: он не педалирует это, не переходит сплошь и рядом границу) – именно подсознательно, он не говорит: ну-ка, я вставлю сейчас сюда три раза слово "топор"!. Между прочим, вещи показаны в книге потрясающие, вот я считаю, что я очень неплохо знаю источниковую базу ХХ-го века и советского времени, но я впервые из книги Юры узнала, что чекистам дарили... топор! Как наш нынешний премьер много лет назад сказал: "Бывших чекистов не бывает". Он даже, наверное, сам не понял, какую он сказал страшную правду. Так вот чекисты дарили именной топор (осознайте, вдумайтесь, кто не видел книгу). Я впервые увидела эту иллюстрацию... Ведь это же не приснится, что они топор – заслуженному чекисту – дарили... Во сне не приснится... То есть, вот – чудовищность эпохи... Я хочу сказать, что под знаком этого топора – специально! – не будешь топор упоминать. Это прёт – извините за грубое слово – талант! Я спрашивала людей, близко знавщих Шварца, допытывалась у ленинградцев: как он мог написать "Дракон"? Ведь всем ясно, что там – не один Гитлер.. А мне ответили, замечательно, женщина, Любарская, писатель, сотрудница "Детгиза": "НЕ МОГ не написать." (Аплодисменты.) ...Вот – наши писатели...

У Юрченко тонко показано, как проникает – как сквозь промокашку из быта страшного проникает – в ткань перевода вот это существование. В чем разница, говорю я, между концом 30-х (и вообще сталинского времени) и – 60-х? В 60-е – она [литература] вся пропитана аллюзиями. Теперь иногда читать невозможно. Потому что уже просто, как говорится – вот где уже эти аллюзии. Я помню, когда я поняла, что что-то не то: на пьесе Радзинского – сто лет назад – "Смерть Нерона", – поняла, что если бы я сейчас спросила автора: "Эдик, скажите честно, что вы хотели тут сказать?" – он бы не смог, он уже сам не знал. Там был все время такой накрут аллюзий, что аллюзия заходила за аллюзию, и, вообще, что-такое, непечатное, в целом. Но это – совсем уже другое дело, повторяю, там не было... (я не хочу сказать, что советское время, как кажется многим, лучше, чем последующее: я лишь о том, что происходило в литературе) там, в пьесе Радзинского, не было вот этого... четырех пятых айсберга... те-то сами не знали, что они писали, отражая вот это...
У Пастернака переход происходил от одного к другому: от бессознательного – к сознательному, и это мерцание – над ним надо еще работать и работать, показать мерцание от бессознательного проступания эпохи, что он не может НЕ написать... Потом, все-таки, тут было правильно сказано о самосохранении. Самосохраниться в слове... <..> Это самосохранение очевидно в годы гражданской войны у Булгакова: он думает только об одном – "Боже мой!.. Умереть, ничего не сделав!.." – этот мотив у него проходит через раннее его творчество – мотив безвестного художника, неузнанного и безвестного, не буду на этом останавливаться, я писала об этом не раз... Именно – боязнь умереть, ничего не сделав. И конечно – у Пастернака это было. Вообще – к чему я это говорю: писатель часто, поэт – особенно (поэт – в первую очередь, мы этого часто недопонимаем) – он... Поэзия, это – сочетание слов, все-таки, это – язык, и вот тут язык говорит часто больше, и когда Юрченко нам показывает: вот – "топор", вот – "могила", вот –"лопата"... – он прав: язык больше говорит, чем человек мог бы сказать другими словами – уже не словами поэзии. Это – важнейшее, конечно, свойство поэзии... <...>"


Александр ЛЮСЫЙ,
лит. критик, культуролог:



