Студия писателей
добро пожаловать
[регистрация]
[войти]
Студия писателей > Планета души твоей...
2008-06-04 08:03
Планета души твоей... / anonymous

*** 

Говорят, цветет на земле один волшебный цветок. Встретить его можно где угодно: он может пробиться даже из-под асфальта. Зовется он Адугран – в переводе с древне-сейтского – «Свет». А увидеть и сорвать его может не всякий – а только тот, кто по-настоящему полюбил.  

Каждый человек узнает вкус любви на жизненном пути. Попробует душа на вкус страсть, счастье, боль, ревность – но это лишь спутники чудесного чувства, что с чьим-нибудь именем необъяснимо приходит в жизнь каждого из нас.  

Каждый человек встретит их на пути к самому себе. Мало кто способен дойти до конца. Любовь – книга с тысячью тайнами, и не каждому даны силы перевернуть все страницы. Но однажды кто-то все же решается заглянуть немного глубже, чем принято в мире людей и вещей. И тот, кто решится погрузиться в этот мир, отправится в дальний путь к своей судьбе – единственный путь, который гарантирует жизнь.  

Если что-то остановит путника в дороге – одиночество и пустота будут его спутниками. Человек будет сходиться с кем-либо, творить детей, дружить, жить обычной жизнью, но никто не узнает, что в сердце его главная дверь так и осталась нераспахнутой, ибо он прервал прекрасное свершение великого расцвета своей души: увидел Адугран и не сотворил чуда.  

Нет оправдания оставшемуся на месте, когда сердце рвалось к тому, кого любишь.  

А для того, чтоб познать тайну, придется преодолеть семь врат.  

Дойдет путник до первых врат – то врата страха. Их охраняет страж без лица.  

Он целует путника в уста и путник каменеет. 

Кто-то видит в нем самого себя в кривом отражении и принимает это лицо за свое, а кому-то страх является с искривленным лицом любимого человека… Кто-то не сможет избавиться от ржавых цепей привычек, кто-то испугается разочарований… Те, кто не прошел эти врата, обречены постоянно прощаться с любовью, ибо она бежит от трусости. 

Одолеть страх очень просто.  

Все, что должен сделать идущий – шаг вперед, к другим вратам. А от ледяного поцелуя стража может защитить простая улыбка.  

*** 

-Девушка! Билеты берем.  

Вздрогнув, Ганна открыла глаза и автоматически полезла в сумочку. 

«Странный сон…» – думала она, показывая кондукторше проездной и вновь припадая к окну щекой. В памяти продолжало летать эхо легкого шепота.  

«Надо же так устать… Врата… Сейты… – повторила она про себя, выпрямляясь и размыкая тяжелые веки. – Адугран… Не хватает только шаманов и бубнов…» 

Она с легким неслышным вздохом откинулась на обитую дерматином спинку сиденья. 

Жара, город, старый трамвай. Странный сон приснился. Пустота, белый экран, и женский голос… Её собственный голос… 

Вранье это все, конечно. Нет ни сейтов, ни волшебного цветка.  

Как бы ни были чудесны сны, никогда не следует связывать их с реальностью. 

А реальность всегда отстает от наших мыслей. 

Начнешь о чем-то мечтать, а пока сбудется, пройдет триста лет. 

Есть, конечно, исключения – но случается редко. 

Реже, чем хотелось бы.  

Ганна, поднявшись с места, стала пробираться к выходу, стараясь не обтираться светлой футболкой о посторонних – она была очень чистоплотной.  

«Даже если и существует этот цветок, я никогда его не увижу, – подумалось ей. – слишком уж я приземленная особа. Не забыть бы купить витамины». 

*** 

В офисе властвовала прохлада. Ганна с порога поздоровалась со всеми и направилась к холодильнику, чтоб достать оттуда бутылку минералки. 

-Привет. Классная маечка. – оценила её коллега и приятельница Зарина, отвлекаясь от монитора только для того, чтоб получше разглядеть майку Ганны, на груди которой красовалась забавная грустная рожица с надписью под ней «Хочу замуж». – Отпугиваешь кавалеров? 

Ганна отстраненно улыбнулась. 

-Только женщина могла понять истинный смысл этой надписи.  

-Купила? 

-На заказ сделала… Через дорогу от дома открылась отличная фирма, там делают всякие забавы… Кружки, майки, и всякую всячину… 

Зарина оживилась: 

-Дашь адрес? 

-Да что адрес – отведу. Это напротив моего подъезда. 

-Хочу календарь со своим фото. Они календари делают? – дождавшись утвердительного кивка, благодарно улыбнулась – Как собеседование прошло? 

Ганна покосилась на дверь. 

-Знаешь, – мурлыкнула она, не торопясь допила газировку из стакана, неслышно вздохнула и закончила – иногда мне кажется, что уши у нашего начальства вмонтированы в стены. Давай, я все расскажу, когда выйдем. 

Ганна включила компьютер, опустилась на стул. Подперев руками голову, смотрела в монитор, ожидая, когда появится бегущая строка загрузки.  

Ганна не хотела даже вспоминать, как прошло собеседование. Не хотела признаваться в том, что никто не оценил её «творческих потуг» – а ведь майку она специально делала для этих чертовых смотрин. Написала же в резюме – «с неординарным взглядом на жизнь». И лишь под взглядом Тьмы из глазниц вылизанного до стерильности менеджера поняла, какая была глупая. Но было уже поздно. 

Со своим неординарным взглядом она выглядела неуклюжей коровой. Менеджер созерцал её с усталым видом человека, который заведомо знает, что напрасно тратит время, но не может этого избежать и лишь старается максимально сократить процесс общения.  

«У вас нет высшего образования. Почему бросили институт? Трудности в семье? Не замужем? Как у вас с личной жизнью? Сколько зарабатывают родители? А сколько хотите зарабатывать?» 

Тысяча острых, как жала, вопросов. Откуда она взяла, что на хорошую работу так просто устроиться? И почему каждый раз, когда она проходит этап собеседования, её лицо искажается пустой улыбкой неуверенного в себе человека? Откуда это ощущение ничтожности? И, главное – куда его девать? Не отдашь нищим на улице, как старую одежду… Хотя им бы пригодилось, больше милостыни бы подавали… 

Ганна не хотела говорить, что чувствовала себя мерзко, когда, наполненная злостью и унижением по самую макушку, выходила из шикарного кабинета, в котором коврик для мышки стоил дороже, чем вся её одежда. 

Как половичок от пыли вытряхнула, выгнала из головы безответные вопросы и стала придумывать, как извратить историю так, чтоб не соврать и не показать Зарине, что собеседование унизило её, как личность.  

*** 

-Ну, я так поняла, что у них там часто проверки всякие, и им нужны люди с образованием… И еще… этот менеджер у них просто крыса. Я это сразу поняла. И специально вела себя так, чтобы меня не взяли. 

Ганна замолчала, чувствуя себя гадко. Иногда приходится врать, чтоб не показывать вещей в их истинном свете. И в этот момент всегда становится гадко… 

Зарина понимающе помычала.  

-Во всех этих «мажорных» конторах работают одни стервятники. Задерут нос выше небес, строят из себя, не знаю, кого. А, ну их… – видимо, у Зарины тоже был горький опыт общения с «мажорными конторами», потому, что она поспешила замять тему: – Не обращай внимания. 

-Я так устала работать на эту зарплату, Зар… – призналась Ганна. 

-Я тоже. – вздохнула Зарина. 

В тоне подруги не прозвучало насмешки и можно было «слить негатив». Ганна так и сделала: 

-Мне кажется иногда, я так и сгнию за этим компьютером, печатая всякую чушь, и ничего в жизни не видя. А я хочу ходить по дорогим кафе, а не по дешевым забегаловкам. Я хочу в спортзал. Я молчу про то, что я хочу увидеть море! Про это и не заикаюсь! Но… уж извини! У меня ремонт дома стоит уже второй год. Что с этим делать, я не знаю. От этих забот голова кругом…Я не рисовала уже черт знает сколько времени. Руки опускаются на всё. Я очень, очень…устала.  

