Студия писателей
добро пожаловать
[регистрация]
[войти]
Студия писателей
2007-03-04 21:25
Что такое хорошо и что такое плохо / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

ХОРОШО, КОГДА:  

- вам платят не за то, что вы делаете, а за то, что вы любите делать;  

- вы такой друг, что на месте других вы бы с собой дружили;  

- понимание фразы «постельный режим» у вас и у врачей еще разное;  

- больше тех, кого хочется помнить, чем тех, кого хочется забыть.  

- на пути к сердцу мужчины вы проскочили желудок;  

- выдавливая из себя раба, вы не выдавили из себя человека;  

- вы узнали, что у пьяного на языке, но плохо, когда не знаете, что потом с ним трезвым делать.  

 

 

ПЛОХО, ЕСЛИ:  

- нет уверенности в завтрашнем дне, но хуже, когда нет уверенности и в сегодняшнем;  

- вы о чем-то узнали последним, но хуже, если бы вы не узнали об этом совсем;  

- утром вы выглядите не так привлекательно, как вечером, но хуже, если утром на вас вообще некому смотреть;  

- вам завидуют, но хуже, если завидовать и правда нечему;  

- вы не понравились с первого взгляда, но хуже, если вы не понравились и со второго;  

- вы изменили себе, но хуже, если вы так и не заслужили прощения;  

- вы падаете духом, но хуже, если вы каждый раз падаете не туда.  

 

Что такое хорошо и что такое плохо / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

2007-03-03 18:30
С праздником! / Пасечник Владислав Витальевич (Vlad)

Поздравляю всех с праздником – Днем Писателя! 

С праздником! / Пасечник Владислав Витальевич (Vlad)

2007-03-01 14:23
Старик. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

Старик проснулся от солнечного луча, который пробивался сквозь плотно занавешенные шторы. Какое-то время Старик пытался от него увернуться, но потом окончательно сдался и открыл глаза. Он, кряхтя, сел на кровати и попытался вспомнить, какие у него есть дела на сегодня. Сначала надо будет проверить трубу в ванной, позавтракать, постоять у окна и обязательно сходить на прогулку. Его жена Эмилия считала, что полезнее свежего воздуха пока ничего не придумали и еще его юная соседка всегда говорит, что «сидеть в квартире в такую погоду – преступление». Она всегда так говорит, и, если ее послушать, за день Старик совершает просто немыслимое количество подобных преступлений. Она очень красивая, эта девушка. Совсем, как его жена в молодости… Старик каждый раз хочет спросить, как ее зовут, но так и не решается.  

Старик встал с кровати, его пиджак опять сполз со стула и лежал на полу. Он, кряхтя, поднял его, смахнул пыль, рассмотрел прореху под рукавом, покачал головой и повесил на стул. Шаркая, Старик заспешил в ванную и, опираясь о стенку, присел под умывальником. В прошлом месяце тут прорвало трубу. Сначала из нее стало капать, и Старик подставил под течь банку. Он несколько дней даже не стоял у окна и не выходил на прогулку, потому что банка постоянно наполнялась, и ее приходилось опорожнять. Позвать Хозяина Старик боялся в несколько раз больше, чем услышать от своей юной соседки об очередном преступлении, которое он совершает. Хозяин еле терпел его и если бы увидел прохудившуюся трубу, он бы выбросил его на улицу или «сдал в богадельню». Старик толком не представлял себе, что такое богадельня, но он не хотел туда – Эмилия никогда бы не позволила, чтобы он оставил их дом. На четвертый день Старик насколько обессилел, сидя над банкой, что еле добрел до кровати и рухнул на нее. Проснулся он от страшного стука в дверь. Хозяин орал так, что у Старика помутилось в голове. Вода уже залилась в коридор, и он чувствовал, как в ней мокнут его тапки. В какой-то момент в дверях мелькнуло обеспокоенное лицо его юной соседки, но Старик даже не успел ей что-то объяснить. Целый день его толкали какие-то люди, Хозяин кричал, не переставая, пока, наконец, Старика не привел в себя непривычный гул тишины, последовавшей за хлопнувшей дверью. Он осторожно заглянул в ванную. Старый кусок трубы был брошен на полу, как и остатки от спасительной банки, зато под умывальником сияла свежая сталь. Старик провел по стыку трубы пальцем и не ощутил привычной влаги. Потом он сел на пол и беззвучно заплакал.  

… Вспомнив об этом, Старик замотал головой и побрел в ванную. Да, труба новая, но мало ли что. Проверив, Старик побрел на кухню. Он хотел, было, осторожно открыть кран и наполнить чайник, но остановился. Он научился – если наклонить чайник под определенным углом, то почти не слышно, как течет вода. Но Старик каждый раз откладывал эту процедуру. Хозяин… «Если я услышу, что ты еще хоть раз открыл кран – я выброшу тебя на улицу!» Когда-то этот двухэтажный дом был его и Эмилии. Когда она умерла, Старик продал одну часть. Потом другую. Хорошо, что Эмилия этого не знает – она бы этого не простила. Как-то осенью пришел какой-то господин и предложил выкупить все. Старик мотал головой и не мог произнести ни слова. Наконец, до человека дошло, и он предложил передать ему права на владение домом с непременным условием, что Старик останется здесь пожизненно, и за ним остается эта комната с кухней. Это было их с Эмилией любимое место в доме, его бы Старик не отдал. Увидев, что Старик перестал мотать головой и заулыбался, человек спешно позвал кого-то. Старику дали деньги и заставили что-то подписать. Старик остался жить здесь, а человек стал Хозяином дома. В чайнике совсем на донышке виднелась вода. Старик решил, что и сегодня можно не открывать кран, и поставил чайник на огонь. Вода мгновенно вскипела и задышала на Старика паром. Он оттянул рукав сорочки и осторожно взял чайник с огня. Старик налил кипяток в стакан, поискал чай, но вспомнил, что чай кончился еще на прошлой неделе. Когда сегодня он пойдет на прогулку, то непременно купит его или попросит свою соседку. «Пить чай в такую погоду – преступление!» Нет, пожалуй, он купит его сам. Старик нашел кусок черствого хлеба и стал медленно жевать. «Ты разведешь тут мышей, старый оборванец!» У меня нет мышей, Хозяин, у меня… Старик оставил кипяток на столе и вернулся в комнату. Допью, когда вернусь с прогулки, решил он. С фотографии на столике смотрела Эмилия. Он виновато ей улыбнулся и побрел к окну.  

Окно было мутным, но сквозь него Старик любил смотреть перед собой. Напротив в доме жила супружеская пара. Они часто устраивались в гостиной, но через какое-то время муж неизменно подходил и зло задергивал шторы. Старик знал его – этот мужчина иногда приходил к его юной соседке. Она же совсем девочка... Старик, видя его на лестнице, несколько раз пытался заговорить с ним и объяснить, что так не поступают, что…что…но так ничего не и смог сказать, только разводил руками. Мужчина шарахался от него и, торопливо кивнув, вбегал по лестнице.  

 

 

* * *  

- Я сегодня должна поехать к матери. Ты, конечно, не приедешь.  

- Бог мой, ну сколько можно заводить одну и ту же песню. Она же меня ненавидит.  

- Зато я тебя люблю… Иди ко мне, милый…Подожди! Опять этот Старик в окне! Задерни шторы!  

 

 

* * *  

В доме напротив задернули шторы, но Старик продолжал смотреть в одну точку. Постояв у окна меньше, чем обычно, он засобирался на прогулку. Он осмотрел свой пиджак и остался очень доволен, несмотря на увеличившуюся прореху. Он тщательно закатал рукава сорочки, чтобы они не вылезали из пиджака. Эту привычку он завел с тех пор, как умерла Эмилия и он стал стирать сорочки сам. Он опускал их в воду, несколько раз приподнимал, потом добавлял порошок и оставлял сорочки на несколько минут. Затем тщательно отжимал, споласкивал еще раз – нередко в той же воде, и развешивал на кухне. С течением времени они приобрели какой-то одинаковый оттенок, а рукава перестали отстирываться. И тогда он решил заворачивать грязные места и всегда выходить на прогулку в пиджаке. За это время он приобрел еще одну привычку, вызванную теми же причинами: он, насколько мог, втягивал голову в плечи, чтобы не было видно несвежего воротника. Старик вылил из чайника несколько капель себе на ладонь и провел ею по волосам в трех направлениях. Ладонь осталась влажной, Старик оглядел себя, с трудом нагнулся и провел ладонью по ботинкам. Это ему понравилось, и он решил в дальнейшем не игнорировать вид своей обуви. Видела бы его Эмилия…Он тут же отогнал эту мысль, даже взмахнул рукой перед лицом. Если бы она, хотя раз увидела его в таком виде, она бы ушла от него. Старик втянул голову в плечи и вышел за дверь.  

Внизу было тихо. Он стал неуклюже и поспешно спускаться, чтобы быстрее миновать первый этаж, где жил Хозяин. Оказавшись на улице, Старик долго не мог отдышаться. Кто-то шел ему навстречу, он сунул руку в карман, чтобы скрыть прореху, и стал делать вид, что что-то ищет.  

- Вы что-то забыли?  

Старик увидел свою юную соседку. Он уже приготовился к тому, что, по ее словам, совершает очередное преступление, забывая что-то в такую погоду, но девушка только улыбалась и молча смотрела на него.  

- Вы. Что-то. Потеряли?  

Она спросила медленнее и немного громче. Старик неловко мотнул головой и с опозданием втянул голову в плечи. Девушка еще раз улыбнулась, но уже более натянуто, и обошла его. Старик медленно побрел вдоль улицы, мысленно ругая себя за то, что он не смог как следует поддержать разговор и, конечно, оставил нелестное о себе впечатление  

 

* * *  

"Смешной старик! Беспомощный какой-то… Как он пугается, когда с ним заговоришь… Да… достается ему от Хозяина…Похотливое животное. И он посмел явиться ко мне с дешевым шампанским и своими грязными предложениями: «Я знаю, что к Вам ходит мужчина… Не разыгрывайте из себя невинную девочку!.. Неужели я не могу рассчитывать на Вашу благосклонность?.. Смотрите, я прикрою это логово свиданий в своем доме, если Вы не…» Мерзкий тип. Только и ждет, как бы залезть ко мне в постель и сжить со свету Старика… Но этот тоже хорош – опять забыл закрыть дверь. Не наделал бы беды опять… Может, он еще что-то забыл пога-си-ть, по-ту-ши-ть, за-…Сколько пыли! Боже, как темно! А это кто на фото? Жена, наверно…Так-с… Бог мой, какие пыльные занавески, фу! А… Не может быть…Я и не знала, что отсюда такая…видимость…Только руку протяни…Вы только посмотрите на этого примерного семьянина…Глава семьи, под названием верный муж, помогает своей разодетой супруге застегнуть дорогой кулон… Потом наклоняется и преданно целует ее в шею… Мерзавец! Ненавижу! Не-на-ви-жу!!!"  

 

 

* * *  

Так и не купив чая, Старик возвращался с прогулки. Опираясь о стену, он стал подниматься как можно быстрее. Когда Старик был почти на своем этаже, он услышал, как хлопнула его дверь и мимо, плача, пробежала его юная соседка. Старик качнулся и сполз на ступеньку. Что случилось? Неужели он забыл закрыть кран… Почему она плакала? Да нет же! Какой он нечуткий! Сегодня на прогулке девушка хотела с ним поговорить. И потом, наверно, пришла к нему за советом. Бедная девочка влюблена, а тот, из дома напротив, никогда на ней не женится…. Зачем он пошел за чаем! Надо было сразу вернуться, девушка наверняка ждала его и расстроилась, не застав его дома… Старик вспотел, попытался подняться, но снова рухнул на ступеньку и прислонился к стене. Стена оказалась очень холодной, и Старик почувствовал, как его пронзила дрожь. Он попытался встать и вдруг почувствовал сильный запах сигарет и увидел перед собой лакированные ботинки. Хозяин кричал прямо ему в лицо:  

- Мерзкий старикашка! Что ты тут делаешь?!  

Старик закрылся рукой и только замотал головой. От холодной стены застыла спина, и Старик хотел только отстраниться от нее, чтобы не простуд…  

- Немедленно вставай и проваливай в свою конуру, слышишь?! У меня образцовый дом, а ты тут валяешься на ступеньках! Сегодня же позвоню в богадельню и…  

- Что тут происходит?  

Старик заплакал и сквозь слезы увидел приятеля своей юной соседки. Он стоял на ступеньках и никак не мог пройти. Хозяин расплылся в какой-то грязной улыбке и брезгливо показал на Старика:  

- В последний раз он чуть не затопил весь дом, а теперь напился и улегся у моей двери!  

Старик уже ничего не слышал. Его бил озноб, и он безвольно сползал по стене, заваливаясь на бок. Его подхватили чьи-то руки и повели наверх. Потом он, как сквозь сон, увидел испуганное лицо своей соседки, она поддерживала его с другой стороны. Откуда-то сзади слышалась приглушенная ругань Хозяина. Старика довели до двери, ввели в комнату и опустили на кровать. Его затуманенный взгляд поймал несколько разрозненных предметов знакомой обстановки. Юная соседка и ее приятель постояли над ним еще немного и вышли. Старик остался один.  

 

 

* * *  

- Что произошло?  

- Толком не понял. Поднимаюсь и вижу какую-то жуткую сцену. Часто он в таком состоянии пугает общественность?  

- Хозяин?  

- Да нет, Старик. Он был пьян.  

- Что за глупости, где ему пить-то… Да и на что… Хозяин выкупил у него этот дом за бесценок… Большое спасибо, что Вы решили, наконец, навестить свою старую знакомую.  

- Все, начинается…  

- Как семья? Кулон с брильянтом не потеряли? Я сейчас выгляну в окно и нажалуюсь Вашей жене.  

- Что за бред, остановись… И хватит меня пилить! Ты всегда знала, что я несвободен! И я не могу, когда захочу, даже перейти эту чертову дорогу, чтобы придти к тебе!  

- Не уходи!... Я больше не буду… Прости…Господи, как же я тебя ждала…  

 

 

* * *  

Старик успокоился, но еще долго вздрагивал, потряхивая головой. Он с трудом поднялся, проверил, не потекла ли труба, и тупо направился на кухню. Дрожащими руками он глотнул утренний кипяток и съел маленький кусок хлеба. После этого он почувствовал себя немного лучше, но еще долго вздыхал и охал. Он решил больше никогда не ходить на прогулку, девушке он что-нибудь объяснит. Старик очень не любил спать днем – для него это всегда было признаком нездоровья. Обычно в это время он смотрел в окно, но сейчас почувствовал, что еле сможет доплестись до постели. Он заснул прямо в пиджаке, чего с ним не случалось никогда.  

 

 

* * *  

- Ты уже вернулась?!  