"Сначала, все-таки, скажу несколько слов о книге: на мой взгляд, это – поэтическое исследование. Не "дилетантство", но, просто... язык особенный, именно, в фонетической части, выходит на первое место, это же выдало поэта сразу, поэта, особенно такого – поэта-исследователя: "стали н"- "Сталин" и – зацепило, всё, тут и Хайдеггера можно вспомнить, который говорил, что главное не сказать что-то, а дать языку сказаться через себя. Что касается того, кто стоит за Сталиным... .Ну, я знаю, что Сталин был, все-таки, польщен тем, что отождествлялся с Воландам... он видел себя, во всяком случае, в этом... Но, вот, Фауста он не любил, насколько я помню, и накануне того, всем известного, Постановления "Звезда" и "Ленинград", было еще одно Постановление, менее известное, против "Фауста", правда не пастернаковского, а "Читая "Фауста" Сельвинского" и это нужно помнить, и вот такой какой-то, действительно, образовался " текст Фауста", что ли, в лит-ре, сейчас вот модный такой концепт в тексте и, мне кажется, что, как раз, вот, ты и окончательно сформулировал этот "текст – супер текст "Фауста"..."


ТАРАСОВ Борис Николаевич,
Ректор Литературного института им. А.М.Горького, д-р филологич. наук, профессор:



"Юрий Юрченко высказал очень интересную гипотезу, которая провоцирует на разного рода размышления, и в самых разных сферах, мне хотелось бы, чтобы предостеречь читателя, м.б., от использования этого условия со знаком "плюс", или со знаком "минус" в политико-идиологических дискуссиях, или в коммерческих, так сказать, целях, и то и другое, как-то, странным образом, увязывается, и оставаться вот, на почве художественной и научной. Хотелось бы, чтобы в исследовании в этом присутствовали мнения филологов, исследователей, которые занимались вот этими вопросами. Они отсутствуют здесь. Хотелось бы, чтобы здесь присутствовали мнения самого Пастернака, даже в период хотя бы вот этого самого "второго периода" отхода ситуации "с пистолетом у виска", поскольку, моя позиция – всегда сохранять сложность ситуации, а не упрощать ее в ту или иную сторону. По кр. мере, у Пастернака, хотя исследователи, которых вы приводите, там, Иванова, Сарнов, Надежда Яковлевна Мандельштам и другие, – подчеркивают, как раз тот про-сталинизм Пастернака. На самом деле, существует как бы несколько уровней... это, т.ск., – его неприятие, его приятие одновременно, отчасти искреннее, отчасти, повторяю, этого не расскажешь... Вот это две ситуации, их надо замечать... да... неупрощение сложности предмета... И, как раз, я думаю, что вот это всё необходимо учитывать, и, скажем, при оформлении обложки в книге, где "Пастернак против Сталина" и – Сталин на обложке... Вы сами же пишите в книге, что "у них продолжался диалог". Диалог предполагает, так сказать, такую ситуацию, которая..." (Реплика из зала: "Тут автор не повинен") "...Я понимаю, что это еще и некий коммерческий – издательский – ход, я понимаю, да, но как автор, вы можете на это влиять... И даже когда хоронили Сталина, у него, у Пастернака были искренние сожаления, когда он заканчивал уже работу над "Фаустом"... Дальше, значит, очень важно иметь в виду, оставаясь на этой почве, что, все-таки, это – перевод "Фауста", и что Фауст – первичен, а Сталин – вторичен, что он не специально "зашифровывал", а "переводил" "Фауста". Значит, Сталин существует в фаустианском архетипе, и соотношение Фауста, вот этой деятельности ради прогресса жертвуя людьми, он можно сказать первичен по отношению к Сталину, Сталин, как бы продолжает этот архетип... по-своему, на свой лад... Вот это тоже, я думаю, надо учитывать, и вот, эти слова, которые... "адская жертва"... "канал"... и все прочее, здесь надо, все-таки, смотреть, где подсознательно язык работает, где сознательно, а где просто, так сказать.. Мне еще здесь не хватает систематического конкретного сравнения переводов Холодковского и Пастернака... (Из зала: "Так ведь Холодковский – когда он переводил!.." ) ...А, нет, я понимаю, но, тем не менее, для того, чтобы быть более убедительным, чтобы гипотеза превратилась в доказательство, я думаю, что это важно иметь в виду... Потом, значит, все-таки, надо, действительно, поискать высказывания Пастернака о своем переводе, о работе над ним... (Ю.Ю.: "Они есть, они цитируются в книге") ...Ну, да, ну вот об этой зашифрованности, как раз, по этим примерам трудно судить, все-таки... Потом, – я чувствую, что мне надо заканчивать, и если говорить об этом, как бы... я к сож., не до конца прочитал, так сказать, и начал читать с середины, с места, где речь идет о трофейных ценностях, так сказать, которые русские вывозили из Германии, в подтверждение своей гипотезы вы приводите, а вот, с противоположной стороны не было ничего подобного... Вот эта несимметричность, тем более, в нашей ситуации, когда так остро стоит вопрос о реституции ценностей, где надо разбираться, вот это однозначное такое приведение в аргументацию, оно, мне кажется, не совсем корректно, здесь тоже надо сохранить объем в отношению к этому предмету, и приводить примеры и другого рода, потому что это будет справедливо и, действительно, так сказать, корректно в научном смысле..."