Ей стало скверно и легко. Жалобы и стенания – очередной ритуал закрепления реальности в абсолюте. Да, это так. И лучше не будет, сколько ни говори об этом. Годы идут. А жизнь не меняется. Что было десять лет назад, плавно перешло в сегодня. А что-либо, если и меняется, лучше не становится. Всегда чего-то не хватает. И потребности растут. Всем чего-то не хватает! Это – жизнь. Она её не выбирала.  

Теперь начнет выговариваться Зарина, а Ганне, как всегда, будет казаться, что Зарине всё-таки легче жить, что она более удачлива, более лояльно воспринимает реальность и ей, Зарине, обязательно повезет. Да так, что Ганна будет потом еще и завидовать. У соседа трава всегда зеленее. Чем он ее там поливает? Чем бы то ни было, этой волшебной воды ей не видать… 

-Давайте я Вам помогу. – Ганна, не дожидаясь ответа, подхватила огромную сумку из рук старушки, которую они с подругой нагнали во время беседы. Зарина отобрала у старушки другую сумку. Под аханья и оханья девушки донесли сумки до остановки, перемигнулись, хихикнули и постарались встать подальше от благодарной бабушки, потому что было неловко после этой маленькой пользы слушать её благодарные речи и ощущать себя так, словно совершили великое дело. 

-Ой, я забыла купить витамины. – посетовала Ганна, слыша собственный голос словно со стороны. В нем отчего-то слышалась фальшь… 

-Ты пьешь витамины? – Зарина посмотрела на нее, как на больную. 

-Чувствую упадок сил, – отозвалась Ганна голосом пожилой вдовы. – вялость, плохое настроение… Посоветовали попить витамины, и вот каждый раз забываю… 

Подошел автобус, и Зарина, не дослушав, помахав ладошкой Ганне, взобралась на подножку. Ганна с натянутой улыбкой помахала ей в ответ, проводила автобус взглядом и села на скамейку.  

Ей всегда приходится подолгу ждать транспорт. Есть люди, которые часто находят деньги. Есть те, кто постоянно сталкивается с каким-нибудь определенным числом. А есть люди, которые подолгу ждут автобусы. Много разных людей в мире, и каждому – свое. У каждого есть свои личные «всегда»… 

«Ударься о дуб» – посоветовала она образу начальника отдела кадров, который продолжал тяготеть над ней презрительным взглядом. «Но майка… действительно дурацкая. Черт меня дернул пойти устраиваться в ней на работу. Чья вообще была идея? Моя. Дебилизм. Хочу замуж. Ха! Замуж? Замужем можно оказаться. Но хотеть?! Ну я и дура. В печку майку. В печку этот день. Его не было. Он мне приснился. Вот и всё. Всё!». 

Чтоб не вдаваться в расстройство окончательно, Ганна прибегла к древнему женскому методу борьбы с неприятностями – усмотрения в них необратимой фатальности судьбы. Достаточно было сказать себе – да, в жизни случается всякое. Можно было вспомнить, что случалось и хуже, вот, например, осенью упала в лужу прямо на глазах у прохожих. Или директор накричал месяц назад… Стоило перечислить все свои падения, и тут же становилось мрачно, но легко. 

Придя домой, первым делом Ганна забралась под душ. Громко и весело напевая, постояла под прохладной водой, смывая с себя остатки трудного дня и неприятностей. Смывала с лица несмелую улыбку, которая все еще прикипела к губам и глазам. Отдирала мочалкой с плеч тяжесть поражения. На смену неприятным ощущениям пришла апатичная равнодушная пустота, напоминающая комнату, ободранную перед ремонтом. 

Она выбралась из душа, вытираясь полотенцем и мурлыкая, приговаривая, что все еще будет замечательно, и ощущая, что в ее браваде больше глупости, чем оптимизма.  

Оптимизм оптимизму рознь – рассудила она. Оправдана надежда на будущее, когда веришь в свои силы и реально собираешься что-то в жизни изменить. Но тупое нежелание видеть происходящее, перекрикивая его фразой «все будет замечательно», а что, и самой не знать… Это трусость, а не оптимизм. Все равно, мухлевать в «дурака», крыть туза шестеркой, надеясь, что проглядят… 

-Мам, – спросила она вечером, когда они с матерью грызли семечки, не отрывая взглядов от экрана телевизора. – А кто такие сейты? 

-Сейты? – мама выпятила нижнюю хорошенькую губку. – Знать не знаю. А кто это? 

-Ну, племя… какое-то… 

-Ой… – показала мама свою полную осведомленность о племенах. – Сеиты, может быть? Или сеуты. Монголы? 

-Не знаю. – Ганна ощутила привычное раздражение неизвестного происхождения. Отчего-то, когда мать произносила больше десяти слов, одиннадцатым всегда было глупое. Настроение начало ковырять неизвестное науке насекомое. 

-Спроси у «Рамблера»...  

-Спрашивала, молчит.  

-Хм… А почему спрашиваешь? 

-Да, сон приснился. – Ганна уже пожалела, что спросила. Мистика какая-то. Вроде и вопросы безобидные, и глупого ничего с них нет, но… не нравится ей! 

Мама высыпала в тарелку шелуху от семечек и проверила пальцами, высохла ли кефирная маска на лице. 

-Что за сон? 

-Не помню уже. Помню, что было там такое племя… 

-Хм… – отозвалась мама, давая дочери понять, что ничем ей помочь не может. Тут зазвонил телефон и она, стянув его со стола, спрыгнула резво, как девчонка, и пошла на кухню болтать с кавалером. 

Ганна из комнаты слушала, как мама неестественно хихикает, жеманничая в телефон. Мама Ганны выглядела очень молодо, как любая женщина, которая беззаботно плывет по жизни в лодочке милой женской глупости, не задаваясь никакими вопросами, кроме вопросов по решению бытовых проблем. Ганна сильно от нее отличалась. Она много думала, много рассуждала, большинство своих знакомых и друзей считала глупыми, осуждала мать за беспечность и легкомыслие. И это с годами создавало великую пропасть непонимания между двумя поколениями. Они жили под одной крышей, но в разных мирах.  

В экране телевизора очередной герой-мачо из мелодрамы признавался в вечной любви героине-красавице.  

Ганна подтянула колени к груди и охватила их ладошками. Мокрые волосы щекотали спину. Она осмотрела свое отражение в зеркале серванта. В простой комбинации, с мокрыми волосами, рассыпанными по плечам, она показалась себе очень симпатичной. Ганна не раз слышала от людей, что она красива, но почему-то не уставала постоянно в этом сомневаться. Ей казалось, люди говорят это из неведомых ей личных побуждений… Она никак не могла поверить в то, что действительно красива. Может, симпатична, но не больше… 

Сегодня, в принципе ей было все равно. Ганна равнодушно отвернулась от отражения. 

Потом она пустым взглядом смотрела в телевизор и думала о том, что ей уже давным-давно не хочется красивой вечной любви в прекрасных пейзажах и интерьерах. Не хочется даже банального секса, который должен время от время происходить между мужчиной и женщиной хотя бы для обмена гормонами. Не хочется ничего. Все в порядке на личном фронте. У нее есть три кавалера – один, красавчик, но никто по сути, «в поисках себя», звонит ей каждую неделю, в субботу, когда его мама уезжает в гости и оставляет сына одного в пустой квартире. Ганна приезжает, иногда берет пиво. Они занимаются сексом, утром она едет домой – отсыпаться. Это долго не продлится. Когда-то они были друзьями, потом она увлеклась им… А теперь поняла, что боязнь остаться одной приводит к связям, которые лишь усугубляют ситуацию. Что уж тут может быть хуже того, что, лежа под мужчиной, чувствуешь себя необыкновенно одинокой, и, глядя в его глаза, видишь, что он настолько это осознает, что вы даже врать друг другу не хотите… Противно. 

Другой – военный, возит ее по кафе, лелея одну надежду, когда она согласится поехать с ним на природу, в горы, где сдают замечательные домики на ночь…  

Она бы с удовольствием махнула на природу. Но ей хочется посидеть на закате, наблюдая, как огненный шар закатывается за зубчатый рельеф, ей хочется искупаться в ледяном сае с визгом и озорством. Ей не хочется заниматься сексом только из-за того, что некто уже два месяца дарит ей недорогие подарки и возит по недорогим кафе, считая это необходимой прелюдией к отношениям.  