- Да, у мамы сегодня опять какие-то посиделки… А ты…что ты делал в соседнем доме? Я видела тебя из окна…  

- Я?  

- Да…ты только что вышел оттуда….  

- А! Ну да…Я пошел туда, чтобы поговорить с этим привидением в окне…  

- Я так и знала. Надеюсь, ты вел себя не так уж грубо?  

- Да нет.. Всего.. так.. самую малость…Он попросил прощения и обещал больше не пялиться в наши окна…  

- Действительно, его не видно… Ну разве можно так, ты, наверно, напугал его до смерти. Милый мой…глупый маленький мальчишка… Давай все-таки задернем шторы…Вот так.  

 

 

* * *  

Старик проснулся от того, что ему стало холодно. Он огляделся, замер от удивления, но сразу все вспомнил. От долгого лежания в одной позе у него затекла рука и стала безвольно болтаться, когда он ее поднял. Он с трудом стянул пиджак и бросил на стул. Пиджак на минуту задержался на спинке, потом как будто передумал и соскользнул на пол. Старик наклонился поднять его, но у него сильно закружилась голова. Решив не проверять на этот раз трубу в ванной, он направился к тумбочке и выдвинул верхний ящик. Там лежали лекарства в строгом порядке, но он не знал, какое ему принять. Он не болен, нет, эта слабость просто случайна, ей нельзя поддаваться. Старик присел на стул, но через некоторое время его тело стало непривычно ломить, и он переместился на кровать.  

 

* * *  

- Дорогой, да он и правда исчез. Уже несколько дней его не было видно. А сейчас опять кто-то стоял в окне… Но силуэт был не его…Там, кажется, стояла женщина…  

- Ты о чем? Ах, да… Да брось ты циклиться на этом… Пусть себе смотрят на наше … счастье.  

- Ты моя прелесть… Мммм…  

- У нас вылет в 20.00?  

- Да… Уедем, отдохнем от всего… И побудем вдвоем… Только вдвоем…Ты соберешься, пока я отлучусь?  

- Конечно, дорогая, иди… Я все сделаю… я все сделаю…  

 

 

* * *  

Старик приоткрыл глаза и увидел перед собой чье-то лицо. Он зажмурился, пытаясь вернуться в сон, но потом неожиданно резко открыл глаза. Над ним склонилась его юная соседка с непривычно озабоченным лицом. Он испугался, что она спросит его о прогулках, но она только молча рассматривала его.  

- Я давно вас не видела…. Вы… больны?  

Старик замотал головой и попытался встать. У него сильно болела голова, но он заставил себя не думать об этом. Девушка казалась очень смущенной, была очень бледна и все время отводила взгляд. Старик изо всех сил растянул губы в улыбке и указал ей на стул, но она даже не заметила этого. Он решил, что нужно расспросить ее о делах и выяснить, почему она так плохо выглядит. Старик вдруг вспомнил, что в тот злополучный день даже слышал ее плач. Конечно, как и тогда, она пришла за советом, и он должен ей помочь.  

- Здесь слишком душно, нужно проветрить комнату.  

Девушка подошла к окну и, приподнявшись на цыпочки, несколько минут возилась, пытаясь открыть потрескавшуюся форточку. Наконец, ей это удалось, и девушка стала под поток холодного воздуха. Старик хотел ее предупредить о возможности простудиться, но она постояла у окна, потом резко обернулась, что-то проговорила и почти выбежала из комнаты. Старику стало не по себе: опять он ее чем-то огорчил. Он доплелся до окна, держась за все, что попадалось на пути, и попытался закрыть форточку. Его рука беспомощно повисла в воздухе, дотянуться он не смог. Он постоял у окна, держась за занавес, и заковылял к постели. Обреченно опустившись на кровать, он натянул на себя край одеяла.  

 

 

* * *  

- Почему тебя так долго не было?!  

- Ну, маленькая, пойми…Жена и так меня видела в последний раз, когда я выходил от тебя…. Нельзя было мне приходить… и уезжаем мы…в отпуск…  

- Ты знаешь, как я ждала тебя!  

- Я знаю, я все знаю, но послушай... У нас мало времени сейчас…  

- Тебе от меня надо только одно!  

- Это не так…Ты…  

- Так! Я уже не знала, что думать! А ты знаешь, на что я решилась сегодня ради тебя?!  

- На… что?  

- Я больше не могла ждать!… Я пошла к этому Старику, думала, его нет дома… только для того, чтобы посмотреть не тебя из окна, не случилось ли что-нибудь! Я его разбудила, вышло ужасно! Он, конечно, все понял!  

- Какое окно? Прекрати истерику!  

- Пусти! Я смотрела сквозь грязное окно, и ты был таким грязным, и все было таким грязным… Ты как ни в чем ни бывало развалился в кресле, а она… Отпусти меня! Она ласкалась к тебе, как кошка!  

- Я ничего не понимаю!  

- Ты!... ты….  

- Ну все, все… Можно быть такой маленькой и глупенькой?... Каждый раз одна и та же история…Иди ко мне быстрее, у нас мало времени…  

 

 

* * *  

Старик очнулся от того, что его била дрожь. Он еле встал, дотащил до окна стул и попытался взобраться на него. Когда он, наконец, решился выпрямиться, то поспешно схватился за занавеску и неуклюже качнулся, уткнувшись лицом в складки пропыленной материи. Занавеска треснула и начала спадать ему на руки. Она ложилась волнами, Старик аккуратно складывал их у себя на руке. Очутившись, наконец, на полу, он безнадежно потупился, и как можно тверже вышел из комнаты. Голова болела и кружилась, он дрожал, сильно болела спина. За собой Старик механически тащил сорвавшуюся занавеску. За ним на полу оставался светлый след, занавеска сметала скопившуюся пыль, окончательно утрачивая такую категорию, как цвет. Старик добрался до кухни, отыскал спички, зажег газ и долго стоял, держа над синим пламенем руки. Занавеска преданно лежала у его ног. Уже несколько дней он старался подавить удушающий кашель и сейчас согнулся, крупно сотрясаясь всем телом и издавая приглушенные толчкообразные звуки. Ему захотелось лечь, но возвращаться в ледяную комнату было ужасно. Он простудился в тот день, когда сидел на лестнице… Холодная стена… Старик заметил чайник и вспомнил, что давно не пил даже глотка чая. Наверно, поэтому он так ослаб. Старик поднял крышку и увидел, что чайник пуст. Он долго стоял в недоумении и пришел к выводу, что ему нужно открыть кран. Это было абсолютно невозможно: Хозяин услышит шум воды, поднимется и найдет его больным. Тогда больницы или богадельни не миновать. Старик посидел немного на стуле. И тут ему пришла в голову замечательная мысль: сейчас он пойдет к девушке-соседке и попросит наполнить ему чайник! Она мило пригласит его в комнату, попросит посидеть немного и сама расскажет ему обо всех своих неприятностях. Он даст ей хороший совет, и они даже смогут выпить чая. И самое главное, что ему не нужно будет открывать кран! Старик быстро, как мог, доплелся до комнаты. Он вдохнул воздух и сильно закашлял. Пиджак лежал на полу и Старик, шаркая по полу, попал ногой в прореху и чуть не упал. Пиджак разорвался, Старик ахнул, поднял его, но все же решил надеть. Он прижмет к себе чайник и ничего не будет видно. Надо будет поделикатнее попросить девушку закрыть форточку, но как это сделать? Она может обидеться на него и опять ничего не рассказать. Старик почувствовал, что страшно устал. Он взял чайник и, прикасаясь к стене, медленно пошел к ее двери. Он отдышался и постучал. Ему никто не ответил, но были слышны какие-то голоса. Старик постучал еще раз, потом еще, но никто не отозвался. Тогда он тихо толкнул дверь – она оказалась незапертой. Постояв немного на пороге, Старик вошел.  

 

 

* * *  

- Милый… милый мой… Да... Боже! Да пусти!  

- Что? Это еще что такое?  

- Боже! Какой ужас! Как он мог войти?! Почему ты не запер дверь?! Дай… Дай мне халат!  

- Успокойся. Любезнейший, порядочные люди стучат, прежде чем…  

- Что вам здесь надо?! Как вы посмели войту? Кто вам дал право? Зачем я вообще с вами разговаривала, боже! Убирайтесь! Да уходите же! Нет, я больше не могу… я никого не хочу видеть! Убирайтесь все! И ты тоже! Я жду днями…наконец…и тут…ты уедешь сегодня и я буду опять одна…  

- Перестань… Эмми! Да успокойся ты! У нее опять истерика. Сейчас, сейчас… Дайте сюда чайник. Воды… Да он пустой! Ты что, издеваться сюда явился, или подсматривать, черт возьми! Прочь! До чего ты довел ее, старый грязный оборван…  

 

 

* * *  

Старика больно ударила ручка захлопнувшейся двери. Почувствовав под ногами что-то мягкое, он опустился на коврик и закрыл глаза. Очнувшись, он поспешил встать – его могут здесь увидеть, и Хозяин больше не выдержит. Старик доплелся до своей двери. Пустой чайник он опустил на пол и вошел в комнату, почти не чувствуя холода. На стуле сидела Эмилия, его жена Эмилия. Она спросила, купил ли он кофе. Она очень любила кофе, а он вечно забывал покупать его. «Ну конечно, обычная история! Опять забыл! Дождется ли она когда-нибудь от кого-нибудь хоть капли внимания? Сколько можно так жить?!» Старик захотел ей все объяснить, но заглотнул холодный воздух и закашлял. Когда он отдышался, Эмилии нигде не было. Нет, нет, это не бред. Просто он подумал о ней, вот и все. Старик присел на кровать. Она сказала, что у них никогда не будет детей. «Мы можем немедленно разойтись, если хочешь, немедленно! Женись на другой, я тебя не держу!» Эмми… Старик услышал свой голос и испугался. Нет, нет, он сейчас успокоится. Старик встал, но потерял равновесия и упал на кровать. В дверь отчаянно застучали. «Убирайтесь вон! …Дай…Дай мне халат!.....У нас никогда не будет детей!» Эмми… Неожиданно наступила тишина. Никто не стучал. Старик доплелся до прихожей и на всякий случай закрыл дверь за задвижку. «Любезнейший, порядочные люди стучат… Прочь!"…Ничего, ничего… Это пройдет. Он хочет чаю. Он очень хочет чаю. У него никогда не могут завестись мыши, Эмилия бы этого не допустила. Она очень любит кофе. Я сейчас сварю тебе кофе. Я очень люблю тебя. Мне нужна только ты, я не хочу никаких детей. Эмми… Я сейчас поставлю чайник. "Пусти меня! Боже! Что вам здесь нужно?!» Старик схватился за кран. Холодный металл на миг привел его в себя. Нельзя… Хозяин… Кофе для Эмми… я не знал… я бы не пришел… Старик открыл воду. Сейчас… сейчас все будет хорошо… я попрошу прощения…Он схватился за кран и сильно отшатнулся назад… Кран вывернулся, и вода полилась на пол… Эм-м-и…  

 

 

* * *  

- Какой ужас…  

- Ну хватит!  

- Он же все видел! Слышал… Нет, не могу…  

- Да перестань ты, наконец! Выживший из ума старик и вдобавок пьяный. Ваш Хозяин прав: ему здесь не место.  

- Боже! Зачем я пошла к нему сегодня…  

- Куда пошла?  

- Я же тебе говорила... Его окно прямо…  

- Что?! Так это тот самый манекен, который целыми днями пялился в наши окна? Как я раньше не догадался! Это ты? Ты заставляла его шпионить за нами? Мерзкая истеричная девчонка!  

- Что ты..?  

- Это по твоей вине бедный старик простаивал у окна целые сутки? А сейчас что? Явился с докладом? Все, ты мне осточертела. Это конец!  

- Ах так! Сейчас…сейчас я сама приведу его…он нам расскажет, почему ты так засуетился…. Послушаем! Пошли!  

- Ты сошла с ума, куда ты мена тащишь? Эмми, посмотри…  

- Да беги же скорее! Толкай дверь!  

- Заперто, не могу…  

- Умоляю, сделай что-нибудь, сейчас все зальет!  

- Помоги! Еще!... Сколько воды!... Распахни дверь, пусть вытечет на лестницу. А где Старик? Эй? Я закрою кран…Не… не иди сюда…  

- Он..?  

- Да…. не смотри…  

- Какой ужас…  

- Старик?  

- Нет.. То есть да.. То есть… Хозяин все время твердил, что он затопит дом… Старику повезло: на этот раз он был его убил. А…знаешь… я бы тоже не смогла больше смотреть ему глаза… После…всего… Так лучше… Для всех…  

- Прекрати… Давай посмотрим, откуда так дует. Как холодно! А это кто? Жена? Немного старомодна, но чем-то похожа на тебя, посмотри только!.. «Эмили…» Тоже Эмилия!  

- Боже мой!  

- А это наблюдательный пункт, стало быть? Советую отойти от окна, оттуда ведь тоже все видно.  

 

 

* * *  

Он опять пошел к ней. Не знаю, кто ей этот Старик… Может, отец. Стоял и смотрел часами в наши окна. А это вот она… я узнаю ее длинные светлые волоса…снова мелькнула… Разговаривает с кем-то в глубине комнаты… Может, со Стариком… А может… Ничего, я увезу его сегодня отсюда. А когда мы вернемся, мы переедем…Обязательно… Надеюсь, к 20.00 он не опоздает…"  

 

 

* * *  

- Когда ты придешь снова?  

- Скоро…Очень скоро…  

- Я буду ждать. Ты вернешься, и все будет по-прежнему. Как хорошо, что мы живы, правда? Умереть в такую погоду – преступление… 

Старик. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

2007-02-28 16:14
Афоризм / Тесленко Татьяна Андреевна (Michiru)

Сила человека в возможности проявить слабость, не имеющий таковой слаб вдвойне. 

Афоризм / Тесленко Татьяна Андреевна (Michiru)

2007-02-26 17:17
Море – женского рода. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

Вечернее море было страшным. Эта мысль немного не понравилась ему, но отвлечься от нее было невозможно. Казалось, что сейчас, когда еще не совсем темно, но вечер клонится к ночи, это огромное и живое пространство проявит себя и покажет всю свою силу. Он представил себе, что будет, если этот блестящий колышущийся горизонт расположить вертикально – и зажмурился. Он очень любил море и очень боялся его. Этот страх придавал остроты ощущениям, и его неизменно тянуло к этой беспредельной стихии. Но он знал: если она когда-нибудь по-настоящему рассвирепеет – не спасется никто.  