ОДИНЦОВ Борис Николаевич,
публицист, лауреат Гос-х премий СССР и РСФСР в области науки и техники:



"Я, вообще, инженер, начинающий публицист, написал одну статью о Юрии Юрченко в журнале "Московский Парнас", я глубоко его уважаю, и считаю, что пока в России Юрченко не оценен. И я очень надеюсь, что "Фауст и Елена" когда-нибудь появится на российской сцене. С моей точки зрения, она поднимается... подходит к уровню Гете. А теперь я хочу сказать несколько слов по поводу сегодняшней нашей книги... О том, что Юра пишет эту книгу, мне было известно... Правда, я не знаю, раскрою секрет, или нет, но она называлась вначале не так. Так?.. Не было "против Сталина" в названии. Не было. Так вот, я хочу сказать, что я ее, конечно просмотрел только сегодня, сидя здесь, и хочу сказать, что там много "против Сталина" собрано. Он цитирует Иванову, он цитирует Быкова, он цитирует многих... И цитируются там вещи, которых нет на самом деле... Авторханов... и другие... Чтобы вы знали – будете читать книгу, – очень многие упоминают, что "Сталин был карлик", "плохо выглядел" и так делее... Докладываю вам: у Сталина был рост 171 см. Это, по сегодняшним меркам, тоже – рост не самый маленький... Это вот один маленький штришок... Ну, а теперь, то, о чем я хочу сказать. Значит, книжка Юрченко вышла в этом году, совсем немного времени прошло... Но вот буквально несколько дней назад мне попалась еще одна книга. Знает кто-нибудь фамилию такую: Юрий Ключников? Это известный литературовед, который работал по многи направлениям... Тут, если возьмете, о ком он пишет... И у него есть глава... Глава очень интересная, с моей точки зрения, относящаяся к нашей встрече. она называется "Непонятый доктор. Страсти по Пастернаку". Он стоит на позициях, отличных от Юрия Васильевича Юрченко. Он считает, что Пастернак всемерно поддерживал и боготворил Сталина. До, он знает, в какое время он творил... Я вам просто.... Извините, конечно, Юра, можно, я несколько приведу цитат из статьи, изумительная статья, которая прошла у Бондаренко, называется "Страсти по Пастернаку": "Пастернак всю жизнь ходил на острие сталинского ножа, противостоя времени и – воспевая его. Не будь такого противостояния-гимна, свались Борис Леонидович в ту или иную крайность, остался бы он в истории лите- ратуры в лучшем случае писателем второго разряда, как, например Зинаида Гиппиус или Алексей Толстой. Но сумел подняться на русское литературное небо как звезда первой величины, блеснув и "романом-поступком" и поставив в нём ослепительную точку циклом стихов о Христе." И, заканчивая свое выступление, я еще приведу одну фразу: " Исследователи нередко рассматривают эту линию, как вынужденное сокрытие писателем своего истинного лица в эпоху Сталина, а в "Докторе Живаго" автор якобы снял маску. Но в том-то и дело, что Пастернак не носил маски, иначе не уцелел бы. Под хирургический нож Сталина попадали ловкачи виртуозные. Великим психологом был отец всех народов, видел людей насквозь. Пастернак же и в ту эпоху обезоруживал своей откровенностью." Все, я закончил, свою точку зрения я высказал. Юра, спасибо за книгу, я буду читать и наслаждаться."