Третий – бывший сокурсник, просто влюблён. Но с ним ничего не выйдет. Он хороший. С ним интересно поговорить. У него светлая душа. Они разговаривать о чем угодно – даже о Боге. Держа её ладошку, он словно боится нажать не так, как бы не сломать пальцы… Но он останется тем, кто он есть – еще одной таблеткой от одиночества. Есть в их хороших, светлых отношениях скрытая червоточина… Но не в его сердце, полном надежды, она скрыта. А в её, похожем на пустую детскую комнату, в которой выключили свет и закрыли на замок. Заперт ли там еще непослушный ребенок? Этого не знает никто. 

Ганна была уверена: если она будет требовать от жизни большего, чем у неё есть, в жизни появится еще один, четвертый, но он не привнесет в жизнь ничего нового. Не оттого, что будет неспособен. Оттого, что в ней властвует маленький монстр, который давно сожрал все эмоции, оставив только оболочки от них. Оттого Ганна искать себе никого не будет. Она не умеет любить. Но самое страшное – не любить она тоже не умеет. Ей суждено жить в пустом мире и щелкать дни, как семечки, высыпая шелуху в ночное небо… 

-Да что ты говоришь? Даааа? – тянула мама из кухни, продолжая болтать с невидимым кавалером. – Да ладно! Да ну? Да что ты говоришь… 

Как она некрасиво хихикает и как вульгарно разговаривает, подумала Ганна внезапно, раздраженно. Это же видно, что она играет. А впрочем… Кому какая разница.  

Ганна взяла телефон и набрала номер военного. 

-Привет, Дим, – шепнула она в трубку, вспомнив, что тот женат, и не желая доставлять неудобств. – Говорить можешь? А, еще на работе? Слушай, Дим, у меня к тебе просьба, выполнишь? Закинь мне, пожалуйста, на мобильник денег. До зарплаты далеко еще, а телефон выключат. Я тебе отдам потом. Почему глупости? Нет, честно, отдам! Спасибо… 

Ганна попрощалась с Димой, отложила телефон. Она не любила таких звонков и всячески старалась их избегать. А когда совершала их, то больше не для того, чтоб «проехаться за чужой счет», а ради того, чтоб убедиться, что кто-то на этом свете может что-то для нее сделать. Это была просьба о заботе. И становилось также скверно и приятно, как после бесполезных выговариваний и жалоб на жизнь.  

Ганна взглянула на свой телефон с неудовольствием и подозрением, словно этот предмет был обузой. 

Так оно и было, ведь звонки, исходящие из него, были не нужны ей, но она за них платила. Так, словно она уехала далеко от города, и теперь платит за проезд, пытаясь добраться до дома, но постоянно ее заносит куда-то не туда… 

Надо было что-то менять, но она не знала, откуда нужно начинать – то ли с себя, то ли с мира, что так несовершенен.  

-Мам! Не разговаривай так громко, ты мне мешаешь. – Раздраженно крикнула она и спрыгнула с дивана. Подошла к окну и, отодвинув занавеску, взглянула за окно, в вечер, фиолетовой шалью окутавший её район.  

Смутное ощущение чудесного присутствия задело душу легким крылышком огромного мотылька, и, стряхнув золотую пыльцу на её прохладные веки, растворилось в ночи. Ганна слабо улыбнулась. И раздражение неслышно испарилось, как серое облачко исчезает с чистого неба, почувствовав одиночество. 

 

*** 

-Ты не понимаешь! Ты ничего не понимаешь! Дело в том, что любовь – это и есть мы! Её нельзя в себе задавить, задушить! Можно себя усыпить, можно притвориться, что ничего не слышишь, но на самом деле мы рождены, должны любить! Нет другого шанса быть счастливыми! Только любить эту жизнь! И друг друга! 

Ганна вздрогнула и открыла глаза, обнаружив себя в полумраке знакомой комнаты – лишь мебель высвечивалась темными фигурами и блики желтые дрожали на стенах, напоминая древние китайские письмена. 

Девушка смотрела на них и перебирала слова, выкрикнутые ею кому-то во сне.  

Кому она кричала эти слова? И почему она плакала? 

«Душа всегда становится во сне такой, какая есть… И, когда я умру, я улечу на тот свет не такая, как в реальности – будто бы мудрая, словно бы внимательная, вроде бы смешная… На тот свет уйдет та часть, которая умеет летать, которая боится, любит, кричит, убивает, плачет… живая часть, а не тот розыгрыш, который видят посторонние. Когда душа сбрасывает одежду-тело, она остается обнаженной, и именно её будет рассматривать Бог на суде... как доктор, чтоб вылечить, чтоб помочь... 

Почему я плакала? Я хочу влюбиться? Нет. Влюбиться безболезненно можно в принца из сказки. Реальные мужчины разбивают любовь вдребезги, как разбивают на прощанье о пол бокал, из которого выпито вино. Я больше не хочу этого переживать. Я не должна была кричать этих слов. Это не мои слова. Я не верю в любовь. Я приказала ей стать подчиненной мне в тот момент, когда поняла, что рано или поздно она становится грузом, который приходится нести по жизни в одиночку»… 

Ганна села на кровати и посмотрела на часы. Четыре утра.  

Ох, трудные дни. Попытка сменить работу на более лучшую привела к тому, что она снова стала пересматривать все свои поступки. Когда хочется сбежать от себя, так просто вдариться в философию. Сколько раз она обещала себе, что станет как все, что научится не загружать голову безответными вопросами, не будет читать умных книг… и будет рисовать обычные пейзажи, а не эти пугающие места, которые снятся ей… другие планеты, существ, которых она никогда не видела… но которых знает, точно знает. Сколько раз она пыталась освободиться от этого чувства, что сильнее нее… чувства причастности к чему-то неведомому, великому… разрывающему грудную клетку, требующему жизни… Стать заведенной куклой, которая к вечеру, когда кончается последний оборот механизма, ложится в постель и послушно закрывает глаза до утра. 

«Прекрати» – приказала она себе привычно, опускаясь в теплую постель и переворачиваясь на другой бок. – Не забыть завтра взять витамины. Надо выбрать ткань на платье. Обязательно завтра с утра покачать пресс. И снова купить газету! Я должна найти хорошую работу. Я должна стать самой-самой. И! У меня все под контролем. Я должна не мыслить по ночам, а спать. Спать.» 

 

*** 

Шеф заглянул в кабинет и поманил Ганну пальцем. 

-Зайди ко мне. 

Закрыл дверь. Ганна приподнялась с места и недоуменно взглянула на Зарину. Та пожала плечами. 

Ганна скривилась и вышла из кабинета. Пересекла коридор и вошла в кабинет к директору. Тот уже сидел за столом, упершись в край руками. 

-Галя не пришла, посидишь в приемной. Сегодня будут важные люди, мне нужен секретарь. – Сказал он, как сигаретным дымом, обволакивая ее лицо тяжелым взглядом, который Ганне всегда был особенно неприятен.  

На его слова она лишь кивнула и вышла.  

Сидеть в приемной – занятие скучное. Ганна принесла с собой журналы и устроилась в кресле с невозмутимым видом. Прыгала глазами через строчку, плохо соображая, о чем пишут. Скука с первых же минут атаковала её и связала оцепенением.  

-Здравствуйте. – Отвлек ее от прочтения чей-то голос. Она подняла взгляд и увидела двух мужчин. Один из них грубовато произнес, показывая, что не нуждается в официозе – Нам к Тимуру.  

Ганна кивнула, и, поднявшись, прошла мимо них, приоткрыла дверь кабинета. Директор сделал ей знак глазами впустить гостей и лаконично добавил: 

-Кофе. 

Ганна закрыла за мужчинами дверь, и включила электрический чайник.  

«Если он уйдет, это навсегда, так что просто не дай ему уйти» – пело радио. Ганна подпевала в такт негромко, пританцовывала. Она любила иногда играть в простую игру – из каждого движения делать маленький танец, изящно, под музыку. Но для того требовалось особенное настроение. Сегодня ей везло, душа была легкой и светлой, посвежев после грозы переживаний. Ганна взяла чашку, покружилась с ней в воздухе, сделала реверанс, поставила её на стол, потянулась за другой. «Вальс с чашками» – подумала она торжественно и шутливо голосом конферансье. 