Он побрел вдоль пляжа, как в тумане. Идти в туфлях было очень неудобно, тем более что они давно промокли. На песке отпечатывались его следы, на которые тут же набегала волна. Он оглянулся на это и подумал, что не сделал в свой жизни ничего путного. Его след так же мгновенно затянет, как этот отпечаток ботинка. Остановившись, он разулся. По берегу были рассыпаны разрозненные тела, которые не обращали на него никакого внимания. Не видеть, никого не видеть. Только он и море – единственное, что его пока не разочаровало. Он хотел побыть с морем наедине. Он не мог понять, что за удовольствие валяться тут на полотенце бок о бок с какими-то людьми, слышать бессвязные разговоры и отмахиваться от песка, летящего на тебя из-под чьих-то грязных шлепанцев.  

Уткнувшись в самый конец пляжа, он, наконец, остановился. «Купаться строго запрещено! Опасно для жизни!». Ржавая жестяная табличка навязчиво грохотала от ветра. Купаться – опасно для жизни… Жить – вот что смертельно опасно для жизни. Он бросил на табличку презрительный взгляд. Он ни для того пришел сюда, чтобы наткнуться на еще один человеческий запрет. Сплошные запреты. Прочь, все прочь. Только он и эта манящая стихия. Сегодня она его поймет, как никогда. Она просто обязана принять его и успокоить.  

…Видимо, здесь когда-то была пристань, но сейчас из воды высились только ее одинокие деревянные опоры разной высоты. Говорили, что прошлым летом тут затонул прогулочный катер, налетев на какие-то цепи. Деревянные опоры были не очень далеко от берега, и он решил обследовать их. Он разделся, громко выдохнул и вошел по колено в воду. Воздух и море были какими-то фиолетовыми. Холодно. Теперь можно осознать, где он находится и что происходит. Он зачерпнул рукой воду и плеснул в лицо, потом по-детски похлопал рукой по поверхности воды. Он боязливо крикнул, потом громче. Неожиданно придя в столь забытое хорошее настроение, он оттолкнулся от дна и поплыл. Вода попадала ему в глаза, мочила волосы, но он улыбался. Только сейчас он заметил на руке часы, и ему пришлось вернуться. Неловко и косолапо добежав до своей одежды, он бросил на нее часы и уже медленнее пошел обратно. В какой-то момент что-то зацепило его взгляд в море. Но он не успел осознать, что именно, и бросился в воду. Плывя, он опустил голову и зажмурился. Когда-то в детстве, мальчишкой, он прыгнул в море с волнореза и открыл глаза. Мутная грязно-зеленая отталкивающая бездна настолько его испугала, что он еще много лет не мог заставить себя забыть тот кошмар.  

Он поплыл, видя перед собой только одну цель – деревянные тумбы развалившейся пристани. Это были единственные минуты за несколько месяцев, когда он почти ни о чем не думал. Он видел свои руки, исчезающие и появляющиеся из воды через равные промежутки времени, слышал свое дыхание и улыбался. Он начал немного уставать, когда был уже в нескольких метрах от цели. Ухватившись, наконец, за липкий уродливый обрубок, казавшийся таким привлекательным с берега, он по-дружески похлопал его по поверхности. «Ничего, старик, внешность, – это не главное», – сказал он ему. С удивлением, услышав свой собственный смех, он вдруг почувствовал, что сейчас необъяснимо счастлив.  

Он начал плавать от одной деревянной тумбы к другой. Подплыв к одной, он больно ударился ногой обо что-то тяжелое и железное. Он опустил руку в воду и погладил ушибленное место. Нога нащупала какую-то опору и осторожно встала на нее. Цепь. Так вот она, губительница. Он попытался рассмотреть, куда и откуда она идет, но не сумел, и решил, что она, наверно, просто идет от одной опоры к другой. Что ж, можно прогуляться. Пока не отпуская деревянную тумбу, он осторожно начал шарить ногой под водой. Да, цепь определенно шла к другой стойке. Он попытался отпустить руки и пройтись по цепи, как эквилибрист, но рухнул в воду и лихорадочно поплыл вперед. Следующая тумба была почти черной от долгого пребывания в воде, и он решил вскарабкаться на нее, заранее проверив на прочность. Он поводил ногой и не нащупал цепь – значит, сюда она не доходила. Брезгливо очистив поверхность столба от темной слизи, он оперся на руки и подтянулся. Руки соскользнули, и он с пугающей скоростью соскользнул в воду, уйдя куда-то далеко вниз. Ноги неприятно обволакивало что-то невидимое. Эта вода давно не знала человека, поэтому стала такой прилипчивой и бесформенно мягкой. Он попытался взобраться снова, но почувствовал свои ноги в какой-то сети. Он дернулся и выругался. Черный обрубок невозмутимо торчал перед глазами. Держась за него одной рукой, он лихорадочно срывал с себя какие-то скользкие нити. Леска. Эти бездельники рыбаки бросили тут свои порванные сети. Волны подбрасывали его в разные стороны и мешали. Когда он вытащил одну ногу, то облегченно выдохнул. Вторая нога прочно погрузилась в какой-то лабиринт, но он решил передохнуть, прежде чем заняться ею.  

Он попытался рассмеяться. Какое ребячество. Он прислонился щекой к деревянной тумбе. На какое-то время он успокоился. Долгое время он бессмысленно качался на волнах, время от времени дергая ногой. Он сильнее оперся о свою опору и решил собраться с мыслями. Вдруг что-то противно стукнулось об его ногу. Потом снова. Он застыл, пытаясь определить, что это было. Когда по его ноге снова скользнуло что-то холодное, он вскрикнул. Рыбы. Он опустил руку в воду и начал изо всех сил разрезать эту упругую стихию. На несколько минут это омерзительное битье о ноги прекратилось.  

…Он болтался посреди водной движущейся массы, все больше раздражаясь от набегающих волн. Они приподнимали его, что неизбежно сопровождалось резкой болью от вонзающейся в ногу лески. Надо выбираться. Во что бы то ни стало. Надо нырнуть и в воде попытаться освободиться от лески. Открыть глаза в воде он не мог – ужас детского впечатления и так с каждой минутой становился все отчетливее. Неожиданно волна подбросила его и больно стукнула головой о деревянный столб. Такая несправедливость ошеломила его. Он ударил деревянный обрубок ладонью и плюнул на него. Вода тут же смыла позор со своего подопечного и в отместку залилась ему в уши. Конечно. Это он был тут чужой. Все остальные тут свои. Ветер усиливался.  

Некоторое время он шарил рукой по ноге, пытаясь нащупать конец проклятой лески. Он попытался сделать это двумя руками, но только наглотался воды. Как только он выберется отсюда, он никогда и ни за что больше сюда не вернется. Будь она проклята, эта гнилая пристань. И это проклятое море. От воды его уже тошнило. Он отплевывался, но она была везде, повсюду, она не давала ему покоя. Он скрипнул зубами и нервно ушел под воду. Он дергал прочную леску до тех пор, пока не почувствовал, что задыхается. Отдышавшись, он с болью и остервенением начал тянуть ногу на себя, отводить в сторону – все равно, лишь бы не успеть, до конца осознать происшедшее. Он устал. Нужен кто-то еще. Обязательно. Неожиданно его осенило: он развернулся в воде и напряженно стал всматриваться в пляж. О людях он, как всегда, вспомнил в последнюю очередь. Но там уже давно никого не было, да никто все равно и не услышал бы – он слишком далеко забрел. Люди мстили ему за равнодушие и самоустраненность. Но за что же мстило ему море? Нет. Он не утонет. Он не хочет! Утопленники долго еще глотают воду и все видят и осознают – он уверен в этом. Потом они раздуваются, как шар – нет, ни за что! Надо высвободиться. Или хотя бы продержаться. До рассвета. Сколько еще? Зачем он отстегнул часы? Зачем потом вернулся сюда? Чья-то невидимая сила вернула его на берег, а он ею пренебрег. Никаких вторых попыток – как он мог это забыть.  

…Стало совсем темно. Он был уверен, что уже далеко за полночь. Но он ошибался, было не позднее 10-ти. Волны стали качать его все сильнее. Он с каждой минутой чувствовал, как холод проникает во все уголки его тела и уже не дает ему внятно говорить. Это было сейчас совершенно лишнее, но сам факт, что он не может нормально произносить слова, очень его обеспокоил. Когда завтра на пляж придут люди, он не сможет даже закричать. Надо будет сильно замахать руками. Он показал себе, как. Сильнее. Они поймут. В горе они понимают моментально, в радости – презрительно наблюдают. Сволочи.  

…Силы по капле покидали его и утекали в бездну. Сколько прошло часов? Вода укачивала все настойчивее. Ему вдруг захотелось выпустить эту воду, как в ванной. Наверняка, у моря тоже есть свой клапан, и если его дернуть, вся эта вода стечет в большую воронку и исчезнет. А, может, эта леска и ведет к той самой затычке? Сейчас он дернет, что есть силы, и выпустит море. Взвыв, он дернул ногу. Вода вытечет, непременно. Но тут он представил, какая страшная эта картина – открывшееся морское дно. Наверняка, там многометровый слой отвратительного ила, истлевающие рыбы, странные пугающие предметы и тот самый катер, который тут затонул. Море обмелеет, и он соскользнет по тумбе прямо на его обломки или захлебнется в слое ила. От ужаса он сжался и перестал дергаться. Нет, лучше так. Лучше море. Он не хочет этого дна.  

…Он прижался к деревянной стойке всем телом, сильно обхватив ее, как дорогую игрушку, и почувствовал, как холод пронзил его. Его била дикая дрожь. Хорошо, что уплыли рыбы. Он заставил себя думать о пустяках, но таковых вокруг не оказалось. Тут все имело свою силу, способную убить его. Он уже чисто по привычке попытался высвободиться. Он замерзнет здесь. Или захлебнется. Только не это. Когда очередная волна накрыла его с головой, он открыл глаза с уже оформившимся решением. В лицо дул ветер. От каждого прикосновения воды хотелось умереть. Но только не от нее! Пусть на берегу ему тут же отсекут голову, но только не это. Он поднес к губам руку и зажал ее зубами. Когда он с силой сомкнул их, то почувствовал минутное облегчение. Боль заставила его кровь бежать быстрее. На миг его бросило в жар. Так хорошо. Он решил. Так делают почти все животные. Попав в капкан, от ненависти к человеку и своей судьбе они кромсают себя. Он решил. Он перекусит свою ногу. Он отшвырнет ее от себя. Будет много крови, но он согреется. Он уже ясно знал, что нужно делать. Он готов на все. Будет ужасная боль, и сделать это с одной попытки не получится, но он выберется отсюда и отомстит морю. Пока не знает, как, но отомстит. Непременно. Он будет кричать, но никто не услышит. Это хорошо. Теперь нужно выбрать позу. Он отстранился от деревянной тумбы и стал медленно просовывать ногу в пространстве между руками и своей единственной опорой. Колено было ему не нужно. Зачем вообще оно человеку, такое большое и неуклюжее? Он попытался вытащить ногу и приспособить ее к казни, но тут же соскользнул в воду. С остервенелым упорством он повторял это много раз, но каждый раз оказывался с головой в воде. Внезапно он осознал, что делает, и с ужасом понял, что теряет разум.  

…Он покорно качался на волнах, отдавая свое тело воде. Что она хочет от него? Он подумал, что море непременно дольно быть женского рода. Не среднего. Он займется этим, когда выберется отсюда. Какое же это бесполое «оно»? Нет. Это женщина. Впервые за столько времени он вспомнил о ней без горечи. Она была такая же, как это море: красивая, пугающая и ласковая невпопад. Сейчас она далеко, по ту сторону этого моря. И ему до нее уже не доплыть. Он всмотрелся куда-то за горизонт, и его посетила шальная мысль, а не попробовать ли? Сколько суток надо плыть? Опасно для жизни… Он вспомнил ржавую табличку на берегу. Так вот в чем дело. Женщины-убийцы. Она убила его душу, вода убьет его самого. Они сговорились. Они заодно. Он посмотрел на коварно улыбающееся и усыпляющее бдительность море. Оно бесстыдно обволакивает его, эти ласки были невыносимы. И тут он внезапно почувствовал, как мелко затрясся. Он ненавидел сейчас свои слезы, потому что они были из той же стихии и уходили в нее. Они текли по щекам, и море брало их у него. Когда он успокоился, ему показалось, что у него пропал вес.  

…Он качался пустой и бессмысленный, как эти гнилые столбы. Он пуст. Он исчерпал себя. Он открыл во всю ширь рот и выбрал случайный звук. Он тянул его так долго, как только мог. Потом еще один. Никто его не слышал. Никого нет. Он почувствовал приближение рвоты и мучился еще несколько минут, прежде чем из него вытекла какая-то жидкость. Море возьмет все, даже этот отработанный шлак. Оно выжмет его до последней капли. Когда волна сильно ударила его в живот, он снова вытолкнул из себя весь свой ужас. Он шарил в темноте по холодной глади и брезгливо отгонял от себя остатки рвоты. Он пугающе оседал в водяной мрак. Он почувствовал, что теряет сознание и не в силах пошевелиться. Ему надо немного отдохнуть. Он отпустил тумбу, лег на спину и закрыл глаза. Он качался, как буек, прикованный цепью. Где-то из глубины сознания всплыло слово «конец», как в кинофильмах, но он отрицательно покачал головой. Вода залилась в уши. Он молчал.  

Сначала ему показалось, что это опять какая-то рыба. Он очнулся. По ногам пробегала колющая дрожь. Она делалась все сильнее и жестче. Он, что есть силы, ухватился за черную деревянную опору и вонзил в нее пальцы. Он уже ничего не слышал. Через некоторое время он захотел пошевелить ногами и не смог. Они отказали.  

…Ноги висели, как две деревяшки. Их шевелило течением, и они полностью подчинялись уже ему. Вода забрала все. Она добралась и до его тела. Если она отнимет руки – он останется ни с чем. Они не должны замерзнуть. Он начал аккуратно выпускать из себя весь оставшийся теплый воздух на пальцы. Он бережно дул на них. Руки то и дело соскальзывали, но пытался удержать их зубами за кожу. Ноги-деревяшки очень мешали ему. Они болтались во все стороны. Когда руки стали медленно и предательски сползать по столбу, он закричал. Он умолял их держаться, он остервенело кричал и ругал их, но они все сползали и сползали.  

…Последнее, что он видел, – это себя мальчишкой, прыгнувшим в мутную воду и открывшим глаза.  

 

Море – женского рода. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

2007-02-21 09:48
Грезы Модэ / Пасечник Владислав Витальевич (Vlad)

Было лето, вокруг шумели степи.  

Сквозь полог шатра сочился ночной воздух, сдобренный пряным луговым духом. Словно зверек, Модэ свернулся калачиком, на войлочном лежаке. Снаружи доносился бешенный треск степных сверчков, да еще ветер шумел высокой травой, здесь же в густом пыльном сумраке было тихо.  