ЕСЕНЬКИН Борис Семенович,
холдинг-директор ООО «Библио-Глобус», проф., д-р философии, д-р эк. наук, первый вице-президент НО «Союз «Гильдия книжников»:



"...Пастернак... Сталин... "Фауст"... Всё это, как бы, наша жизнь, в разной интерпретатации. Вы знаете, я вам скажу откровенно, я книгу взял вечером, попробовал... и как на меня навалилось вот это все,.. что было... вот, опять, вспомнил Сталина, все эти времена тяжелые, которые были... и я ее отложил, понимаете?.. Потом я еще раз взял... Это – досточно, знаете, тяжелое произведение, и оно навевает различные мысли... и ты уходишь то в одну глубину, то в другую глубину, то – Пастернак, то Сталин, то – Фауст... И вот это всё, понимаете – это, в общем-то, моя точка зрения – это получается у меня как настольная книга, в минуты, когда надо, я бы сказал так, отойти от происходящего и – окунуться, наверное, в те вомпоминания, связанные с тем, или с тем... Поэтому, я думаю, что Юра сумел... поднял эту очень тяжелую работу... Я услышал здесь различного плана критические замечания – это нормальное явление: у каждого свои мысли, свое понимание, свое восприятие, и я просто могу сказать, что это – произведение, которое будет волновать постоянно нас, и к которому мы будем постоянно возвращаться. Поэтому я хотел бы поздравить всех нас, что это творчество, вот оно выразилось в этом, он этим болел, он это всё переживает, и вот сегодня, я думаю, что это просто – бенефис, мы можем его поздравить, поздравить нас, что мы еще можем вспомнить очень многое, что связано с нашей жизнью, с нашим прошлым... и как бы, через себя – переломить весь смысл нашей жизни, подумав о том, как много различных личностей, которые в нашу жизнь вносят и хорошее, и плохое... Но я, вот,– наблюдая за вами, за творческой интеллигенцией, – думаю, что это уже здорово, что вы есть, что вы беседуете, вы спорите, разговариваете, что вы готовите наше будущее, вам огромное спасибо и – поздравим Юру. Спасибо."
________________________________


www.poliinform.ru

А.Карпенко

Тайнопись пастернаковского перевода"Фауста": Юрченко против Сталина.

10:58 pm February 11th, 2010



В Московском книжном макро-магазине "Библио-Глобус" состоялась презентация сенсационной книги Юрия Юрченко "Фауст. Пастернак против Сталина". У каждого из нас есть, наверное, "настольные" книги, в которых мы понимаем больше, чем другие наши современники. Иногда – биографически. Иногда – просто потому, что много "жили" именно этой книгой. Без сомнения, такой "сакральной" книгой для Юрия Юрченко является "Фауст". И не случайно именно он обнаружил в тексте перевода великой книги Гёте зашифрованное послание Бориса Пастернака. "Дела давно минувших дней, преданья старины глубокой".

"Наткнулся" Юрий на своё открытие, конечно же, не без определённого "парада планет". "Просто поэт расслышал поэта", – так рассказывает о своём прозрении автор этой удивительной книги, подчёркивая, что никогда не рвался в литературоведы. И вообще долгое время думал, что пальма первенства принадлежит не ему, что всё уже открыто и рассекречено. Выступившая на презентации искусствовед Мариэтта Чудакова отметила, что в советское время Литинститут им. Горького выпускал специалистов такого широкого профиля в области литературы и искусства, что едва ли уместно называть Юрченко филологом-дилетантом. "Прорыв" Юрченко заключается вот в чём: до сих пор думали, что гениальный поэт Пастернак был политическим и религиозным конформистом. Но строки, найденные Юрием Юрченко, разрушают имидж Пастернака-коллаборциониста.