-Красиво у тебя получается. – Сказал кто-то позади нее. Ганна вздрогнула и повернулась к двери: у нее стоял незнакомый мужчина и с удивленной улыбкой созерцал её выкрутасы.  

Ганна даже не смутилась.  

-Вы к Тимуру Закировичу? У него посетители. – Ответила она, смело глядя мужчине в глаза. 

-Да, я знаю. Я тоже с ними, просто опоздал. – Он продолжал улыбаться. – Как дела?  

Ганна пожала плечом. 

-Дела у прокурора, у нас делишки. – Ответила она избитым клише, чтобы тот увидел, что она заигрывать не собирается, и отстал. Но тот отчего-то не заметил иронии, словно она была брошенным в мусорное ведро фантиком от конфеты. 

-Как тебя звать? Меня Волк. 

Ганна иронично посмотрела на него и выпалила: 

-Я не Красная Шапочка. 

Он поспешил оправдаться: 

-Правда, не смейся. Волкан полное имя. Турецкое.  

-А я Ганна. Украинское имя. 

«Волк – подумала Ганна с усмешкой. – Ну, надо же...» 

А вслух сказала: 

- А вы что, из Турции приехали? 

- У меня отец турок. Был.  

Он рассматривал ее в упор. И это её начало смущать. Она вдруг испугалась собственной фамильярности. Почему она так с ним? Оттого, что он ее застукал за дурачеством? 

-Пройдите к Тимуру. Я скажу, что Вы тут. – Ганна отвела взгляд на дверь, чтоб не смотреть на него.  

Он покачал головой и остался на месте. 

-А можно, я тут постою? Мне что-то так поговорить с тобой хочется. 

-А о чем мы будем разговаривать? – Она опустилась в кресло, забыв про давно выключенный чайник, ожидающий кофе. Улыбнулась смело и снова посмотрела на него.  

-Не знаю. – Он прищурил глаза и улыбнулся: на щеках заиграли ямочки и это было восхитительным. – Тебе какая музыка нравится? 

-Джаз. – Соврала Ганна, сама не понимая, почему. 

Волк прислонился к косяку двери и скрестил руки на груди.  

«Странный он какой-то» – подумала Ганна тоскливо, теряясь от того, что он смотрел на нее в упор, медленно передвигая взгляд, очень внимательно, словно стремясь разглядеть каждую черточку. Это было неприлично и необычно. 

-Мы обязательно должны сегодня увидеться. – Сказал он, наконец, вытаскивая из кармана визитку. Повертел её в руках, словно сам только что увидел. – Впрочем… Ты не позвонишь, я знаю. Гордая. Во сколько заканчиваешь работу? 

-В пять… – пролепетала Ганна растерянно.  

-Я заеду за тобой. И не смей убегать. – Волк вошел в кабинет директора, даже не постучавшись.  

Ганна осталась сидеть на стуле, глядя в одну точку. 

-Вот это да... – сказала она вслух. – Турки напали. Надо спасаться.  

Игривое настроение улетучилось, танцевать больше не хотелось. По радио играла странная незнакомая мелодия, которая в точности соответствовала ее ощущениям – спешная вязь звуков, словно продолжительный, обращенный в синюю даль космоса безответный вопрос. 

 

*** 

Ей было неловко сидеть напротив и наблюдать, как он ест мороженное. Ганна не понимала, отчего так волнуется, когда смотрит на него. Его лицо, его быстрая речь, движения рук, легкий запах одеколона – всё создавало атмосферу, в которой хотелось раствориться без следа. Так быстро она еще не попадала ни под чьё обаяние. Пугало её ощущение, что Волк знает о своем воздействии на неё и обязательно использует это. И ее использует. Она не хотела этого. С ней это уже случалось. Давно… но с тех пор она поклялась больше голову не терять. И отлично справлялась. А тут… 

Вдруг припомнились странные сны и её настроения, и предчувствия, и взгляд Волкана напротив, и мороженное, тающее в вазочке – всё так странно переплелось. С самого первого взгляда она испугалась. Потому что он был необычен. Может, для других он был самым обыкновенным, но для нее… он был другим.  

-Это он, это он! – вдруг крикнула какая-то девочка рядом с ней. Ганна вздрогнула и уставилась на ребенка. Девочка стояла у их столика и тыкала пальцем куда-то, повторяя: – Это он, мама, смотри! 

-Вот так я и оказался в этом городе, – закончил свой рассказ Волк, не замечая ни девочки, ни странного, полного мучительных размышлений, взгляда Ганны. – Надеюсь обосноваться здесь, мне тут нравится. Атмосфера замечательная. Светло и тепло. Да же? 

-Да. – Сказала Ганна рассеянно. 

-Почему мороженное не ешь? 

-Не хочу! 

-У тебя глаза светятся. Расскажи мне что-нибудь оригинальное. Из своей жизни. 

-Моя жизнь полна прекрасных событий. – Чтоб не сидеть, подобно мумии, Ганна взяла ложечку и стала ковыряться в клубничном желе. – Каждый день не похож на другой. Я знакома с неограниченным количеством интересных людей, которые не дают мне скучать. У меня отличная работа. Я отношусь к числу удачниц, которым везет во всём. Таких, как я, очень мало.  

-Какая замечательная жизнь! – Волкан отреагировал на ее слова вполне серьезно. Конечно, для него это было естественным, ведь только такие баловни, как он, могут быть такими искрометно-обаятельными.  

-Да, но я ей пока не живу… – Слабо улыбнулась Ганна. 

-А, ну ничего, успеешь. Главное, начать! 

-Ага. 

Она осмелела, охмелела от новизны чувств. Взглянула ему в глаза, позволила себе заглянуть глубже – туда, куда просто знакомые (и вообще, просто люди), не заглядывают.  

В руках ее возникла знакомая мелкая дрожь, под сердцем екнуло. Ганна задержала дыхание. Это невозможно. Этого не должно было произойти. Этого не происходило очень долго.  

-Извини. 

Она поднялась и направилась к туалету. Скрывшись за дверью, Ганна подошла к зеркалу и заглянула в зрачки, которые превратились в две точки. Затем перевела затуманенный взгляд на ладони. Они дрожали. Они требовали кисти. 

Дверь кабинки хлопнула и из нее вышла какая-то женщина. 

-Если ты и теперь будешь продолжать обманывать себя, говоря, что ничего не происходит, ты останешься до глубокой старости дремучей идиоткой, какой ты всегда и являлась, – говорила она в телефонную трубку. Подошла к раковине, бесцеремонно отстранила Ганну в сторону. Вымыла руки, внимательно посмотрела себе в глаза. – Идиоткой! – повторила она уже себе самой в глаза и вышла из туалета.  

Ганна взглянула на свое отражение. 

-Идиоткой… – беззвучно шепнула она губами, глядя себе в глаза. – Нет, что ты… Что ты… 

 

Она вернулась за столик. Некоторое время не решалась снова взглянуть на Волкана. Ей почему-то казалось, что он должен испугаться ее взгляда. Но затем все же решилась. 

В глубине его бездонных зрачков скрывалось её счастье. Он казался ей необыкновенно красивым… Если бы она была сумасшедшая и ей было бы наплевать, что он скажет, она могла бы любоваться им часами. Путешествовать по его душе. Она была прекрасной, самой прекрасной из всех, виденных ею ранее. Даже дети не обладали такой душевной красотой. Самым высшим счастьем для нее было, потеряв разум, окунуться в безграничные дали его души. Она могла бродить в них часами.  

«Я пропадаю… – подумала Ганна, откидываясь на спинку стула. – Он – черный маг. Он меня приворожил. Я готова на все. Мне надо бежать. Мне… так хорошо…» 

Постепенно дрожь в руках унялась, сердце успокоилось. Ганна снова вернулась в обычный мир, маленькое кафе у речки, и человек напротив обрел реальные очертания. Но Ганна ничего не забыла. Она уже видела его душу. Образ запечатлелся в памяти, и оставалось лишь перенести его на бумагу. Кажется у нее остались старые холсты… и краски. Конечно, остались. Как она могла все эти годы жить в этом странном сне? И не нарисовала ни одной картины!  