Модэ вспоминалось, как несколько дней назад его, связанного, униженного привезли в курень юеджей, и бросили в этот шатер, наедине с позором, как опутали кожаные ремни его тощие лодыжки, как страшный русоволосый богатырь, поигрывая дубинкой, подошел к нему и….  

В ноге еще тлела боль, а в глотке тупым безразличием застряла тошнота. Время от времени на Модэ накатывала нега, приходили странные грезы: вот Модэ утопает в темном, солоноватом, словно кумыс омуте, его шерстяные одежды пропитываются насквозь, и увлекают его на дно. А вот он стоит на вершине кургана, воткнув в землю громадный меч. По долу струится вода, касаясь земли, она превращается в белогривый поток, и мчится вниз, срывая черную кровяную коросту.  

- Ты почему не стрелял? – слышит Модэ собственный голос, и следом раздается сырой, сытый звук – хряп!  

- Сучий выродок! Почему не стрелял?  

- Хряп! – это меч дробит позвонки.  

Последние несколько дней он не ел, хоть и знал, что его не могут отравить – юэджии задушат его, или сломают хребет. Просто он не желал ни есть, ни дышать. Впрочем, дышать приходилось, и Модэ снова и снова впускал в свое отбитое нутро воздух, с тем, чтобы спустя мгновение с хрипом выпустить его наружу.  

В своих мечтах он снова и снова убивал отца – каждый раз придумывая для него новую казнь. Одна из них нравилась Модэ больше остальных: на охоте он выпускает в сторону отца стрелу, и все, повинуясь его приказу, стреляют туда же.  

Ох, были бы у него силы….  

Владыка Туман никогда его не любил – ставил ему в пример младшего брата – Архона. Лучших своих жеребцов он отдавал не Модэ, а Архону, ему, младшему своему сыну он доверял больше всего….  

Когда, в нарушение всякого порядка, Владыка Туман отдал юэджиям в плен своего старшего сына, стало ясно, что он хочет погубить его. Он убрал Модэ самым надежным способом – передал узды его смерти в руки врагам.  

Теперь оставалось только ждать, когда хунны снова погрызутся с юэджиями, и тогда….  

Тогда… нет…. теперь… что-то уже случилось.  

Со двора доносились голоса. Кто-то приближался, наматывая на кулак удавку. Шел, мягко ступая по траве. Огромный, страшный русоволосый палач, тот, кто искалечил Модэ…. Перемирие закончилось. Пришло время убивать пленников.  

«Пришло время жить!» – промелькнуло в голове Модэ. Он еще не успел осознать, распробовать эту мысль, когда полог шатра откинулся, и, переступив порог, Смерть вошла в юрту.  

- Твой отец напал на наши кочевья! – порычала она голосом юэджийского батыра.  

Модэ, казалось, его не слышал – он так и лежал, уткнувшись лицом в ладони.  

- Повернись… – велел палач – повернись, и посмотри на меня….  

Модэ повернулся – слишком быстро, чтобы юэджи успел что-либо понять. Ни удар, не проклятья не остановили его. На несколько страшных мгновений Модэ потерялся в переплетении рук и ног, но вот, конопляная удавка обвила шею палача, пониже кадыка, выдавливая воздух сквозь стиснутые зубы.  

И когда юэджи уже был трупом, уже обмяк бесполезной рыхлой грудой, Модэ не отпускал удавки, вдавливая конопляный жгут в ставшую вдруг такой податливой плоть.  

На поясе юэджия висел чекан. Теперь он принадлежал Модэ.  

Юноша крался в темноте, среди островерхих шатров. С полуночи продул горный ветер. Вокруг раздавался чужеродный говор, но Модэ не слышал – кровь тяжело ухала в его висках, под черепом искрами метались мысли….  

Рядом раздался лошадиный храп. Пахло костровой гарью и коноплей. Модэ осторожно выглянул из-за юрты. Всполохи костра освещали бородатые лица юэджей. Чуть в стороне топтались стреноженные кони.  

Модэ почти полз по земле. Холод стискивал его грудь,сердце билось о ребра воспаленным кровяным комком .  

- Кхе-хе! – закашлялся один из юджей, ощерив маслянистое лицо.  

Модэ, задыхаясь, припал к земле. До лошадей оставалось совсем немного, нор у него не было уже сил. Кровавый бред снова стоял перед глазами, изувеченное тело наливалось болью….  

«Нет, отец… тебе меня не убить. Я – царь…».  

Острым кайлом, Модэ разрезал бечеву у коня на ногах. Потом было забытье – он как-то вскарабкался на коня и поехал…. Теперь он держал свою смерть за узды, и степь проносилась под ним темной травяной шкурой….  

Белогривая пена взрывает кровяную корку…..  

Что это? Стрелы? Почему они так громко свистят? Как пастушьи дудки….  

А когда все было позади, а на востоке багровела солнечная свита, на самом краю степи обожженными ребрами поднялась березовая роща. Здесь Модэ остановил коня, и грузно рухнул на траву и забылся самым крепким сном, на который только способен будущий отцеубийца.  

И снова грезилось ему: будто на веточку сели две птички – одна с багровыми перышками, а другая с серебристыми, похожими на березовые листочки.  

- Чивык! Чивык! Фьють! А что это за мальчик? – спросила одна, багровая.  

- Фьють! Чивык! Чивык! Это Моодэ. Он едет убивать отца, и родных!  

- Лучше бы он умер! Чивык!  

- Умер! Умер! Чивык!  

И серебряная птичка превратилась в стрелу, и вонзилась в грудь багровой, которая стала Туманом…. А потом все исчезло – багровая мечта, серый простор, сизые клыки гор вдали.  

Модэ засыпал, по-детски положив ладони под голову. Было лето, вокруг шумели степи.  

 

Грезы Модэ / Пасечник Владислав Витальевич (Vlad)

2007-02-20 12:41
День начался. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

Этот день начался еще с ночи. Опять это ненавистное осознание действительности… Почему-то утром даже привычные ощущения всегда кажутся острее, негативнее и главное – безысходнее, чем обычно. Каждый раз кажется, что снова надо начинать жизнь сначала – но после очередного раза на эти «начинания» сил остается все меньше… А «начинать жизнь сначала» нередко означает для Морис лишь одно: зализывание вновь открывшихся ран и ретуширование вчерашних ошибок. Особенно сложно, если это ошибки связаны еще с кем-то, которых потом приходится, как минимум, избегать. Причем еще вчера Морис все кажется логичным или, по крайней мере, надежно защищенным словами «А в чем, собственно дело? Я могу делать все, что захочу …». Но с первыми проблесками утра и разума все это начинает выглядеть как дешевый бред, который не убеждает даже ее саму. Морис подошла к зеркалу и с опаской посмотрела на себя. Зеркало привычно спросило: «И что, это именно то, что тебе было нужно?» Как она ненавидела этот всегдашний утренний вопрос, ненавидела больше всех остальных. Лучше бы ее спросили: «И что – ты предпочла бы сегодня вообще не проснуться?» На это у нее как раз всегда был ответ… Морис, да что с тобой, как ты могла вчера… Господи, дайте мне маркер, которым можно будет жирно перечеркнуть вчерашнюю ночь? Эприл… Пусть продолжает встречаться с этим чурбаном Роджером. Морис, ну зачем все это было надо? Не хватало заиметь в любовницах служанку! Боже, и что она могла ей наплести вчера ночью – наверняка, Эприл все помнит. А что касается садовника, все уже решено – она его уволит к концу недели, в пятницу. Она уберет его отсюда, но, конечно, не ради Эприл. Даже вчера Эприл умудрилась с ним переспать, почти сразу после ее ухода…Морис еще не спала, когда услышала внизу лай Джоша и вскрик садовника – значит, утром он опять был в ее комнате… Что ж, для отношений с Эприл… какие еще могут быть отношения, боже мой... Для дальнейшего поведения с Эприл – да, именно так, «поведения с Эприл» – это, конечно, все упрощает, но Роджер сам по себе… Этот его всегдашний мерзкий оскал, понимающее открывание ворот среди ночи и выполнение «личных поручений»… И, кстати, давно надо сменить код на сейфе… Роджер перестал ей нравится еще с того дня, когда украл ее бутылку… потом правда, вернул ее а место, но оставил в гостиной – а она никогда не спускает туда выпивку… Ну, это дело прошлое, хотя с ним давно надо разобраться, тем более – сейчас… В пятницу он получит расчет, пусть пока останутся Эприл и она … Морис, конечно, подыщет бедной девочке очередного любовника-садовника, если они ей так нужны, но какое-то время они будут вдвоем… Морис показала головой на собственные мысли… Зачем Эприл вчера, именно вчера, снова впустила его?… Значит, для нее эта ночь была не более, чем забавным приключением – надеюсь, она хоть додумалась не рассказывать обо всем своему любовнику? Черт побери! А тогда что значат все эти сегодняшние ожидающие взгляды?... Да, Эприл, в сущности, имеет на них право, если только она не восприняла это как очередной каприз отчаявшейся хозяйки… Она зашла к ней утром, как заходила обычно … Пришла уставшая после бессонной ночи, и какая-то другая… Эприл хотела что-то сказать, но Морис взглядом остановила ее – как она ненавидит любые утренние разговоры, и особенно эти, после ночи в первый раз. Не сегодня, пока им не о чем говорить… Когда придет время, Морис скажет все сама… Эприл все возится у стола и не уходит… Что она хочет показать этим? Ну да, да, они занимались вчера любовью, но Морис сейчас не намерена это обсуждать! А эта покорность, надеюсь, не завуалированная жалость, а лишь растерянность служанки, которая уже знает, какая она бывает, когда…. когда ей хорошо? Морис на миг отвела глаза, хотя Эприл даже не смотрела на нее сейчас. И что она нарядилась? Неужели думает, что Морис еще хоть раз приблизит ее к себе так, как прошлой ночью? Морис сжала губы, боясь признаться самой себе, что уже сейчас видит, как наяву, день, когда снова постучится к Эприл. И день этот придет очень скоро. Но до этого надо уволить Роджера… Непременно уволить – если он застанет их, это будет конец Морис. Господи, как же надоело начинать жизнь сначала… И как же ее начинать, если есть столько свидетелей из жизни прежней…  

 

Этот день начался еще с ночи. Утром Эприл, наконец, выпроводила Роджера, и попыталась осознать, что же произошло. Молодой садовник через день, как по часам, заходил к ней и непременно под утро, и Эприл не сказала бы, что была ему не рада… Только вот Джош, их собака… Сначала Джош ночевал во дворе, но Эприл стало жаль его, скулившего долгими зимними вечерами, и она попросила у Морис разрешения брать его на ночь к себе. Джош ненавидел Роджера и во время их любовных утех (о которых, конечно же, даже не подозревала хозяйка) молча сидел у постели и ждал. Главное, чтобы Морис ничего не слышала. Особенно сегодня… Морис…Эприл сжалась, удивляясь собственным эмоциям, и легла на постель, вспоминая прошлую ночь. Уже было часа два, когда приехала хозяйка. Эприл давно привыкла к ее поздним возвращениям, но сегодня Морис не поднялась к себе, а постучалась к ней. Джош сначала бросился с лаем к двери, думая, что это Роджер, но потом завилял хвостом и отошел, пропуская ночную гостью. Морис села на постель и попросила Эприл принести мартини из ее бара со второго этажа. Более часа они пили мартини и разговаривали – наверно, впервые за этот год, что Эприл работает в этом доме. Эприл была так напряжена, что прослушала добрую половину из того, что ей тихо рассказывала Морис. Она даже боялась пошевелиться, потому что всегда испытывала благоговейный ужас перед этой женщиной. Не потому, что она ее боялась, а потому что подспудно восхищалась ею, что бы ей не плел про нее Роджер, и что бы не знала о ней сама Эприл. Морис говорила, не переставая, но Эприл лишь вслушивалась в столь непривычные интонации ее голоса, но если бы ее спросили, о чем был монолог Морис, Эприл не смогла бы вспомнить ничего конкретного. Джоша тоже укачал голос хозяйки, и он уютно устроился на ее туфлях, небрежно снятых у кровати. Наконец, Морис поднялась, но качнулась – и чуть не наступила на Джоша. Эприл мгновенно бросилась к ней, схватила ее за талию и удержала. Джош даже не отреагировал, просто тихо отполз, и они засмеялись. Они с Морис так и остались стоять, обнявшись, и через минуту Эприл почувствовала вкус незнакомых губ. Сначала они просто целовались в какой-то нелепой позе – Морис стояла одной ногой на туфлях, Эприл ее излишне крепко держала за талию. Эприл сама не поняла, как они оказались на ее постели – к своему удивлению, она даже вспомнила, что, кажется, сама, первая, увлекла туда Морис… У нее никогда не было опыта столь близкого общения с женщиной, и физиологически ее всегда устраивало общение с Роджером и ему подобными в других домах, где она служила. Телом Эприл была сейчас настолько скована, что, по сути, ничего, кроме щемящего желания где-то внизу живота, не почувствовала, но почти инстинктивно сделала все, что от нее ждала Морис. Когда Морис ушла, уже почти под утро, попросив не будить ее до 12-ти, Эприл осталась сама с собой. Она прислушивалась к шагам Морис наверху и мучительно хотела к ней, туда, наверх. Зачем – она и сама не понимала. Непознанные эмоции и мысли вдруг стали выстраиваться у нее в какой-то четкий ряд, но в этот момент в дверь настойчиво заколотили. Она резко села на кровати и быстро повернула подушку, пропахшую Морис, обратной стороной. Только не сегодня! Но Роджер колотил, не переставая, и она впустила его, боясь, что на его стуки Морис может спуститься. Джош зарычал, и Эприл резко шикнула не него. Роджер увидел на столе пустую бутылку мартини, застыл в недоумении – но ничего не сказал. Через несколько минут они уже предавались любви, как обычно. С ним Эприл могла не комплексовать и дала волю своим сдерживаемым последние часы эмоциям. Она зажимала рот ему и кусала свои губы, потому что именно сегодня Морис не должна была ничего услышать … Позже, лежа рядом с потным Роджером, Эприл вдруг поймала себя на непривычном чувстве измены – но решила отложить осознание этого чувства на потом. Она не успела додумать свои мысли, потому что когда Роджер спустил ноги с постели, Джош бросился на него и схватил за лодыжку. Роджер взвыл и начал оттаскивать собаку, что есть силы. Но Джош, казалось, вцепился в него мертвой хваткой, и когда его, наконец, оттащили, на ноге Роджера зияла кровоточащая рана. Роджер ругался и плевал в направлении Джоша, рычащего, но уже надежно забившегося под кровать. Наконец, он ушел, Эприл хотела, было, разобраться с Джошом, но передумала – у нее появились новые мысли, с которыми она захотела остаться наедине. Она не знала, к чему именно приведут ее они, но знала, одно: к Морис с сегодняшнего дня она больше не сможет относиться просто, как к хозяйке… Она закрыла глаза и вспомнила ее губы. Воровато, как будто за ней кто-то наблюдал, она развернула подушку и уткнулась в нее лицом. Она, наверно, все сделала не так, как надо, и Морис почувствовала это. Как было глупо так скованно себя вести, ведь она давно знала, что Морис намного опытнее ее в этих вопросах. Конечно, она больше никогда к ней не придет… Но сегодняшняя ночь… Несмотря на то, что Роджер только что ушел, и Эприл было с ним хорошо, как никогда, она снова почувствовала дикое желание. Вдыхая запах Морис, она почувствовала, как ее рука скользит куда-то вниз. Впервые в пиковую секунду она выдохнула имя женщины, и когда все закончилось, ей стало ужасно стыдно. Она прятала лицо даже от себя самой, но, как назло, в этот момент из-под кровати выполз Джош. Она была уверена, что Джош все понял, и стала наскоро переодеваться и готовить Морис завтрак. Собравшись с мыслями впервые за последние часы, Эприл вдруг решила, что надо забыть все, как можно скорее, и вернуться к своей прежней, пусть скучноватой, но такой понятной жизни. А если не получится, просто попросить у Морис расчет – ведь она сама больше не захочет ее постоянно видеть. Кто она для нее? Служанка, которая скрасила еще один бессмысленный день ее существование… Но как могла она, Эприл, представлять Морис и…? Краска стыда снова накрыла ее. Нет, эти чувства не для нее. Они очень сильные, непреодолимо влекущие – но Эприл не желает в них погрязнуть. Роджер тоже давно хотел уйти от Морис, они уедут вместе. Да, непременно вместе. Роджер спасет ее от Морис. Точнее, от собственных же чувств, и все станет, как прежде. Эприл понесла поднос на второй этаж с единственным созревшим решением – сегодня будет последний день, который она проводит в доме Морис.  