...Бедной братии батрацкой
Сколько погубил канал!
Злой он, твой строитель адский,
И какую силу взял!
СТАЛИ Нужны до зарезу
Дом ему и наша высь.
Он без сердца, из железа,
Скажет – и хоть в гроб ложись.

Или даже так: "Сталин! Нужны до зарезу дом ему и наша высь. Он без сердца, из железа, скажет – и хоть в гроб ложись".

Борис Пастернак, музыкант по первой своей профессии, вдруг обнаружил в тексте "Фауста" навязчивые параллели с современной стонущей под пятой тирана Россией, и, наверное, как только он постиг это мефистофельское пересечение, он уже не столько переводил Гёте, сколько писал под шапкой "Фауста" своё собственное произведение. Интеллигентный и нерешительный по природе, Борис Пастернак остерегался в открытую сразиться со Сталиным. Тем более, что сам тиран почему-то неизменно поворачивался к поэту своей не самой тёмной стороной... В те времена даже просто отказаться подписывать коллективное расстрельное письмо было чревато, не говоря уже об открытой конфронтации с "отцом народов"... Но, как отметила Мариэтта Чудакова, длительное утаивание и подавление определённых мыслей не проходит для человека даром: оно может выскочить наружу в любой момент, и в этом плане "агентурное" шифрование Пастернаком текста очень даже понятно с точки зрения психологии. Поэт может быть слеп. Поэт может терпеть тирана во имя любви к своим близким. Но любить тирана большой поэт не может: это противоречило бы самой природе творчества, основанной на свободном волеизъявлении.

Мне хорошо знакомо это чувство "одержимости" выношенной идеей. Несомненно, в пылу дешифровки Юрий Юрченко мог вычитать в 5-й главе "Фауста", на которую он ссылается, больше того, что в неё заложил сам Пастернак. Но, как отметил ректор Литинститута Борис Тарасов, выступивший в прениях по поводу книги, очень важна "сбалансированность" мнений об отношениях Пастернака к Сталину. И в этом плане выход книги Юрченко, пусть даже приуроченный к юбилею Пастернака, очень своевременен, поскольку многие исследователи трактовали поэта чуть ли не как сталиниста. Можно сказать, книга Юрия Юрченко исправила крен в трактовке отношений между поэтом и вождём.

Скажу страшную, непостижимую вещь: мне кажется, что Пастернак Сталина и любил, и ненавидел. И, наверное, эти чувства вряд ли были одновременны: правление Сталина затянулось почти на тридцать лет! И за это время столько всего наслучалось! Но Пастернаку почему-то очень хотелось увидеть своего "Фауста" напечатанным ещё при жизни Сталина. Он торопит издателей, но ему возвращают рукопись – "на доработку". В итоге перевод запоздал – Сталин умер годом раньше. И, может быть, поэтому Борис Леонидович так никому и не поведал о двойном смысле своих фаустовских строк. Но произошло самое удивительное: поэт Юрченко расслышал поэта Пастернака...
________________________________



№ 6-7 2010-02-17
Литература

Тайна пятого акта

Литпрозектор
Андрей Воронцов

Существует точка зрения, что великие произведения – самые непо’нятые и «непрочитанные». Часто в этой связи вспоминают «Фауста» Гёте, а именно 5-й акт второй части трагедии. Сам Гёте, по словам Эккермана, говорил: «Фауст в пятом акте… это всё более и более высокая и чистая деятельность до последнего часа». Многие читатели искренне недоумевают: какая же это «высокая и чистая деятельность», если её итогом стало жестокое убийство двух ни в чём не повинных стариков – Филемона и Бавкиды?