-Расскажи, как ты жила все эти годы? – спросил Волк так, словно они сто лет не виделись. Ганне вдруг стало ужасно стыдно своих бесцельно прожитых лет и она стала придумывать, как получше преподнести их и не соврать, а вместо этого вдруг призналась: 

-Очень пусто. Годы шли… пусто. 

-Как и мои? 

-Не знаю. Может, хуже. 

Волкан вдруг начал нервничать. 

-Слушай, я не умею за женщинами ухаживать. Но ты мне нравишься очень. – Сказал он с легкой агрессией, словно Ганна была в этом виновата. 

-Как нелепо… 

Ганна приложила пальцы к вискам и рассмеялась. 

-Как нелепо все… – Повторила она. Сердце уже не стучалось – пело, звенело. Ей хотелось хохотать. 

-Я готов тебе предложить жить вместе. Я знаю, что это глупо. Но мы можем попробовать.  

-Чтоооо?.. – Ганна не выдержала и расхохоталась. А у него брови поползли вверх и глаза раскрылись по-детски обиженно: 

-Ты мне не веришь… 

Ей стало стыдно его взгляда и она поспешила оправдаться: 

-Это быстро, понимаешь? Мужчина должен ухаживать за женщиной, и нужно узнать друг друга получше… 

-Мне нет дела ни до кого! Глупая девочка! Ты не понимаешь, как мало времени у нас на самом деле есть. Как много мы можем успеть за это время, не теряя его на брачные игры. Просто стать единым целым. Без всяких «но». Отбросив страх и ложь игры, разве это не прекрасно? 

Он сцепил руки перед собой, сложил на них подбородок и подмигнул ей. 

Ганна нахмурилась, стараясь казаться серьезной. 

-Я хочу, чтоб у меня было все, как у людей! 

-Кого ты слушаешь? Людей? Люди – плохие учителя. Они научат тебя только завидовать. И брести по жизни вслепую. 

Волк стукнул стаканом о стол, чуть не разбив. Ганна вздрогнула от восторга. Перед глазами ее развернулась зеленая лента, спиралью метнулась мимо плеча Волкана, и, пролетев над горизонтом его планеты, скрылась там, где расцвели огромные маки. Ганна моргнула пару раз, пытаясь подольше задержать ощущение счастья.  

-Ни за что я не сойдусь с малознакомым мужчиной. – Фыркнула она вслух, и в ее голосе было фальши, которой хватило бы на сотню провинциальных актрис. 

-Врешь. Ты это делала не раз. Просто сейчас ты трусишь. А сравнивать меня с другими не надо! Ненавижу это! 

«Откуда… Да откуда он взялся? Такой?..» 

-Не сравниваю я тебя!  

-Нет, ты это делаешь! Я хочу познакомиться с твоей матерью.  

Ганна заметила, что на них, вытаращившись, смотрят две девушки с соседнего столика. Перехватив ее взгляд, они захихикали, затем рассмеялись в голос. Глупые малолетки.  

-Поехали! – Она вскочила с места. – Поехали, чего сидишь? 

Волк с готовностью поднялся с места, с размаху хлопнув ладошкой по столу. 

-Ура! 

 

Вторые врата – эгоизм. Эгоизм знает все слабые места идущего к любви. Он имеет те же привычки, что и путник, и, побеждая самые вредные, а благие употребляя себе в помощь, путник сможет пройти вторые врата. Если же путник решит остаться, он навеки будет заключен в комнату с собственным именем… Комнату, в которой ему знакомы все углы… В которой открыты все двери… Но из которой ему будет трудно выбраться… Разве что погостить у соседа… 

Преодолев страх заблудиться в чужой душе, путник познает, что врата эгоизма нельзя преодолеть в одиночку. Здесь ему встретятся люди, нуждающиеся в нем… Откликнувшись на их зов, он сможет выбраться из комнаты своего ложного имени. И он узнает свое имя, он увидит себя в зеркале их глаз и сможет продолжать путь… Только помощь другому человеку сможет разрушить замки на воротах эгоизма. 

-Останови машину. Мы никуда не едем. 

-Ну, вот еще.  

Ганна заметила, что дыхание начинает сбиваться с обычного ритма. 

-Ты не понимаешь. Я не хочу допускать ошибки. Давай узнаем друг друга получше.  

Она стоически выдержала его взгляд, полный непонимания. Он умел смотреть так, что чувства смешивались в кашу и бравада превращалась в клей, на который липла лишь неуверенность. Чтоб спасти себя, она попыталась криво пошутить: 

-Откуда я знаю, может ты маньяк или сумасшедший. Пойми меня тоже. 

Она не понимала, что двигало ей, когда она устраивала этот дешевый спектакль. Она другое хотела ему сказать! Но как? И нужно ли это? Пока бесталанная актриска ее существа разыгрывала этюд сомнения, Ганна искала нить в клубке чувств, свалившихся на нее в одночасье.  

Волкан нахмурился и устремил взгляд перед собой. 

-Я сумасшедший, – хмуро отозвался он, заводя мотор. – Так оно и есть. И ты тоже. А мы могли бы помочь друг другу.  

-Но ты пойми меня… 

-Чего ты хочешь? Присматриваться? Оценивать? Узнавать получше, что значит этот романчик для тебя? Будет он браком или обернется мелкой интригой? 

«Цену себе набиваю!» – Злобно вдруг подумала актриска внутри Ганны, а вслух сказала:  

-Это неправильно. 

-О, Аллах. Эта женщина говорит мне, что я сумасшедший. Хорошо! – Он вдруг повысил голос. – У тебя есть материальные проблемы? Давай, я их решу. Ты хочешь детей? Они у нас будут. Чего ты хочешь? Позволь мне помочь тебе!  

-Хватит! – Она была готова ударить его, лишь бы он замолчал. – Все, что мне нужно, это время! 

-Время нужно для разума. А любовь не знает разума. – Сказал Волкан. – Ты хочешь любить разумно. А сердце знает только страсть. 

-Страсть, которая угасает! Что такое любовь? Красивое слово! Ты мне в первый же день встречи поешь о любви. А на второй бросишь, забыв даже, на какую букву она начинается! – бушевала актриска.  

-Ах, вот чего ты боишься? Что я исчезну? Да, я это сделаю! Но если бы ты мне сейчас сказала, что уйдешь от меня на второй день, я бы согласился, лишь бы ты была рядом. Вот она, любовь! Пусть она вспыхнет на день, на секунду, но не гони ее, и она станет вечным пламенем, она отблагодарит тебя! 

-Страшные беседы. – Простонала Ганна, хватаясь за голову приходя в себя. Она не могла поверить, как скоротечно разворачиваются события. Меньше двух часов. Так, словно лопнула пружина в невидимом механизме упорядоченной жизни, превратив ее в груду дребезжащего металла. – Ты маньяк.  

- Я такой, да. Но мне действительно достаточно было одного на тебя взгляда, чтобы понять, что ты мне нужна. А я, в отличие от тебя, стремлюсь жить не так, как предписывает общество. Мое сердце сказало, что ты ему нужна, – он страстно ударил себя в грудь кулаком. – И я от этого не отворачиваюсь. Да, я хочу тебя, сейчас! Я не знаю, что будет завтра! Но сегодня я ясно вижу, что мы можем быть вместе, счастливы, любимы друг другом в этом мире! Только открой глаза! 

-Как ты можешь так спокойно говорить о таких вещах? – кричала не Ганна, даже не актриска, а какая-то безымянная истеричная девушка из глубин её души. 

-Не жди легких путей там, где настоящие чувства, милая. Мы можем быть очень счастливы, если будем вместе. И мне достаточно было посмотреть в твои глаза, чтобы это понять. Я видел там свое отражение. Не тебя, а себя я увидел там. И я хочу, чтобы ты тоже увидела… Чтобы ты себя увидела во мне! 

«Не переворачивай мой мир… Я прошу тебя… Не переворачивай мой мир…» 

В этот момент, словно невидимая служба спасения ее прежнего мира подоспела, зазвонил телефон. Ганна вытащила мобильник и увидела номер Димы.  

-Привет, Дим. – Заверещала она в трубку наиграно весело. – Чего хотел? 

-Привет, ты где? 

-Гуляю… А что? 

-Нет, ничего. Завтра что делаешь? 