 

Этот день начался еще с ночи. Морис опять приехала ни свет ни заря, но сегодня накричала на него, что никогда не бывало раньше. Роджер уже давно работал у нее еще и сторожем, открывающим ворота посреди ночи. Только он знал, с кем она и какие глупости она болтает, возвращаясь с очередной пьяной вечеринке. И как бродит ночами по саду с бутылкой мартини в руках. Иногда она привозила кого-то на ночь… На этой мысли Роджер оскалился. Она даже приезжает с мужчинами и оставляет их на ночь. Роджер многое бы отдал, чтобы одним глазом посмотреть, чем они там занимаются. Неужели сексом? Ведь как-то Роджер видел ее в окне совершенно обнаженной, когда она вернулась с каким-то типом… Хотя по тому, что последнее время она почти никогда не возвращается с одним и тем же человеком, он понял, что у нее далеко не все ладно… По его личному, роджеровскому мнению, у Морис вообще давние и очень глубокие проблемы. Что-то у нее то ли с головой, то ли еще… с чем-то. Роджер рассмеялся на свой неприличный жест и пошел умываться. Вернувшись от Эприл, он наскоро успел выпить кофе и занялся раной. Проклятая псина! Роджер задрав штанину, и громко вскрикнул, плеснув на рану виски из бутылки, которую он как-то подобрал в саду после ночных бдений Морис. Мерзкое животное – разрушило все его планы! Прихрамывая, Роджер пошел в сад. В окне дома мелькнула Эприл. Он похотливо улыбнулся – еще одна причина, которая до сих пор держит его здесь. Она бывает очень жаркой по утрам, когда он, спешно выпрыгнув из своей постели, спешит к ней, даже не натянув брюк. Как ни искал, сегодня утром он нигде не нашел брошенной бутылки – и это было объяснимо: злополучный мартини он утром видел на столе у Эприл. Надо же было настолько опуститься, чтобы явиться пьяной к прислуге и всю ночь рассказывать ей про свою жизнь. Хорошо хоть, что на утреннюю страсть Эприл это никак не повлияло, а даже наоборот. Если бы он так хорошо не знал Эприл, то подумал бы, что эта дамочка, погрязшая в своих проблемах, ее соблазнила. Но этого просто не могло быть – у Эприл есть он, и с ним ей хорошо, его в этих делах не проведешь. Преисполнившись уверенностью и придя в хорошее расположение духа, несмотря на боль в ноге, он стал методично сгребать опавшие листья. Ничего, ничего… Он хотел сделать это на днях, но этот проклятый Джош прокусил ему ногу! А с несгибающейся ногой далеко не убежишь. Зато на следующей неделе он, наконец, осуществит все, к чему так долго готовился. Морис, придя в себя после вчерашнего и готовясь к сегодняшнему, в 9 вечера всегда уезжает из дома. Возвращается она не раньше двух часов ночи, ничего не соображая, и потом до утра бродит по саду с бутылкой, тихо разговаривая сама с собой. Два раза в неделю она куда-то ездит днем, надев строгий костюм, и возвратившись, что-то делает у себя в комнате до вечера. Эти дни он называет «дни просветления», но уже давно определил их последовательность и частоту. Это бывает по вторникам и четвергам, значит, если он сделает это в воскресение, то пропажу она обнаружит максимум дня через два. Если обнаружит… Как-то, месяцев пять назад, она в первый раз позвала его к себе в спальню. Идя вслед за ней, разбуженный среди ночи, он сонно и почти автоматически решал для себя, стоит ли ему связываться с такой взбалмошной дамочкой, как Морис, в обмен на роскошную и страстную Эприл? Но все оказалось более чем прозаично – у хозяйки кончилась выпивка. Она пила только виски и мартини, но когда именно и почему предпочитала то или другое, он понять не мог. Морис стала копаться при нем в сейфе, пока не достала оттуда купюру, предложив «сдачи оставить себе». Он поехал и привез ей виски – и с тех пор стал делать это почти регулярно. Сдача с купюры была более чем значительной, и он решил это использовать. Он как-то пробрался к ней в комнату, опорожнив последнюю бутылку в надежде на очередное «ночное поручение» и чаевые, но оказалось, что Морис прекрасно запоминала количество оставшегося у нее алкоголя, и, обнаружив пропажу, устроила тогда жуткий скандал. Он даже незаметно выбрался из дома и купил на свои деньги такую же бутылку, поставив ее в шкаф в гостиной. Морис нашла ее, успокоилась, но потом еще долго подозрительно поглядывала на него. И он решил переждать. Все последующие месяцы он раз в неделю отправлялся среди ночи за «мартини» или «виски», пока Морис окончательно не стала ему доверять. Как-то он застал ее в таком состоянии, что она даже не смогла встать и открыть сейф сама – только невнятно произнесла ему код. Он взял деньги, демонстративно показав ей, какую купюру берет, и принес все, что она просила. С тех пор он получил ночной доступ к ее деньгам, но усиленно делал вид, что они его не интересуют. Так прошли долгие недели, Морис окончательно утратила бдительность, и он, наконец, решился. В субботу, когда у Морис начнется очередной «этап», он прикупит лишние бутылки, чтобы она не хватилась его и не полезла в сейф, возьмет все деньги и сбежит. Морис очнется не раньше утра вторника, а к тому времени он будет уже очень далеко. Он хотел, было, забрать с собой и Эприл, да хлопотно с ней будет возиться, к тому же лишние траты … Она, конечно, славная, но он без труда найдет себе такую же Эприл где-нибудь еще… Последнее время он только и делал, что мечтал об этой куче денег. У Морис не было драгоценностей, она их терпеть не могла, но сейф у нее всегда был забит пачками купюр… Он планировал сделать это на этой неделе, но эта мерзкая псина… С гримасой боли он потрогал свою ногу… Ну ничего, он подождет еще несколько дней, не беда. Тем более что Эприл умело скрасит его ожидание…  

 

Этот день начался еще с ночи. Я уже спал, когда постучали в дверь. Я ринулся к двери, но это оказалась хозяйка Морис. Я всегда любил Морис, хотя от нее всегда чем-то резко пахло. Я фыркал, но всегда давал себя погладить. Эприл и Морис о чем-то долго беседовали, я долго чесал себя за ухом, но устал и задремал. Как эти люди любят попусту болтать, просто уму непостижимо. Они даже не грызут косточки, не играют с тапком, а просто сидят, выпускают отвратительный дым и пьют плохо пахнущую жидкость. Я как-то стащил пачку эти белых дымящихся трубочек поиграть – так они рассыпались, бумага порвалась, и я чуть не задохнулся. А пью я только тогда, когда набегаюсь за мышью в саду, и меня начинает мучить жажда. А эти люди – вообще непонятно. Морис ест только зелень и всегда хочет пить. Она постоянно что-то пьет, наверно, у нее урчит в животе от этой зелени. Они с Эприл говорили, я даже заснул на туфлях хозяйки, пока она чуть не наступила на меня. Я даже не рассердился – это же был не Р-р-роджер – но Эприл бросилась ее от меня защищать. Смешная, это же Морис! Как я могу укусить ее, вот Р-р-роджера… Вечно приходит утром, а потом я не могу спать на постели Эприл – от нее так и воняет им. И он еще так рычит на постели… Я могу рычать лучше, но Эприл меня всегда сгоняет с кровати, когда он приходит. А Морис нет, она другая… Правда, от нее всегда резко пахнет, но она добрая. Она даже пытается кормить меня своей зеленью на обед, я, конечно, беру ее одними зубами, как культурная и воспитанная собака, но потом незаметно выплевываю… Лучше пусть меня кормит Эприл – у нее всегда найдется кусок мяса. Так вот, Морис встала, Эприл подбежала к ней, а потом… я даже не понял, что было потом… Они сначала стояли очень близко – Эприл и Морис, и я на всякой случай спрятался под стол. Потом они упали на кровать, но я был только рад – пусть лучше она будет пахнуть Морис, чем Р-р-роджером… Они что-то делали на кровати, но совсем не рычали, как он, а как-то по-другому… Я смотрел на них и ждал. Потом Морис ушла, а Эприл села на кровать и закрыла руками лицо. Я подумал, что она «льет воду» – не люблю, когда люди «льют воду» с щек, и осторожно подошел к ней, хотя жутко хотел спать – за окном было почти светло. Но Эприл убрала руки от лица и улыбнулась. Когда уходит Р-р-роджер, она весело бросается трепать меня за шкирку – мне это нравится, но она никогда так не улыбается… Эприл встала и подошла к окну. Я решил, что все в порядке, даже если она так улыбается, и тут же забрался на ее постель. Подушка сильно пахла, и я устроился у ног. Я почти засыпал, когда пришел этот мерзкий садовник. Он загромоздил собой всю комнату, скинул свои гадкие сапоги и опять стал размахивать руками. Когда они с Эприл повалились на кровать, согнав меня, я просто взбесился. Мало того, что я не спал всю ночь, так еще явился этот! Я лег у постели, окончательно решив отомстить. Когда он спустил с кровати свои вонючие ноги, я вцепился в них зубами. Когда он выбежал, я спрятался под кровать, ожидая наказания, и еще долго сплевывал его кровь. Эприл иногда шлепала меня тапком, я терпеть не мог эти унижения, но сегодня за свою месть готов был их снести … Но Эприл, свесившись с кровати, только подмигнула мне и откинулась на подушку. Так прошло какое-то времени, и я уже думал, что все миновало. Но тут она начала ворочаться, и этот жесткий матрац впился мне в голову. Потом еще раз… Эприл позвала Морис – и все стихло… Что она там делала, я понятия не имел. Я вылез из-под кровати и уставился на нее, но Эприл быстро поднялась и прошла мимо меня, даже не потрепав за шкирку. Просто в комнате очень сильно пахло тем, после чего она весело трепала меня за шкирку, но сегодня я ничего не понял. Она начала готовить зелень для Морис, почему-то переоделась и брызнула на себя чем-то резким из сумочки… Пока она поднималась по лестнице наверх, я думал о том, что поспать сегодня мне уже не удастся.  

 

День начался. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

2007-02-19 17:34
Война быков с коровами / Кудинов Илья Михайлович (ikudin)

Когда-то очень-очень давно коровы и быки жили порознь. И даже не знали ничего друг о друге. Коровы тогда починали от ослов – ослы всегда были отличными любовниками, – и коровы, пожалуй, первыми открыли у них эти свойства. Ну а быки в те давние времена спаривались с овцами. Просто передать невозможно как они любили этих чудесных, маленьких и ужасно сексапильных овечек. А овечки любили быков. Да и как, скажите, было их не любить? Ведь быки – такие большие, мускулистые, и любиться с ними – сплошное удовольствие. К тому же овечки ещё и боялись немного своих быков, – самую малость боялись, но этот страх увеличивал их удовольствие почти до умопомрачения. Ну и конечно от этой любви у овечек рождались дети. Кстати, потомки этих детей и теперь ещё сохранились на юге Гренландии. Местные жители называют их овцебыками.  

У коров же рождались, естественно, ослы. Интересно, что сразу после рождения они уходили от матерей, чтобы расти среди других ослов. Но потом, когда ослы вырастали, и начинали, вырастая, испытывать жгучую сексуальную потребность, – они по ночам подкрадывались к мирно дремлющему стаду коров, и, не глядя, не разбирая ничего и никого, в диком исступлении бросались и овладевали ближайшей тёлкой. Ну и конечно частенько случалось так, что молодой осёл делил свою первую любовь с собственной матерью, а то и бабкой – ведь кто ж их там разберёт коров этих, да ещё и в такой темнотище.  

Одним словом, как это и должно было произойти при постоянном кровосмешении ослиная порода постепенно вырождалась, и в конце концов, стала той, какую мы знаем теперь. А вот если бы вы хоть раз увидели бы прежнего осла... Да-а-а... Правда, одно свойство сохранилось у них до сих пор: ослы по-прежнему отличные любовники.  

Однако вы наверное поняли, что раз новорожденные ослы уходили от своих матерей тот час же после рождения, то это значит, что они и не пили коровьего молока. Но куда же оно тогда девалось, раз его некому было пить? Не нужно беспокоиться. Всё конечно же разрешилось самым удовлетворительным образом: ведь давно известно, что природа не терпит нигде даже самой маленькой пустоты; и раз у таких чудесных животных, как коровы, по чистой случайности да ослиному недомыслию оказался избыток молока, значит непременно должен был явиться кто-то, кто бы это молоко у коров отсасывал. И очевидно только для этой цели появился особый вид крошечных смешных обезьянок, которые во множестве путешествовали всегда со стадами коров и очень любили коровье молоко. Да, собственно, ничем больше они и не питались.  

Ну а коровам приходилось позволять обезьянкам отсасывать молоко из вымени, чтобы оно не застоялось и не прокисло, отчего коровы могли бы тяжело заболеть, а то и вовсе исчезнуть с лица земли, как, например, печальной памяти – динозавры, у которых на их беду, – никто не мог отсосать молоко – очень уж они были большие.  