Поэт и драматург Юрий Юрченко утверждает в книге «Фауст»: Пастернак против Сталина. Зашифрованная поэма», что сомнения насчёт «чистоты» помыслов Фауста присущи лишь нашим читателям благодаря специфическому переводу трагедии Бориса Пастернака. А в более раннем переводе Николая Холодковского проблемы «выпадения пятого акта из контекста всей трагедии» не существовало: «…при всей – на первый взгляд – идентичности текстов любое, чуть более тщательное сопоставление неизбежно выявляет две разных авторских (Н. Холодковского и Б. Пастернака) задачи, два разных градуса, два полюса». По мнению Ю. Юрченко, под Фаустом в 5-м акте Пастернаком в 1948 году подразумевался… Иосиф Виссарионович Сталин. В доказательство он приводит следующие лингвистические наблюдения из перевода Пастернака:

Бавкида

… И какую силу взял!
Стали нужны до зарезу
Дом ему и наша высь.
Он без сердца, из железа,
Скажет – и хоть в гроб ложись.

По мнению Юрченко, текст этот можно прочитать и так: «…И какую силу взял Сталин! Нужны до зарезу…» и т.д. А ещё он относит к временам сплошной коллективизации пастернаковкую интерпретацию диалога Мефистофеля и Фауста:

Мефистофель

Их выселить давно пора
В назначенные хутора.

Фауст

Ты знаешь место у бугра
Где их усадьбой наделили?
Переселяй их со двора!

Здесь же Юрченко приводит соответствующий кусок перевода Холодковского, где вместо «хуторов» – «поселенье», вместо «усадьбы» – «именье», а «место у бугра» вообще отсутствует. Ну а в немецком оригинале, естественно, никаких «хуторов-бугров» и быть не может.

И у Гёте, и в переводе Холодковского Фауст, по мнению Юрченко, «не переступает черту». «Переступает» он якобы лишь в переводе Пастернака. Позволю себе усомниться насчёт перевода Холодковского. В переводе Пастернака Фауст говорит Мефистофелю: «Переселяй их со двора!», а у Холодковского он жёстко уточняет: «без промедленья». А если многозначительно выделить у Холодковского жирным шрифтом слова «плод моих побед», «убрать», «отведено», «терпенья нет», «насилья след», то почему бы, следуя методике Юрченко, не сказать, что Холодковский предвидел сталинские репрессии ещё в конце XIX века, перещеголяв тем самым Пастернака? И, между прочим, именно «поселенье» – слово из словаря коллективизации, а не «назначенные хутора»: на хутора выселяли при Столыпине.
Слова Бавкиды «строитель адский», как считает Юрченко, тоже обязаны своим возникновением «отцу народов». Здесь, правда, версия Юрченко сразу же начинает «раздваиваться». Ведь мы знаем и другого «строителя», Петра I, которому грозит Евгений в «Медном всаднике»: «Добро, строитель чудотворный!.. Ужо тебе!» А если мы сравним начало финального акта «Фауста» в переводе Пастернака с началом пушкинского «Медного всадника», то неизбежно зададимся вопросом: не следовало ли Юрченко более детально заняться разработкой «пушкинской», а не «сталинской» версии?

«Фауст» (пер. Пастернака):

Где бушующей пучиной
Был ты к берегу прибит,
Вместо отмели пустынной
Густолистый сад шумит…

«Медный всадник»:

Прошло сто лет, и юный град,
Полнощных стран краса и диво,
Из тьмы лесов, из топи блат
Вознёсся пышно, горделиво…

«Фауст»:

Парусников вереницы,
Предваряя темноту,
Тянутся, как к гнёздам птицы,
Переночевать в порту.
За прорытою канавой
Моря синего черта,
А налево и направо –
Населённые места.

«Медный всадник»:

…Корабли
Толпой со всех концов земли
К богатым пристаням стремятся;
В гранит оделася Нева;
Мосты повисли над водами;
Тёмно-зелёными садами
Её покрылись острова.