-Ничего. А что? 

-Сходим в кино?  

-Сходим. – Автоматически согласилась Ганна, даже не понимая, о чем он говорит. Посмотрела на Волка. Её фальшивая улыбка споткнулась о его яростный взгляд и угасла на лице. – Слушай… Я перезвоню. 

Она положила трубку, даже не попрощавшись.  

-Дешевый кавалерик? – Хмыкнул Волк злобно. – Что кому ты хочешь доказать?  

-Он не дешевый кавалерик. 

-Поверь мне, он такой. Расскажи мне, кто он, что он? У вас что-нибудь было? 

-Прекрати ты! Какое тебе дело до меня? 

Волк вдруг странно стих и подозрительно стал «шелковым»: 

-Прости. Я тебя оскорбляю, кричу. Я импульсивен. Это редко бывает. Вообще… никогда такого не было. Ты мне веришь? Никогда я так глупо себя не чувствовал. Может, я быстрый, достоин презрения с твоей стороны… но меня к тебе тянет и я чувствую потребность тебе об этом сообщить. Может, мне следовало изображать из себя кого-то… но сорвался, прости. 

-Нет. В том то и дело... – вдруг призналась Ганна неожиданно легко для себя. А что таить? Он с ней не церемонится. Чего ей скрывать? Долой вшивую дипломатию. – Скажи мне, почему я тебе должна верить? Кто ты в моей жизни? Случайный мужчина. Ведешь себя ужасно. Я о тебе ничего не знаю. Погляди на ситуацию трезво. Представь, сидишь ты себе спокойно, тут врывается в твою жизнь женщина, которая кричит ни с того ни с сего, что она хочет за тебя замуж. Ты как себя поведешь? 

Он оперся о руль и посмотрел на нее с милой улыбкой, от которой у нее мурашки по коже побежали:  

-Поверь мне. Жизнь не так проста, как кажется сначала. Тебе кажется, что люди вокруг действуют легко и непринужденно, одна ты живешь выдавленными чувствами. На самом деле это не так. Любое слово, обращенное в твою сторону – огромный труд и тысяча мыслей, тысяча сценариев, целые представления – и все ради тебя. Вокруг тебя живые, чувствующие люди. Они вкладывают неимоверно много труда только на то, чтоб понравиться тебе. Ты этого не помнишь, а я помню. Поэтому если ко мне в комнату ворвется женщина и станет кричать, что она хочет за меня замуж, я первым делом возьму ее за подбородок и посмотрю ей в глаза. Потом я спрошу себя, что привело ее ко мне. А потом я увижу – хочет она на самом деле того, о чем говорит, или нет. И, в любом случае, я смогу ей помочь. А ты даже не удосужилась прислушаться к себе и спросить, кто я для тебя. Я хочу научить тебя уважать свои чувства. И, в первую очередь, я научу тебя слушать себя – прямо сейчас. Посмотри мне в глаза и скажи – да или нет. И не говори, что ты должна подумать. Ты же не такая глупая, какой хочешь казаться. Ты все знаешь с самого начала. Просто взгляни на меня и скажи – да? Или нет? Прислушайся к себе, хотя, что тут слушать. Ты уже говоришь – ДА! 

Ганна вдруг поняла, отчего к ней вернулся прежний дар. Она увидела его, оттого что он такой же, какой она была до тех пор, пока сердце ее не закрылось для мира, перестав верить в чудеса. Волк живет в мире безусловности, он не тлеет, а полыхает, он – хозяин жизни, оттого его сердце открытое и смелое, оттого его дали так великолепны. А она застряла в мире условности. И ей никогда не выбраться из болота мыслей – ноги ее самосознания постоянно застревают в невидимых топях. Её душа месяц за месяцем превращалась в пустырь. И тут появился он. Но те, кто решил опустошить ее планету, те, кто делал ее ничтожной, слишком прочно обосновались в ее душе, они жили там, как дома… И не хотели покидать планету ее души. 

-Не хочу. – Буркнула она, вглядываясь в свое тяжелое, неуклюжее «Я». – Я не верю себе. Мое сердце уже говорило «да». Это привело меня только к тому, что отныне я слушаю только разум. 

Волк помолчал. 

-Ты и сейчас слушаешь разум? Что он тебе говорит? Что ты должна меня получше узнать? Как это – получше? Может, анкету заполнить? Разум говорит? Или кто? А может, это ложь твоя говорит? Или страх твой говорит? Или эгоизм твой говорит?  

-Хватит, Волк. – тихо прошептала Ганна. – Я устала. Я не хочу ни о чем говорить. Я не философ. Я не хочу искать причин. Всё, я сказала: нет.  

-Хорошо. – Волк улыбнулся. – Твое право первой лжи или чего-то там, что принято. Не хочешь говорить, просто послушай. Пока я буду везти тебя домой, я буду рассуждать, а ты слушать. И уж прости. Будем говорить о причинах, по которым ты мне не веришь. О тех мужчинах, которые были до меня. О тех, кого ты впускала в жизнь сама, и потом с облегчением вздыхала, когда они исчезали… О тех, кого ты любила, кого придумывала, теряла… Кто они? Ты использовала их больше, чем они тебя! В твоей игре в чувства! Попытке чувствовать… Имитации! 

«Прошу тебя, замолчи. Если ты будешь говорить дальше, ты… Ты… Я не знаю… Не об этом мы должны были сегодня говорить…» 

-Хорошо, ты прав. – Апатично отозвалась Ганна, глядя в окно, лишь бы он замолчал. Ей хотелось заплакать. То ли от усталости то ли от того, что она впервые за многие годы поняла, что живая.  

-Ну и? Устраивает тебя такая жизнь? В общем, чтоб мужчина мог с тобой переспать, сначала он должен перед тобой лезгинку поплясать. А в сердце лед и пламя. Тебе оно надо? Опомнись. Жизнь проходит. 

Волкан нервно рассмеялся и допустил ошибку. Ганна взъярилась на последней фразе: 

-Не унижай моей жизни. Ты действительно ничего обо мне не знаешь. И не знаешь, как я жила все эти годы.  

Он знает, как она жила все эти годы. И она готова выпрыгнуть на ходу из машины, убить его… лишь бы он замолчал. 

Волкан выдохнул: 

-Я восхищаюсь тобой. И тем, как ты жила все эти годы. Потому, что в любом случае, ты вложила колоссальные ресурсы своей души в трест, который лопнул. И вот мы здесь. Спасибо за внимание, господа присяжные заседатели…  

-Неужели… А может, все проще? Может, тебя задевает то, что я тебе сказала «нет»? Мол, ты, такой эффектный, красавец, у которого все в жизни складывается, был отвергнут какой-то посредственной секретаршей, которая по твоему мнению, должна была тебе на шею повеситься? А вот нет! Я и не секретарша даже. Если честно, я вообще свою работу ненавижу! Ненавижу весь этот мир, с его дебильными правилами! Но я тут живу, понимаешь? Мне некуда отсюда идти! Просто – Не-Ку-Да!  

Ганна обнаружила, что кричит, слишком поздно. Сомнения победили. Они всегда побеждают. Их много, а она одна.  

У нее были готовы слезы брызнуть уже из глаз, но тут Волк неожиданно улыбнулся, уводя ее от злобы в мир простых и легких слов, сказанных с теплом: 

-У тебя все будет хорошо. Ты – сильная. Просто ты не в ту сторону смотришь. Не думай, что я хочу тебя унизить. Я хочу увидеть, как в твоей душе цветет роза. Ты когда-нибудь видела человека, в душе которого зацветает роза? А? Видела?  

Ганна неуверенно покачала головой. Волк просветлел. 

-Смотри, – от взял ее ладошку и стал водить по ней пальцем – Сначала душа человека должна быть перепахана вдоль и поперек. Потом в нее можно сажать саженец. Но для того, чтоб он вырос, ты должен быть рядом. Поливать его, лелеять. Дарить свою нежность, вкладывать себя всего… И однажды ты начинаешь видеть, как в глазах человека появляется свет. Первым делом меняется его смех. Потом движения. Потом голос. А однажды внутри него распускается прекрасная роза. И ты, глядя на него, чувствуешь аромат, восхитительный, неповторимый… Думаешь, все розы одинаковы? Нет. В том и секрет. Каждая роза неповторима. И ты, глядя на то, как человек цветет, понимаешь, что это высший дар, дарованный нам небом – дарить друг другу цветы в душе. 