Так что с этими обезьянками у коров образовался стойкий природный симбиоз, который мог бы существовать к общему удовольствию ещё долгие тысячелетия, однако... в это время началась война , и обезьянки тотчас куда-то исчезли. Теперь конечно трудно установить – что же именно произошло тогда? Может быть маленькие и, по сути, совершенно беззащитные обезьянки просто испугались?.. Возможно, что они уже не могли поспевать за быстрыми перемещениями войск?.. Ну или там, молоко у воюющих коров стало вдруг невкусным?.. Однако, факт остаётся фактом – обезьянок не стало.  

Заменители, правда, нашлись довольно быстро: коров стали выдаивать козодои, которые, когда-то, очень давно начали свою поистине легендарную деятельность с обыкновенных коз, отчего и получили такое своё название. Но постепенно кругозор у них расширялся, а вместе с ним росли и аппетиты: козодои стали доить лошадей, антилоп, верблюдиц, кстати, выдаивали они и овечек, за что быки жестоко возненавидели козодоев: быкам казалось, что тут есть повод для ревности. Представляете? Хотя конечно, – если во всём на свете искать себе повод для ревности... Ну представьте себе, – что такого особенного могло у овечек получиться с козодоями?.. Представили?..  

Да козодоям не это и нужно было. Они и без того разошлись не на шутку: тибетские – доили ячих, южноамериканские – лам, (не тибетских конечно,.. простите за дурацкий каламбур – тогда ведь в Тибете никаких лам ещё и в помине не было) а австралийские так даже умудрялись забираться в сумки к кенгуру и выдаивать вкусное кенгуровое молоко. Вот только до коров козодои ну никак не могли добраться, как не пытались. И если бы не война, – кто знает, попробовали б они когда-нибудь сладкого, на божественный нектар похожего, коровьего молока... Однако “история не знает сослагательного наклонения”, ( совершенно непонятная поговорка. И на поговорку-то не очень похожа) и война таки случилась. Случилась война, обезьянки все перепугались и исчезли... А козодоям война была нипочём – ведь они умели летать.  

Здесь конечно можно было бы заподозрить, что именно козодои и спровоцировали всю эту знаменитую войну одной из своих дьявольских интриг. Но для таких ответственных утверждений необходимо иметь достаточные доказательства. А что имеем мы? Некоторые, весьма разрозненные факты, причём косвенные. Косвенные! Вот ведь в чём вся загвоздка. Эти самые факты ещё могли бы лечь в основу отдельного, серьёзного исследования на эту тему, но сейчас мы с уверенностью можем утверждать только одно: война действительно началась!  

Война началась, как этого и ожидали, – из-за пастбищ. Первые стычки небольших бычьих разъездов с коровьими авангардами, конечно не сразу привели к развёрнутым и непосредственно военным действиям: травы им пока хватило и отряды мирно разошлись восвояси. Но всем стало ясно, что широкомасштабных военных действий не избежать. И тогда коровы первыми решились на удар:  

Выбрав время, когда у овечек наступила пора течки, и, обезумевшие от страсти быки ни о чём, кроме совокупления не могли и помыслить, они неожиданным и дерзким марш-броском вторглись на альпийские луга – в самую главную бычью житницу. И почти полностью их объели. Когда же, явно ослабевшие от любовных трудов быки попытались отбить угодья назад, коровы, не принимая боя, преспокойно ушли в пойму Дуная, на своё богатое разнотравье, оставив быкам лишь оголённую, чёрную землю, сплошь покрытую издевательски свежими коровьими лепёшками.  

Да и вообще в начале войны коровы явно брали верх над быками, которые воевали слишком уж однообразно: выстраивались “свиньёй”, и, ужасно грозные с виду, атаковали поле битвы. Но ведь “свинья” она свинья и есть, а это значит, что вся трава доставалась только первым рядам клина, зато задние, не получая пищи, и на собственных желудках чувствуя всю степень несправедливости со стороны своих военачальников, довольно быстро теряли боеспособность и обращались иногда даже в бегство, рассеиваясь по окрестным лесам, где могли добыть себе лишь скудный и невкусный подножный корм. Коровы же спокойно расступались, пропуская этот поредевший и не могущий нанести пастбищу большого урона клин; после чего начинали планомерно охватывать поле боя с флангов, беря его “в клещи”, постепенно сжимая его со всех сторон таким образом, что наступающие цепи не оставляли быкам никаких шансов. И никакой травы.  

Быки конечно почувствовали, что могут легко проиграть войну, и попробовали изменить тактику: они стали окружать свои пастбища непроходимыми преградами. Однако тут к делу подключились ослы, которые, естественно, были на стороне коров. Эти мощные, красивые животные, используя свои острые и широкие как лопаты копыта, в мановение ока прорывали для коров подкопы, а уж когда те оказывались по ту сторону, воздвигнутых быками преград, – они уничтожали всё. Тут можно вспомнить, что и у быков тоже были союзники – их маленькие славные овечки. Но разве могли они хоть что-нибудь противопоставить ослам? Конечно же эти крошки, эти милые и ужасно сексапильные создания, быстро слабели под мощным натиском красавцев-ослов, и... отдавались им, стыдливо потупляя при этом свои овечьи прекрасные глазки.  

Такое вероломство со стороны таких, всегда преданных, овечек окончательно деморализовало бычьи войска, и они, в панике начали почти без боя сдавать пастбище за пастбищем. Казалось – это конец, и быки как вид должны в самое ближайшее время бесследно исчезнуть с лица земли. Ведь уже то тут, то там вспыхивали бунты, и от общего войска откалывались довольно большие отряды, надеясь спастись в глухих лесах (если рядом были глухие леса). Там они постепенно теряли бычий облик, превращаясь в презренных лесных бродяг и разбойников – зубров. Если же поблизости оказывались не обычные глухие леса, а, например, ещё более глухие джунгли, то быки деградировали ещё быстрее и становились буйволами, оканчивая свои не очень-то славные дни, утонув по самые глаза в жидкую, зловонную грязь. Погрузившись в эту грязь навеки. И не только телом, но уже всеми своими помыслами и самой душой (если конечно может у буйвола быть какая-нибудь душа). На-ве-ки... И только очень-очень редко, фантастической и немыслимой грёзой всплывало в памяти из самых глубин этой топи – воспоминание,.. нет, только лишь тень воспоминания,.. что-то отрывочное и несвязное: вкус эдельвейса с альпийских пастбищ... или пленительные, до боли пленительные кудри вероломной овечки... И тогда буйволы плакали. Хотя и этого нельзя утверждать с полной уверенностью: ведь когда буйвол лежит в своём болоте, не поверхности от него можно наблюдать одни только глаза. А значит, если с них и стекали какие-нибудь слёзы, то ведь они должны были тут же смешиваться с остальной грязью, и стало быть, зафиксировать такой плач с должной научной добросовестностью – невозможно...  

Вот ведь как могло окончить свои дни некогда могущественное бычье племя. А коровы конечно торжествовали, и в опьянении от, казалось бы, такой близкой и неизбежной победы, уже стали делить между собой сферы влияния в будущем, послевоенном мире, как тут, совершенно неожиданно быки нашли и применили новое и небывало сокрушительное по своей силе оружие. Оказалось, что мычание быков, отличаясь от коровьего некоторыми частотными характеристиками, при определённой интенсивности звукового потока, который, как выяснилось в эксперименте, может быть с успехом генерирован примерно ста двадцатью быками, замычавшими одновременно, резонирует с частотой сердечных сокращений козодоя, и вызывает тем самым разрыв его миокарда. Ну и, соответственно, смерть. Однако нужно всё время помнить, что для достижения решающего эффекта необходимо абсолютно синхронное мычание и именно ста двадцати взрослых, то есть достигших трёхлетнего возраста, быков.  

Когда всё это было установлено, командование спешно приступило к формированию особых “акустических” рот, но успех от применения этих рот превзошёл даже самые смелые ожидания. Итак, первый акустический удар был нанесён быками в восточных Карпатах, немного южнее современного Львова. Две роты по сто двадцать отборных быков-трёхлеток в каждой нанесли всего два залпа, и, уничтожив всех козодоев на площади примерно пятнадцати квадратных километров. После чего быки отступили, оставив хорошо замаскированные наблюдательные посты, которые и предоставили исчерпывающий отчёт обо всём, что произошло впоследствии.  

А начинались события вполне обычно, и в первый вечер коровы скорее удивились, когда в привычный час они почему-то не дождались положенного прилёта козодоев. И хотя переполненные вымя беспокоили их, ничего особенно ужасного от такого, явно ведь временного , неудобства наши парнокопытные не испытали: “Завтра птицы явятся как обычно и отдоят двойную порцию, вот и всё” – размышляли они довольно лениво, лениво же и никуда не торопясь, перетирая своими мощными челюстями сочную травяную жвачку. Но назавтра козодоев не было опять, и многие коровы всю ночь не спали, мыча от боли, да ещё и не давали при этом уснуть остальным – более терпеливым. На третий день молоко начало прокисать, и у некоторых, особенно обильно евших в эти дни коров, из вымени стал подтекать гной. Через пять дней практически ни одна корова уже не могла подняться на ноги, многие потеряли сознание, многие бредили, так как у большинства начался перитонит, и над лагерем повис невыносимый смрад от разлагающихся молочных желёз. На двенадцатый день всё было кончено. Лагерь представлял собой ужасное зрелище, и если бы я не боялся прослыть излишне чувствительным, то употребил бы гораздо более сильные выражения, – например, – душераздирающее. И было от чего прийти в ужас: тут и там валялись мёртвые коровьи тела с раздувшимися до невероятных размеров животами; у многих их животы лопнули, вывалив из себя наружу груды гниющих внутренностей; невероятные триллиарды мух покрывали туши сплошным, тошнотно шевелящимся ковром, но ещё большие их тучи висели в воздухе, непрерывно гудя и порой буквально закрывая собой солнце.  

Конечно наблюдатели поспешили скорее убраться со своих постов, не в силах терпеть немыслимую вонь и вполне обоснованно опасаясь заразы, которую вездесущие мухи могли занести им с разлагающихся коров. Но, несмотря на спешку, доклад их оказался весьма подробным и содержал в себе даже такую, на первый взгляд несущественную, информацию, как масть коров, павших первыми и угол наклона рогов по отношению к черепу у особенно долго сопротивлявшихся смерти животных (каковые данные, как выяснилось позднее, плотно коррелировали между собой). Но даже если отбросить всю эту поразительную для боевых условий скрупулёзность и перегруженность чисто научными данными, всё равно голый и практический смысл доклада был ясен с первых же страниц: мощная, отлично обученная и дисциплинированная дивизия врага, десять тысяч отборных коров уничтожены полностью и без малейших, со стороны нанёсших столь сокрушительный удар быков, потерь.  

Разумеется, после такого успеха, воодушевлённые быки начали применять свои “акустические удары” повсеместно и всякий раз с одинаково-ошеломляющим результатом. Чаша весов неумолимо стала клониться на их сторону. И коровам срочно нужно было искать какой-то действенный способ борьбы с этим супероружием. Или немедленно капитулировать... Или быть истреблёнными до последней глупой бурёнки...  

Способ был найден! С самого начала коровам было ясно, что главное – полностью исключить возможность сосредоточения в одном месте этих самых бычков-трёхлеток… Но как? И тогда было решено подпустить к бычкам овечек! Да-да, ведь овечки теперь были в полной власти своих новых, совершенно восхитительных возлюбленных – ослов, и готовы были ради них на любую пакость. Оставалось разработать правильный план.  

Согласно этому плану в расположении готовой к бою акустической роты откуда ни возьмись появлялись двадцать-двадцать пять самых маленьких, самых очаровательных и самых сексапильных овечек… И всё… Потому что в ту же самую минуту совершенно обезумевшие быки, вовсю напрягая свои «копья», набрасывались на этих кудрявых бестий, и немедленно… совокуплялись,.. и совокуплялись,.. и, опять же, совокуплялись с этими гнусными, коварными, но уж очень сладостными предательницами. А воздержание их было столь долго, что проходила ночь, потом проходил день, потом снова проходила ночь,.. и ещё,.. и ещё одна,.. и две,.. и три,.. а вопли и стоны любовных схваток не утихали над лагерем. А когда, наконец, быки обессилевали, и, шатаясь покидали своих «подруг», то даже слабого блеяния не могли выдавить из себя воины, призванные мощным совместным мычанием разить неприятеля насмерть.  

Вот так и продолжалась эта война. То одна сторона брала верх, то, изобретая новые, всё более коварные и изощрённые орудия битвы, – другая. То почему-то вдруг утихали на время боевые действия, чтобы вспыхнуть с ещё большим ожесточением и непримиримостью. И проходили века, и даже из веков постепенно складывались уже тысячелетия, а смертоносная война эта продолжалась, продолжалась и продолжалась. Она словно бы приобрела черты некоего постоянства и такой обязательной принадлежности, без которой планета просто не сможет уже существовать. Давно умерли те, кто помнил, как ему рассказывали, про то, что в древних и, увы, утраченных книгах было написано, будто некогда существовали таинственные легенды, повествующие якобы о таких странных временах, когда никакой войны ещё не было.  

Поэтому то, что случилось вдруг, без сомнения потрясло до самого основания весь уклад тогдашней жизни, и могучее эхо события, – из тех, что раз и навсегда изменяют лик планеты, – докатилось до самых отдалённых её уголков, производя смятение и подлинный переворот в головах и сердцах. Что же произошло? А как раз то, чего естественно ожидали меньше всего: вернулись, откуда ни возьмись, те самые обезьянки, – помните?.. Ну, которые ещё так любили коровье молоко, и исчезли сразу, едва началась война. Нет никаких достоверных сведений о том, где они пропадали всю эту пропасть времени, чем питались и что делали. Но одно можно было утверждать со всей определённостью: долгое отсутствие явно пошло им на пользу. Дело в том, что обезьянки значительно увеличились в размерах, с их тел выпала большая часть шерсти, и, чтобы не замерзнуть они вынуждены были наматывать на себя всё, что попадалось под руку, но, судя по всему, чувствовали себя при этом великолепно. Эти бывшие обезьянки научились довольно бойко разговаривать, и можно было слышать, как они, тараторя между собой, называют себя – «люди». Но зато в самом главном они совершенно не изменились: им по-прежнему очень нравилось коровье молоко. Правда теперь они уже не хотели снова ходить следом за стадами, ожидая, когда же милостивые коровы позволят им полакомиться свежим молочком. Я уже говорил, что они сделались жутко ленивыми? Да-да, и ещё жадными сверх всякой меры, а потому принялись отлавливать коров и даже запирать их в специальных загонах, чтобы молоко всегда было у них под рукой. Однако молока им теперь требовалось не в пример много, а потому всё больше коров оказывались в загонах, отдавая своё молоко по первому же требованию бывших обезьянок. И надо сказать, что эти обезьянки или, с позволения сказать «люди», сделались теперь существами грубыми, неразборчивыми, да и попросту подслеповатыми, а потому в загонах скоро оказалось и довольно много быков, которых люди совершенно не умели отличать от, имеющих конечно же кардинально иное строение, коров. И бездарная эта ловля продолжалась, надо сказать, довольно долго. До тех пор, пока они не поймали и не заперли всех коров и всех быков, которые жили на Земле.  