Мне кажется, такое сопоставление, учитывая определённую схожесть судьбы «маленьких людей» – Филемона и Бавкиды из «Фауста» и Евгения и Параши «Медного всадника», – куда как интересней, чем притягивать за уши Сталина на основе фаустовских фраз вроде «старикам я не хозяин»! Конечно, если идейно противопоставлять «больших» людей «маленьким», то в нахмуренном строю «больших» найдётся место не только Петру I, но и Сталину, Ленину, Гитлеру, Муссолини, Мао Цзэдуну (далее по вкусу). Почему же Юрченко сузил проблему до Сталина? Мода, что ли, такая? Или личные пристрастия автора? Я слышал, между прочим, что его перу принадлежит либретто оперетты о коллективизации. Но «Фауст»-то – не оперетта, хоть в переводе Холодковского, хоть в переводе Пастернака.
Юрченко пишет о «пастернаковском» Фаусте: «Нет, не жертва коварного Мефистофеля, а умный и осторожный руководитель. Уверен, что будет понят сообщником с полуслова. (И да простится мне такая «лобовая» атака, но как тут не вспомнить сцену романа А. Рыбакова, когда готовится и оговаривается убийство Кирова.) Никто никого не пытается обмануть, оба «ведут» эту игру и дополняют друг друга. Оставь последние сомнения, говорит исполнитель, ты прав, пока не уберёшь звонаря – колокол будет звонить, и звон будет услышан всеми».

Отчего Юрченко решил, что гётевский Фауст (и Фауст в переводе Холодковского) – другой? Игорь Золотусский, основываясь именно на переводе Холодковского, писал ещё в 1966 году (когда, вероятно, не читал никаких «Детей Арбата»): «Фауст отворачивается от исполнителей, но он связан с ними одной верёвочкой. Он стоит на одном конце верёвочки, они – на другом. То, что они сделали, было разрешено уже в душе Фауста, в его мысли. Он – убийца-идеолог, они – палачи» («Фауст и физики»). И никакого тебе Сталина!

Но допустим, что Пастернак всё же изобразил в 5-м акте под видом Фауста Сталина. Тогда почему, скажите на милость, он «против Сталина»? Разве в переводе Пастернака душа Фауста в финале не спасена ангелами? Или его искушение, как и у Гёте, изначально не было «попущено» Богом? Поздравляю вас, гражданин Юрченко, соврамши: ваш Пастернак, скорее, «за Сталина», чем «против»!
Я не ставлю себе цели подвергнуть сомнению все подмеченные Юрченко пастернаковские «сюрпризы», вызывающие аллюзии с эпохой «культа». Они, между прочим, заметны не только в его переводе «Фауста», но и в переводах «Отелло» и «Короля Лира». Но использование в своей работе характерных черт и деталей современности – это вообще отличительная черта Пастернака-переводчика. А Пастернак-поэт буквально окружает нас, что называется, антиквариатом – вещами и предметами первой необходимости образца начала прошлого века. Но нельзя же творческий метод, мироощущение путать с творческим замыслом? Эдак можно создать и концепцию перевода «Короля Лира» в духе пьес М. Шатрова: Лир – это больной, умирающий Ленин, остальные персонажи – его окружение. Я живо представляю, как травимый Сталиным один из создателей РСДРП Мартов-Цедербаум обращается к своему бывшему другу и соратнику по «Искре» Ульянову-Ленину:

Прощай, король!
Раз дома нет узды твоей гордыне,
То ссылка здесь, а воля – на чужбине, –

и отбывает за границу. (Слово «ссылка» можно выделить жирным: какие, мол, там у кельтов времён Лира ссылки?)
Такие титаны, как Шекспир или Гёте, совсем не нуждаются в злободневных интерпретациях. Слишком недостижимые они для интерпретаторов величины, чтобы кроить их на свой аршин. И как хорошо не поверить Юрченко, что Пастернак не понимал этого.

Верно написал почти полвека назад И.Золотусский: «Фауст у Гёте неисчерпаем. Он так же загадочен, как природа, тайны которой он старается постичь. Он так же неожидан. Он так же движется, влекомый неизвестностью мира и мира в себе… Речь идёт о принципе постижения человека».

А у Юрченко речь идёт о «фиге в кармане».