-Адугран… – Задумчиво произнесла Ганна, внезапно забыв о злости, будто её не было. – Сейтский цветок. Знаешь эту легенду? 

-Нет. Расскажи, пожалуйста, очень интересно. 

-Древние сейты… В переводе с их языка этот цветок означает «Свет». Он появляется из ниоткуда перед тем, кто узнал любовь. И его надо подарить тому, кого любишь. Но если ты не подаришь этот цветок, ты обречен на одиночество. На духовное одиночество… 

Ганна смутилась и замолчала. 

-Хорошая легенда, слушай, – Искренне отреагировал Волк. – Откуда? 

-Приснилась... – Вздохнула Ганна. Странно, она не боялась показаться перед ним чудачкой. После слов, сказанных им… она была уверена, он поймет.  

-А! Сны нас многому учат! А чему эта легенда тебя научила? 

«Тому, что я не могу полюбить по-настоящему и увидеть этот цветок. Все, на что я способна – это полу-чувства. Когда-то я думала, люди помогут мне, поймут… но они не видели того, что видела я… Я для них чужая. С тех пор я и учусь быть роботом. И даже тебя боюсь, даже сейчас, когда увидела, как ты прекрасен и чист» . 

Ганна мрачно отозвалась, снова возвращаясь в комнату недоверчивого отчуждения, где так привыкла томиться ее душа: 

-Знаешь… Мне кажется, что учить тут меня пытаешься ты… И переделать… Переделывать меня – просто глупо. Это из раздела фантастики. Даже если я и неправильно живу, я сама себя загнала в эту клетку. И сделала это осознанно. 

Волк погладил ее ладошку и она вздрогнула, взглянула на свою руку, как на чужую, но выдернуть не осмелилась. 

-А мне кажется, легенда была маленькой подсказкой тебе.  

-Да? – Ганна растерянно смотрела на него, и только хлопала ресницами, пока Волк разъяснял: 

-Ну, смотри. В легенде присутствует тот, кто полюбит по-настоящему. А что такое, по-твоему, полюбить по-настоящему? 

-Полюбить безусловно… Не ожидая ничего взамен. – Ганна вдруг поймала себя на том, что наигранно произнесла не свои слова, а чьи-то чужие, те, о которых она даже не задумывалась. Ей стало досадно. Она осторожно высвободила ладонь. – Я же говорю, что это невозможно. Непостижимо. 

-Непостижимо! Именно! Значит, твои чувства уже заранее были обречены на провал. Ты знала, что не можешь полюбить кого-то безусловно. Было ли то чувство любовью, если ты знала, что ему предстоит дойти до определенной границы и растаять на горизонте? Ведь, если хоть один из тех, кого ты любила, сказал: «Я не буду твоим никогда, я буду казнить тебя неверием, будешь ли ты любить меня» – что бы ты ответила? Смогла бы ты хоть одному из них сказать – «Да, я буду любить тебя, несмотря ни на что, что бы ты ни совершил, что бы ни сделал»? Хоть одному? 

-Нет. – Подумала Ганна. – Даже если бы и ответила, я бы соврала. Я всегда надеялась на взаимность. Пока жила надежда, что этот человек будет рядом, что он сможет защитить меня от одиночества жила и любовь... нет… это… чувство… увлеченность. Я слишком слабая, чтоб любить безусловно. 

Волк смотрел на нее, как человек, нашедший дорогую ей вещь, но перед тем, как вернуть ее, хочет немного подразнить: 

-А скажи, была ли ты готова показаться этому человеку такой, какая ты есть, во всей своей красе, со своими страхами, комплексами, слабостями, не боясь, что он разлюбит тебя? 

-Нет. – Ганна испугалась своего голоса – это был не ее голос… Её «другой» голос. – Я не смогла бы. Я всегда пыталась казаться лучше, потому что боялась, что испорчу мнение о себе. Мне всегда было очень важно оставаться хорошей… 

Она замолчала. Слишком далеко она зашла! Ей нужно остановиться. Дальше начинается ее мир. Её слабости. Её боль. Страх. 

-Вот легенда и показала тебе. Цветок может увидеть только тот, кто полюбил по-настоящему. И он должен отдать этот цветок тому, кого любит. Символика – Свет. Осветить того, кого полюбил по-настоящему. Понимаешь? Очень красивая подсказка. Не ожидая ничего от человека, невозможно полюбить его. Полюбив, ты бросаешь всю свою жизнь, сердце свое под ноги кому-то. Потому мы все нуждаемся в образах, чтоб было, с чего начать прекрасное путешествие… А потом образы рушатся, и тогда встает выбор: любить человека или прекрасную игру… Но если ты выбрал человека, если твоя душа открылась перед этим испытанием, ты сможешь увидеть прекрасный цветок. И отнести его тому, кто тебе предназначен. Потому, что после того, как ты полюбишь, именно полюбишь, а не навешаешь обязательства своих надежд, ты сможешь поделиться светом, увиденным только тобой. Этот цветок расцветает в твоей душе. Сила и свет настоящей любви. Понимаешь? Все это так просто на словах. А в жизни… 

Ганна ничего не ответила. Прикрыла глаза и попросила Волка немного подождать.  

Пристально глядя на нее, ждал ответа непонятный и загадочный мир. Мир, что хотел увидеть розу в ее душе. Больше – хотел взрастить. 

-Я всегда чего-то ждала от людей. – Вздохнула она, открывая глаза и горько улыбаясь. – Я любила за что-то. Безусловной любви… Её нет. Лишь слова. Я не знаю ничего о ней. Я была такой жадной, требуя… не думая о том, что могу дать взамен… 

-Ой, какая ерунда! Любила «за что-то». Все это делают. У любви есть даже символика – сердечко. Даже свой день – День Святого Валентина. Есть обозначение. Значит, есть свои правила. Как у страны – свой герб, свои законы. Один из них – любить «за что-то». Другой – ожидать взаимности. Но это любовь логики, понимаешь? Она – то поле, вспахав которое, ты вырастишь настоящую розу, свой Адугран!  

-И что же делать? 

-Открой сердце. Все очень просто. Скажи жизни «Да!». Дай волю чувствам. Они приведут тебя туда, куда надо. Сами. – Вкрадчиво произнес Волк и Ганна опять испугалась.  

-Нельзя так жить. С ума можно сойти. 

-Сойти с ума в этом безумном мире, значит – придти в себя. 

Уплывал город в сумерки, и Ганна, взглянув в угасающее небо, увидела первую звезду. 

«Я не умею пить свободу стаканами, как ты… – подумала она, смешав сладкую мечтательность с кислой долькой зависти – Ты такой свободный. Не мудрено, что я влипла в тебя с первого взгляда. Мой мир ничтожен. Моя душа слишком недоразвита. Она тянется к тебе, как ребенок к теплым рукам. Ты мне нужен… Ты не научишь меня ничему. Я останусь прежней. Всё, что я хочу, погреться у твоего огня… Потом исчезни… Нет… Этого не будет. Я пропаду… Я должна это остановить». 

-Отвези меня домой, Волк. Я хочу спать. – Попросила она.  

Она не заметила, как на лице Волкана промелькнула легкая улыбка с хитринкой. Ганна смотрела в окно, разбитая собственной несостоятельностью, утомленная, несвободная, чужая даже самой себе… переполненная сомнениями. 

-Скажи мне… – Попросила она тихо. – А страх перед будущим может убить любовь?  

Волкан резким движением руля вывернул машину на проезжую часть. 

-Любовь ничего не убивает и не созидает. Не спрашивай себя о таких вещах никогда. Знаешь, почему? 

-Почему? 

-Вот, к примеру, из кактусов можно добыть воду. Но ты же не будешь ковырять кактусы, когда рядом с тобой колодец? Разум – это кактус. Только руки себе исколешь. А колодец – это твое сердце. Если хочешь узнать о жизни и любви, спрашивай у сердца. Не своди ее к логике. И… Когда любишь, просто чувствуй. И всё. 

-Но для чего-то же нужна логика. – Ганна не совсем поняла его метафору, но переспрашивать не стала. 