А очень скоро выяснилось, что эти самые «люди», кроме коровьего молока, очень любят ещё и бычье мясо, и чтобы есть его – убивают быков (ну и коров, разумеется. Про подслеповатость помните?)  

Вот это и прекратило полностью и навсегда войну между быками и коровами. Потому что какая уж тут война, когда у тебя с врагом вдруг появляется общая беда, и общая неволя, и общая смерть. И война закончилась. А потом… ну, нельзя же жить всё время с кем-то под одной крышей и не заняться, в конце концов, с ним любовью … И появились телята… И началась новая эпоха…  

В отношениях между быками и коровами…  

 

Война быков с коровами / Кудинов Илья Михайлович (ikudin)

2007-02-17 00:59
"Физиологические деревья"  / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

До отхода поезда оставалось более двух часов. Незнакомые лица полностью раскрепощали. Они есть и в родном городе, но на всех них стоит клеймо. А в чужих городах хочется делать глупости. Вокзал слишком похож на мусорную свалку века .Кажется, что если распаковать все эти чемоданы, можно составить летопись эпохи. Везде мухи. В чужих городах они как-то по-особенному омерзительны. У кого-то капает мороженое – одна из самых неэстетичных картин человеческого существования. И еще одна – когда еда не умещается во рту. Но настроение хорошее. Странная афиша: «Поэтический вечер». Дешевые билеты – жесткие кресла и минимум человеческого присутствия. У поэта проблемы с деньгами и со вкусом. В зале 9 человек. Аккуратная старушка, молодая неопрятная пара, двое бездельников с вокзала, подросток с отвратительным мороженым, господин с потными ладонями, дама, явно имеющая отношение к искусству, и я. Нас девять.  

А поэт один. Нас могло быть и больше, а он все равно бы остался один. Первое стихотворение называлось «Весенний ужас». Я записываю. Весь ужас в том, что пришла весна и можно не стыдиться своих желаний. Но вся проблема в том, что желаний никаких нет. Второе стихотворение называлось «Рельсы». Рельсы, оказывается, никому не нужны. Поезда – тоже. А жизнь – тем более. Подросток доел мороженое и ушел. Третье стихотворение понять было особенно трудно. Там шла речь об обмороке во сне, но все закончилось благополучно, если не считать, что заскрипел стул под господином с потными ладонями. Он все время вытирал их платком. Четвертое стихотворение называлось «Физиологические деревья». Молодая пара оживилась и захлопала, но когда речь пошла о том, что в ближайшее время деревья вытеснят весь живой мир и утвердят свое господство, молодая пара обиделась. Нас осталось пятеро. Название следующего стихотворения сразу не понравилось аккуратной старушке, сидевшей за несколько кресел от меня, – «Подаяние». Его зачем-то дали девочке, которая просто стояла и плакала из-за своих собственных проблем. Старушка протиснулась мимо меня. Помада на верхней губе застряла маленьким комом, но в целом она выглядела просто отлично. Ее зонтик четко отсчитывал шаги. Идя к выходу, она шуршала, как завернутый подарок. Название следующего стихотворения выглядело интригующе: «Не ходите по краю стола». Поэт вытер лоб рукавом. Дело было в том, что слепо следовать намеченной цели не так безопасно. Двое бездельников согласились и сделали вид, что выходят покурить. Ко мне подсела дама, явно имеющая отношение к искусству. Она спросила, не очень ли будет неудобно, если она отлучится на минуту. И еще, заглянув в листок, спросила, почему я записываю названия. Названия ей очень понравились, и она почему-то решила, что я психолог. Я остался один. Потом поэт рассказал о бабочке, которая не сумела как следует прожить свой единственный день, но совершенно в этом не раскаивалась. Он спустился в зал и сел ко мне спиной. Потом повернулся и сказал, что я хуже всех тех, кто уже ушел. Что он терпеть не может лицемеров, мнимых сочувствующих и вообще таких типов, как я. В коридоре у выхода стало обидно. Но я вернулся и увидел, как поэт подбирает с пола окурки. В поезде было жарко. Что-то постоянно мелькало за окном. Это были деревья. Может, они и в самом деле физиологические, но от таких пустяков окончательно портится настроение и не хочется улыбаться.  

 

 

"Физиологические деревья"  / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

2007-02-15 19:50
За умеренную плату. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

У первого же аттракциона «Счастливое детство» раздавали лотерейные билеты. Он сам не понял, как оказался на этом праздничном действе под названием «Жизнь» и хотел, было, пройти мимо, но ему насильно вложили в руки свернутую разрисованную бумажку. Все билеты были выигрышными, но достаться могло, что угодно. Он занял очередь и приготовился ждать. Какая-то девушка впереди него выиграла теннисный мяч, который был, как яблоко, и из него противно выползал искусственный червяк. Она отошла и сделала вид, что уронила его. Он протянул свой билет. Ему достался пустой тюбик из-под зубной пасты. Это была большая редкость, потому что обычно тюбик надо было измучить вдоль и поперек, чтобы выдавить из него последний грамм пасты, но он потом превращался во что-то невразумительное. А этот был цельный и очень красивый. Но пустой и даже с приятным запахом пасты, которая в нем была или могла быть. Он взял тюбик, осторожно положил его в карман и подобрал мяч-яблоко.  

Заметив в толпе девушку, он поспешил за ней, но тут его поймал за пуговицы какой-то коротышка:  

- Хотите испытать ярость? Плата умеренная! Хотите испытать ярость?  

Противный коротышка постоянно подпрыгивал и толкал в бок четверых человек. Они были очень разные. Он осмотрел всех и выбрал самого невзрачного, чтобы быстрее забыть этот идиотский аттракцион. Невзрачный подошел к нему вплотную и протянул за деньгами ладонь, остальные скрылись.  

- Спасибо, что выбрали меня… Мне так нужна работа.  

- И что дальш…- он не успел договорить, как согнулся в три погибели. Невзрачный, что есть силы, ударил его в живот и тут же скрылся. Отдышавшись, он ворвался в палатку, но там никого не было, только на полу лежали какие-то тюки. Он пнул их ногами, но тут же взвыл от боли. Тогда он начал крушить палатку, она нелепо рухнула на него, и он еле выбрался из-под вонючего старого брезента. Наконец, отдышавшись, он вышел и оглянулся вокруг. Впереди цинично замаячил довольный коротышка, который дружелюбно подмигнул ему и побежал куда-то вглубь толпы. Он бросился за ним, но тут увидел девушку, уронившую мяч-яблоко.  

Только сейчас он заметил, какие у нее волосы – светлые и длинные, какое у нее красивое лицо и стройная фигура. Она была точно такой же, как та женщина, из его снов. Но эта, реальная, сейчас выглядела совершенно растерянной среди аттракционов на празднике «Жизнь», и постоянно, почти автоматически, запахивала полы своего плаща. Он усиленно пробирался к ней, расталкивая людей, но внезапно споткнулся о стопку книг и удержался, лишь схватившись за чью-то руку.  

- «Книга Жизни», – чинно произнес какой-то человек с засаленной и прокуренной бородой.  

Он осмотрел стопку и увидел, что она состоит только из одной книги во множестве экземпляров.  

- В детстве я думал, что если прочту все 10 томов энциклопедии в отцовском кабинете, то мне не надо будет больше ничего читать, – зачем-то объяснил он. – А оказалось, есть еще и какая-то «Книга Жизни»…  

- Вы не поняли! – брови человека взлетели вверх. – Вы должны ее написать!  

- Прямо здесь и сейчас?  

- А Вы думаете, что кто-то оказывается на празднике «Жизнь» два раза? – усмехнулся бородач-интеллигент и протянул ему перо. – Конечно, сейчас!  

Он открыл книгу и увидел, что она вся исписана. Кто-то накатал две страницы, а кто-то просто поставил крестик вместо подписи. Он мучительно повертел в руках перо, потом склонился над книгой и старательно вывел: «Живу. Я.». Человек с бородой посмотрел на запись, потом поднял на него глаза, но на этот раз в них ничего нельзя было прочесть. Он неловко пошарил в карманах, зачем-то осторожно положил на книгу купюру и пошел прочь, не оглядываясь. «Жизнь» не продается!» – запоздало крикнул человек с бородой, но он уже шел дальше, лишь осторожно теребя в кармане тюбик и мяч-яблоко.  

Неожиданно его окружили какие-то люди в строгих костюмах и галстуках. Один подошел к нему и услужливо смахнул с его куртки воображаемую пыль. Другой подбежал с чашкой кофе, а третий начал подсовывать какие-то бумаги на подпись. Хозяин аттракциона оттянул занавес, и он увидел внутри роскошно оборудованный кабинет с телефонами и собственной секретаршей.  

- Это ваше прошлое будущее. Вы получили бы это, если бы в свое время послушались совета…  

Он осторожно заглянул внутрь. Вокруг все суетились, а секретарша лишь понимающе-призывно улыбалась. Он подошел к столу и увидел на нем фотографию. С нее беззаботно улыбался мальчик лет пяти, удивительно на него похожий. Сын? Наверняка, но фотографии возможной жены он не нашел, хотя прекрасно знал, кто мог ею оказаться в тот период его жизни. Он вздрогнул, потому что телефоны стали пронзительно и одновременно звонить. Секретарша подняла все трубки по очереди, ответив, что «его нет», и протянула ему лишь одну, заговорщически произнеся: «Это он…». На том конце провода кто-то быстро, но почтительно заговорил по-английски. Он испуганно положил трубку и посмотрел на секретаршу.  

- Ничего, я все исправлю, – суетливо успокоила она его и протянула что-то в конверте. – Это Ваш билет, правда, в Вене будет пересадка. Отель забронирован. До 15-го я отменила все встречи, вы вернетесь 14-го вечером. Вам вызвать сейчас машину?  

Он испуганно помотал головой и вскрыл конверт. Взяв паспорт, он долго смотрел на свою фотографию. Паспорт был весь заклеймен визами. «Всегда мечтал лишь об одном – путешествовать по миру», – неожиданно пронеслось у него в голове, но он тут же положил конверт с паспортом на стол и вышел. А это прошлое будущее, оказывается, не такое уж привлекательное… Ничего интересного… Ну, разве что Вена, даже с пересадкой… И сын… Хотя последние два часа он хочет только дочь… Такую же красивую, как девушка, потерявшая мяч-яблоко. Ее – свою жену – их дочь, и больше никого… А что касается прошлого будущего… Нет, не хочу! Может, и не зря он тогда отказался?.. Впервые за все время на празднике «Жизнь» он с удовольствием расплатился за то, что его лишили многолетних угрызений совести и доводящих до исступления сомнений. Интересно, есть ли тут еще аттракционы из серии «Прошлые соблазны?» Пара соблазнов, которым он так и не дал возможности осуществиться, периодически напоминали о себе (правда, чем дальше, тем реже) в варианте «А что было бы потом, если бы..?» Он многого бы не пожалел, чтобы увидеть их продолжение и особенно – их финал. А то, что был бы финал, – он не сомневался ни на минуту даже тогда, когда так отчаянно с ними боролся.  

«Выпьем за соблазн…», – как-то во время дружеской вечеринки сказала она, пряча от него глаза и стараясь не оставаться с ним в комнате наедине. Он и сейчас помнит ее такой – влюбленной и какой-то неловкой, старательно обходящей его минимум на метр и отводящей взгляд. Единственное, что у них было, – это ежедневные разговоры по телефону ровно в 23.30, усиленно гримирующие эмоции, и несколько долгих нежных поцелуев, так ни во что и не перешедших. Почему? Ведь как-то она даже пришла к нему домой и была ко всему готова. Просто именно с ней он почему-то постоянно был настороже, ему все казалось подвохом, он даже отключал телефон! Ее чувство он никак не мог, или не хотел, интерпретировать адекватно – он почему-то был абсолютно уверен, что она не может быть в него влюблена, ну просто не может, это какая-то игра! Он сначала даже принципиально не покупал ей цветы, не дарил подарков и не ухаживал за ней. Хотя иногда, не дождавшись привычных позывных в 23.30, сам звонил ей по ночам, неся всякую околесицу. Чувствуя, что она стала отдаляться, он внезапно бросился вдогонку, но было уже поздно – она все решила за них обоих. Его, сбегающего и сдержанного, она любила. Догоняющего, открытого и с оголенными чувствами – не приняла…  

Думая об этом, он пошел дальше, но вдруг натолкнулся на какую-то развеселую компанию у соседней палатки.  

- Привет, старик! – Все радостно бросились его обнимать.  

- Вы кто? – Он сначала не понял.  

- Не узнаешь? Твои друзья… Ты растерял нас, но мы сами тебя нашли!  

Один из них подошел к нему и искренне улыбнулся:  

- Все совсем не так, как ты думаешь. Я о тебе помню, до сих пор. Зря мы порвали все связи друг с другом, ведь я понимал тебя, как никто. Как и ты меня. Хотя… мы славно провели время.  

Он всмотрелся в его лицо, и ему показалось, что он узнает знакомые черты.  

- Да, жаль … – он так давно ждал этого разговора. – Мы провели бок о бок столько лучших лет нашей жизни. Лет, не дней! Вслушайся в это. И сейчас мы оба виноваты – кто-то меньше, кто-то больше…. И я даже знаю, кто окончательно настроил нас друг против друга. Но уже ничего не изменишь, я все равно тебе больше не позвоню.  

Другой человек из компании тут же взял его под руку и отвел в сторону.  

- Слушай, да брось! Мы же, остальные, еще есть. Помнишь, ведь мы были целой нерушимой командой? Мы дышали одним воздухом, мы жили друг другом! Побудь с нами сейчас, столько лет не собирались все вместе….  

Внезапно какая-то острая тоска и ностальгия захлестнули его с головой. Как же он по ним соскучился! Соскучился по тому ненормальному времени, когда у всех у них еще светились лица, и была только одна забота – беситься и жить в свое удовольствие. Он смотрел на них – и видел других, из своего прошлого. Казалось, за минуту он вспомнил всю свою бесшабашную молодость. С ними – или с такими же, как они. Парни стояли и весело переговаривались друг с другом, как в старые добрые времена, подмигивали ему, рассказывали какие-то истории, которые тоже казались ему знакомы, и ему так захотелось снова к ним, хоть ненадолго. Он почувствовал, что роднее их у него в эту минуту никого нет. Тут он заметил, что кто-то трясет его за рукав.  