________________________________


Вальдемар ВЕБЕР,
поэт, переводчик, издатель ("Waldemar Weber Verlag", Германия, Аугсбург):

"...[Книга] очень впечатляет. Серьезнейшая сенсационная работа. Посмотрим, что можно будет сделать для ее немецкой судьбы..."
(Из письма, 2 февр. 2010)


________________________________


Музей Булгакова в Москве.
Мероприятия марта:

20 марта, сб, 18.00 –
В цикле «Булгаков и эпоха» презентация книги Юрия Юрченко
«Фауст: Пастернак против Сталина. Зашифрованная поэма».
В вечере участвует Мариэтта Чудакова.

Адрес: М.Маяковская, Б.Садовая, 10, кв. 50
Контактный телефон: +7 (495) 699-53-66
Электронная почта: bulgakovmuseum@gmail.com
Аккредитация: 8-905-702-07-75, saper14@mail.ru



(Продолжение следует...)

Сила электрического поля и широта окружности могут варьироваться, зависимо от единства супругов и внешних обстоятельств. Так например неуверенная в себе женщина все ближе жмется к мужу в надежде усилить противопоставление двух внутренних сил и снова раздуть из искры огонь. Уверенная женщина все больше пятится назад, расширяя окружность. Она похожа на странное животное, которое, пятясь, запускает в свое обозрение все больше пространства, и от того, что видит его, называет его своим (этого никогда не сможет понять мужчина).
Я имею ввиду уверенность, которая выросла на почве взаимной любви, поскольку в браке зачастую состоят совершенно раздельные души, и они могут чувствовать себя уверенно или неуверенно, независимо друг от друга. Поскольку наш современный мир способствует разделению, все меньше женщин переживают свое второе рождение и исполняют свое предназначение. Все чаще они берут на себя те же творческие задачи, что и мужчины, и даже в норме практически не отстают от противоположного пола. Я говорю не обо всем творчестве, поскольку место для творчества есть всегда и везде, где есть люди. Однако, я предполагаю, что творческий процесс у женщины перерожденной и не перерожденной (или у мужчины) должен отличаться.

В японских боевых искусствах есть термин «ката». Под ним подразумевается демонстрация сложной вязи канонизированных движений. По тому, как выполняется ката – сразу видна степень мастерства, умение управлять внутренней энергетикой и понимание философии данного единоборства.

Со стороны это выглядит очень красиво. И производит впечатление всемогущества демонстратора. Но не все так очевидно, на самом деле…

В реальном поединке от вычурности и подчеркнутой искусственности движений не остается и следа. В бою все действия должны быть только естественными. Голова не руководит, она пуста. Мыслей нет. Все происходит само собой. Только на интуиции. Сознание превращается в боевой транс, исключающий страх и сомнения. Прошлое и будущее стянуты в точку настоящего. Именно в нем и заключается единственная реальность.

Зачем же тогда нужны ката? Чтобы не дать интуиции ошибиться. Чтобы подготовить ее к моменту истины. В схватке желание вспомнить теорию – смертельно опасно. Оно разрушает состояние транса и обезоруживает бойца.

Зачем я говорю об этом? А вот зачем.

Техника стихосложения есть инструмент, который готовит автора к звездному часу. Но можно всю жизнь играть со звуками, образами, метафорами… Веря, что это и есть стихи. Но это поэтические «ката». Упражнения. Тренировка. И не более того.

Живым стихотворение делает вдохновение, этот боевой транс поэта. Ради встречи с ним и оттачивалось умение слушать звукопись и рифмы, шлифовалось мастерство делать фразу чеканной и убедительной…

В трансе вдохновения автор забывает о правилах и понятиях, он лишь записывает небесный шепот. А отработанные «ката» почти исключают возможность ляпа. И тогда рождается Настоящее.

Очень часто непосвященный взгляд ставит красивость демонстрации виртуозной техники выше естественности и незамысловатости шедевра. Но судья тут – только время. Когда уходят личные симпатии, сиюминутность моды…

Версификаторы (мастера «ката») могут вызывать восхищение современников, но в «бою за вечность» непременно проигрывают. Там недостаточно показывать красивые движения. Там надо только побеждать. Открывая душу и находя резонанс с мироощущением читателей. Каким образом сделано это – второстепенно.

ИМХО!! :)