- Давай, скидываемся! Сейчас что-нибудь сообразим.  

- Он опять проскочит на халяву? – спросил он, абстрактно указав на одного из компании. Человек тут же его поддержал:  

- Естественно! В первый раз, что ли...  

Он от души рассмеялся и, автоматически вытащив из кармана деньги, не глядя, их отдал. Пара монет упала, и он нагнулся, чтобы их поднять. Когда он выпрямился, никого не было. У палатки с постным лицом стоял прежний хозяин, но на все расспросы только молчал или непонимающе разводил руками.  

Он побрел дальше – и вдруг увидел своих родителей. Они весело помахали ему, и остались стоять, переговариваясь друг с другом. На отце он не зациклился, но мама… У него абсолютно та же улыбка, что у нее: грустная, все понимающая и такая характерная – только для них двоих, больше ни для кого. Он побежал, изо всех сил крича: «Постой!» Неужели она все еще здесь, на этом празднике «Жизни», а он все это время ходит и не замечает ничего? Или маму сюда отпустили с другого праздника… просто посмотреть на него…на время? Но она как будто и не замечает его сейчас… Может, так надо? Может, нас нельзя смешивать? «Мама!» – это слово уже несколько лет он кричал во сне и наяву – но не слышал ответа, и знал, что уже никогда его не услышит. Он подумал, что если найдет ее сейчас, то скажет самое главное, сделает что-то такое… Он не знал, что конкретно, но готов был перевернуть ради нее весь этот набор аттракционов с ног на голову. Мама… Она не видела его на этом выдуманном празднике «Жизни» уже несколько лет… Стоит ли вообще показываться ей? «Я так поста… – он поправил себя – повзрослел. … Надо ли тебе видеть меня таким?» – сказал он вслух, вспомнив о своей седине и непонятно когда появившихся морщинах. Но особенно о взгляде. Им он мог обмануть всех, но не ее. Она все поймет. А если вдруг спросит о чем-то главном: «Счастлив ли ты? Все ли получилось так, как ты хотел?.. Что непоправимого ты успел натворить за время, пока не было меня?» Что он ответит ей на это? Способен ли он все объяснить так, чтобы ей не стало опять больно? Он мог бы отвлечь ее каким-нибудь аттракционом на празднике «Жизнь», над которыми они всегда потешались, но уверен ли он, что она действительно сейчас здесь? Он безнадежно улыбнулся – снова в точности ее улыбкой. Мама… Он снова ринулся за ней, расталкивая всех, но она исчезла. Кажется, мелькнул отец, но это была другая, совсем другая и уже давно неинтересная ему история. Он искал ее и знал, что если встретится сейчас с ней лицом к лицу, то ничего, кроме банального «прости за все... за тот последний день, когда ничего не смог сделать…» – сказать будет не в состоянии. Но он так хотел выкрикнуть что-то другое…не банальное… но не успел, он опять ничего не успел. И не успеет уже никогда… Ему показалось, что мама и отец скрылись за одной из палаток, на которой было написано «Исповедь». Он осмотрел палатку со всех сторон, но никого не нашел. Зато обнаружил что-то другое…  

Все дело было в том, что с одной стороны будки для исповеди садился человек, а с другой, где должен был сидеть пастор, мог сесть, кто угодно. «Подслушивающие» платили в два раза больше, но это их, казалось, совсем не смущало. Какие-то отвратительные мальчишки, зажимая друг другу рты, слушали взрослую уставшую женщину, долго что-то говорившую за занавеской. Он согнал мальчишек и сказал женщине, что аттракцион закрыт. Она покраснела и быстро засобиралась, почему-то обратив весь свой немой гнев на него. Тут к нему подбежал хозяин:  

- Ты что творишь?!  

Он хотел без слов ударить его в лоснящуюся морду, но тут увидел, как к палатке подошла девушка, потерявшая мяч-яблоко. Он сунул хозяину несколько купюр и, прижав палец к губам, сел на сторону пастора. Хозяин мерзко оскалился и отошел. Он чувствовал себя отвратительно, но решил, что пусть лучше девушку без мяча-яблока выслушает он, чем кто-либо другой. Она начала говорить, тихо и проникновенно. Через минуту он весь вспотел, но продолжал слушать. Она говорила обо всем, о самом сокровенном. Иногда в такие моменты он даже порывался встать и обнаружить свое присутствие, но это было бы еще хуже, чем подслушивать исподтишка. Наконец, она замолчала и ушла. Он отрешенно сидел еще несколько минут, пока хозяин палатки его не согнал.  

- Где тут выход? – с усилием выдохнул он из себя.  

- Где еще? В конце «Жизни», – хозяин неопределенно показал рукой и почти вытолкал его. – Только если сейчас уйдешь, обратно по тому же билету не пустят. Билеты рассчитаны строго на одного. Твой уже прокомпостирован, так что терпи, пока можешь.  

Он шел и ничего вокруг не видел. Была еще зима, но день выдался удивительно теплым и пронзительно напомнил о чем-то из прошлого.  

- Ты думал обо мне?  

Девушка в смешном шарфе и нелепой одежде топталась на талом снегу и тепло смотрела ему в глаза.  

- Нет… – Он остановился и с готовностью стал рассказывать. – Почему-то я всегда вспоминаю в такие дни время, когда мы были вместе. Помнишь, в тот, наш последний день посреди зимы вдруг начало все таять и засияло солнце? Я стоял и думал: как глупо расставаться в такой день. Неужели нельзя было расстаться днем раньше или позже? Я даже хотел вернуться, но побоялся, что ты все не так поймешь. Я просто хотел вернуться до очередного холодного дня, когда рвать все намного легче. Но я ушел, и конкретно тебя я с тех пор не вспоминаю. Я вспоминаю только себя – таким, каким был тогда с тобой. О чем думал тогда, что чувствовал, тот снег, который хрустел под моими ногами, и теплую-теплую комнату. Теплую уже не от нас, а саму по себе.  

Девушка не обиделась и только спрятала нос в воротник.  

- Не пытайся сейчас казаться хуже, чем ты есть. Тебе твои собственные чувства не были никогда важнее чувств других людей, просто с одной существенной поправкой… Их чувства значили для тебя что-то до тех пор, пока относились лично к тебе! Потом ты так же отметал их эмоции, уже неведомые и ненужные, как и самих людей. Они переставали тебя любить – и ты тоже переставал любить их, почти сразу, потому что гордость не позволяла тебе бежать за кем-то следом. Но это лишь в случае, когда тебе нужны были лишь чувства к себе, а не сами эти люди... Хотя, даже не любя, ты всегда переживал эти разрывы страшно, просто до самоуничтожения, чем расплачивался сполна… И меня ты, наверно, тоже никогда не любил, – спокойно улыбнулась девушка. – Даже в ту лучшую для нас зиму. Ты любил мое чувство к тебе – и все. Просто так получилось: ты был тогда потерян, одинок – и это обожание принял… Хотя даже в самые пиковые минуты тебялюбия ты был не подарок! Тебе казалось, что тебе простительно все, раз тебя боготворят… Но в тот раз просто нашла коса на камень. Ты встретил девушку, которая тоже любила лишь твое отношение, а не тебя. И поэтому скоро и благополучно к тебе охладела, когда начались все эти твои…  

Она не договорила, видимо, боясь сказанным невпопад все сейчас испортить. Но, даже несмотря на это, он был безумно благодарен ей за все, что она сказала, и ему жутко захотелось ее обнять. Но она взглядом остановила его и по-дружески похлопала по плечу рукой в несуразной варежке. Та, о ком он сейчас говорил, никогда не носила варежек, но и это его не смутило.  

- Надеюсь, сейчас у тебя все хорошо, – поспешно произнесла она, заметив его взгляд на своих укутанных руках.  

- Да… Я, кажется, нашел ту, которую искал… За воспоминания тоже надо платить? – он вдруг заметил хозяина палатки, решительно приближающегося к нему.  

- За воспоминания платят, порой, дороже всего. Но у нас – плата умеренная, – грустно рассмеялась девушка и скрылась в палатке.  

Он заплатил, развернулся, чтобы идти дальше, и чуть не столкнулся с девушкой, потерявшей мяч-яблоко.  

- Я Вас ищу весь… – он хотел сказать «день», но здесь то было неуместно. – Всю… «Жизнь».  

Посмотрев в ее широко распахнутые глаза, он подумал, что, наверно, сейчас не соврал. Хотя пожалел, что из привычного чувства самосохранения опять произнес это в кавычках.  

- Что происходит? – девушка посмотрела на него, у нее в глазах блеснули огоньки, но почему-то тут же погасли. – Только не говорите, какая я красивая и что Вы хотите… лишь то, что хотят от меня все! – не резко, а скорее обреченно произнесла она.  

- Я… хочу вернуть Вам мяч-яблоко. – Он даже растерялся: никогда не думал, что собственная красота способна так закомплексовать. Девушка серьезно посмотрела на свою потерю, но не взяла. От неловкости он тут же спрятал мяч-яблоко в карман.  

- У меня есть еще тюбик, хотите? Он красивый, из детства… Хотя я бы не сказал, что в моем детстве было что-то такое же яркое, как этот тюбик…- Он на миг замялся, но тут же выдохнул: – А если честно, я хочу, чтобы Вы всегда были со мной.  

- Я не могу… – ее взгляд потеплел. – Как бы этого не хотела… Вы же это знаете, как никто, – она спокойно, без укора, посмотрела на него, и он понял, что она все поняла еще там, на «Исповеди», и все говорила только ему.  

- Все можно изменить! Главное, хотите ли Вы это сами? – он начал нести типичный любовный бред и от собственного пафоса ему вдруг стало не по себе. О какой любви он говорит, ведь они знакомы один день. Но девушка слушала его очень серьезно, ничему не удивлялась и понимала его, понимала! Он упивался этим пониманием и вдруг услышал собственные слова:  

- Ты хочешь этого? Только скажи – и мы сделаем для этого все. Мы больше никогда не расстанемся. Мы будем жить вместе. У нас родится дочь… Она будет так похожа на тебя...  

- Хочу… я этого очень хочу! Ты даже не знаешь, насколько… Я заметила тебя еще у «Книге Жизни». Я даже подошла и уговорила мужчину-бородача показать мне твою запись… Я тоже ждала тебя.. Всю жизнь ждала… Знаешь, что такое мечта? Мечта для меня – это ты…  

Он задохнулся и сделал к ней шаг. Она посмотрела ему в глаза, и он понял, что она не лжет. Он неотрывно смотрел на нее, пытаясь унять дрожь в пальцах. Он взял ее руку в свою – и почувствовал дикую волну желания, которое сейчас показалось ему совсем неуместным. Он побоялся, что она все поймет и оттолкнет его – «И ты такой же, как все!» Но она поняла – и ответила ему тем же. Он обнял ее и услышал сдавленный вздох: «Да…да…все так… я тоже» – почти бессознательно шептала она. Он наклонился к ее губам своими, она жадно впилась в них, но через минуту с усилием отстранилась:  

- Не своди меня с ума… Быть вместе… Это невозможно…  

Ему показалось, что прошла вечность, хотя они стояли так, наверно, всего несколько минут. Когда она тряхнула головой, пряча слезы, и повернулась, чтобы уйти, он решительно схватил ее за руку. В ту же минуту к нему откуда-то подбежал коротышка из первого аттракциона.  

- Она со мной, ты что, не понял ничего? Ты оказался самым серьезным ее увлечением, я все ждал, когда это пройдет. Но история затянулась… Она все равно от меня никуда не уйдет, так что смирись и не тревожь нас больше.  

Глаза коротышки сверкали, и он крепко держал его за воротник у горла. Он мог пнуть его ногой, выплюнуть на него всю свою ярость, вывернуться и ударить его, но он ничего не сделал, потому что она плакала, но стояла к нему спиной. Раскаявшейся, виноватой, любящей, так его желающей – но спиной. Коротышка отпустил его и подозвал невзрачного. Он инстинктивно прижал руки к животу, но тот только говорил. Говорил то, что он сам не решался сказать себе все эти долгие годы. Говорил обо всем. Он почувствовал, как его подбородок стал предательски подергиваться, и он сделал жест, чтобы все уходили. Все – коротышка, невзрачный, она… Не сразу, но они ушли – особенно пыталась задержаться она. Она искала самые смешные предлоги, чтобы остаться: что-то роняла, топталась на месте, бросала на него взгляды затравленного зверька. Улучшив момент, она четко произнесла одними губами: «Я буду любить тебя всегда… Помни это». Коротышка остановился, повернулся к ней, и она покорно побрела следом.  

Он полез в карман за сигаретами, и из него вывалился мятый искореженный тюбик. Он не смог сохранить даже его, хотя постоянно бережно сжимал в ладони. Он посмотрел на тюбик и провел пальцами по его углам – они оказались на редкость острыми. Он спокойно задрал рукав сорочки и пару раз остервенело провел краем тюбика по вене. На запястье остались красные уродливые дорожки. Он хотел провести еще сильнее, больнее, но впереди вдруг замаячили какие-то ворота с надписью «Выход». Через них грязные пьяные санитары периодически выносили каких-то людей на носилках. Они выносили их насильно, те пытались отбросить закрывающее лицо одеяло и отчаянно, хоть и беззвучно сопротивлялись. Только двое мужчин лет 35-ти и одна молоденькая студентка вышли по собственной воле. «Самоубийц сейчас хоронят так же, как всех. Хотя раньше…», – зачем-то подумал он вслед этой троице.  

Он просидел на земле еще какое-то время и вдруг очнулся с окровавленным тюбиком в руках и своим изуродованным, но уже не кровоточащим запястьем. Он выругался и спрятал руку глубоко в рукав. Заставив себя не смотреть на манящую надпись «Выход» и не замечать взглядов, которые бросали на него санитары, он с усилием встал и бесцельно побрел куда-то в глубь аттракционов. Санитары тут же потеряли к нему интерес, надпись на воротах погасла. «Значит, сейчас и правда не время…» – подумал он и обреченно вернулся в праздник под названием «Жизнь».  

Хотите испытать ярость? Плата умеренная.  

 

За умеренную плату. / Джангирова Яна Павловна (Yannna)

Страницы: 1... ...30... ...40... ...50... ...60... ...70... 72 73 74 75 76 77 78 79 80 81 82 ...90... ...100... 

 

  Электронный арт-журнал ARIFIS
Copyright © Arifis, 2005-2024
при перепечатке любых материалов, представленных на сайте, ссылка на arifis.ru обязательна
webmaster Eldemir ( 0.017)