- Логика дана тебе, чтобы ты не пропала в джунглях мира. Употребляй её в меру, а уж там, где чувства, вообще от нее беги, она не советчик. 

-Это невозможно, Волкан. Если все люди будут жить так, как ты говоришь, черт те что начнется в мире. 

-Черт те что началось уже давно. И именно потому, что люди бегут от себя и пытаются показаться супер умными и продвинутыми в вопросах любви, вот так, как и ты сейчас. И у каждого индивидуума свое необыкновенно верное обо всем мнение, а на самом деле пляшут все под одну дудку. Дудку, которую кое-кто навязал… Со своей целью… 

-А ты не пляшешь? – Ганна не понимала, отчего ей уже вторично так захотелось задеть его, достать. Может, оттого, что ей бы стало легче, если бы это получилось.  

-А я не пляшу. Плясал, признаюсь. Но теперь нет.  

Он повернулся и посмотрел ей в глаза спокойно и прямо.  

«Он – необыкновенный, – подумала она, тоскливо стушевавшись. – А я – дура».  

-Я хочу помочь тебе. Я вижу свет в твоей душе. И я хочу чтоб ты увидела мир таким, каким я его вижу. – Сказал он, словно в ответ на ее мысли. – Только, если ты позволишь. Я не хочу ничего навязывать. Я же вижу, что тебе интересно. Позволь мне показать тебе то, что я вижу. Поделиться частичкой своей души. 

-Я позволю. – Произнесла Ганна без запинки. – Только скажи мне, почему ты это делаешь.  

-Да я и сам не знаю… – беззастенчиво ответил Волкан и Ганна облегченно улыбнулась. 

-В таком случае я тебе доверяю.  

 

*** 

Первое, что сделала Ганна, захлопнув за собой дверь – разрыдалась, прислонившись к двери.  

«Он от меня ничего не оставит, – думала она – Я не должна с ним общаться. Я с ним – не я. Это не должно происходить. Кто он такой? Еще сегодня мы не знали ничего друг о друге…» 

-Ганна, что случилось? – Мама выглянула из зала. – Ой! Ты плачешь? 

-Да, мама, я плачу! – вскрикнула Ганна. – Потому что мне надоела моя ничтожная жизнь, которая проходит день за днем, а так ничего и не случилось из того, о чем я мечтала. Зачем я тогда живу? Кто я вообще? 

-Фи! – Разочарованно отозвалась мама и скрылась в комнате. 

Ганна яростно смахнула слезы с глаз, скинула туфли. Пробежала в свою комнату и там долго мерила углы шагами. 

«Я не дам ему себя перевоспитывать… – решила она, наконец. – Он меняет мой мир… Мне надо придти в себя… Эти образы… я буду рисовать… если я не буду рисовать, я взорвусь…» 

Она бросилась к письменному столу, открыла его, вывалила все на пол, стала искать холст – не нашла. От разочарования даже застонала.  

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть. Но когда она увидела номер Волка, сердце трепыхнулось и часто-часто, панически и радостно, как хозяйка, ожидающая богатого важного гостя, забилось, засуетилось в груди. 

Ганна нажала кнопку ответа, присев на краешек кровати и стараясь показаться перед пустой комнатой невозмутимой и спокойной, ответила: 

-Да? 

-Не спишь?  

-Не-а…  

-Я тоже. Если хочешь, ложись в кровать. Я буду рассказывать тебе сказку, а ты заснешь. 

-Волк? 

-Да, моя хорошая. 

Ганна рассмеялась. В телефоне он был таким уютным и безопасным, что она была почти счастлива. 

-Почему ты такой? 

-Какой? 

-Забыли.  

-Отлично. Ты готова лечь в кроватку? Я буду тебя развлекать. 

Ганна, с первых же звуков его голоса забывшая о необходимости быть кем-то, кроме себя, усмехнулась. 

-Погоди. Сейчас. 

Она скинула платье, забралась под одеяло, погасила свет, свернулась калачиком на прохладной простыне: 

-Начинай. 

-Слушай. Жили были на свете ежик и лисичка. И были они врагами. Если несет ежик яблочко, лисичка обязательно это яблочко отберет. А если лисичка спит, ежик ей на хвост накидает репейников.  

Ганна, улыбаясь до ушей, чувствовала, что Волк тоже смеется, рассказывая сказку. 

-Так и жили ежик и лисичка, пока однажды в лесу не появился кто? 

-Волк. – Ганна тихонько хихикнула в краешек одеяла. 

-Правильно. Ну, и стал он гонять по всему лесу и ежика, и лисичку. Один день ежика, а другой день, соответственно, лисичку.  

-А потом пришел медведь? – перебила его Ганна. 

-А потом пришла блоха! И стала она этого Волка поедать. Слушай, ты еще не спишь? Помоги! Не знаю, что дальше сочинять! 

-Ежик, лисичка и блоха объединятся против Волка. И выгонят его из леса. – предложила Ганна следующий исход дела, наигранно зевая. 

-Замечательный из тебя сказочник. Я бы не додумался.  

Ганна вдруг вспомнила его губы и поняла, что очень хочет дотронуться до них, когда он улыбается. И, потянувшись к нему, нежно, неторопливо поцеловать.  

Волк на том конце трубки молчал, и она почему-то подумала, что он умеет читать мысли.  

-Лисичка, – позвал ее собеседник. – Засыпаешь? Так что будем делать? Давай завтра сложим наши два одиночества и расстреляем их попкорном? Хочешь в кино? Я не буду тебя домогаться. Тебе нужны долгие прелюдии? Я буду твоим школьником. Послушным подростком. Пойдем в кино? Или в музей. Или в зоопарк. Для чего-то же построили эти увеселительные заведения. 

-Давай, – согласилась Ганна даже не задумываясь. – Только мы пойдем не в кино. 

-А куда? 

-Мы пойдем к озеру, кормить уток. Ты когда-нибудь кормил уток? 

-Хм, до этого дня приходилось только кормиться утками, – пошутил по-черному Волк. – Ну, хорошо. Как говорили мудрецы, если ты кого-то ешь, не обижайся, когда однажды и тебя съедят. Давай пойдем и покормим уток. 

-Хорошо, – шепнула Ганна. – Тогда до завтра. Я хочу спать… 

«Поговори со мной, – попросила она про себя. – Поговори. Умоляю. Скажи что-нибудь еще. Не бросай меня в холодной кровати наедине с памятью. В ней мало тебя. У меня нет холста. Я не хочу спать. Если ты услышишь меня сейчас, не отпускай…». 

-Поговори со мной, – взмолился Волкан. – Скажи что-нибудь еще. Ты хочешь оставить меня одного, наедине с воспоминаниями о тебе? Их слишком мало. Ты жестока. Разве хорошие люди так поступают? Не отпускай меня так просто. 

Оглушенная его словами, Ганна рывком села на кровати. Спустила ступни на холодный пол, забыв про тапочки, протопала к окну, отодвинула занавеску, раскрыла окно нараспашку. Прислонилась к косяку, и смотрела, как раскачиваются ветки деревьев.  

Она всю жизнь прожила в этом районе. И лишь в детстве помнила, как звенит листва на ветру, шепчется о чем-то с фиолетовым небом, как жужжат комарики, как пахнет летний вечер – именно этого места, никакого другого. Нет на свете другого такого кусочка неба, которое годы напролет глядело в ее окно. Каждый раз оно было разным. Иногда украшенным звездой, как алмазом. Иногда плачущим, или молчаливо пустым. Но оно никогда от нее не отворачивалось. Почему она забыла об этом? Кто украл её розовые очки?  

-Что ты там делаешь? 

-Смотрю в окно. 

-Будь осторожна. По вечерам ангелы воруют красивых девушек, стоящих у окна. Они несут их на небо и учат летать. И девушки больше никогда не возвращаются на эту планету. Ты же не хочешь, чтоб одной красавицей стало меньше? 

-А что мне тут делать? – Ганна задрала голову, любуясь небом. 

-Что-нибудь. Главное – быть. Этот мир в тебе нуждается. И очень сильно.  

-Не уверена. 

-Ну, твоя уверенность тут вообще ни при чем. Это не твоего ума дело. Там свои процессы. Ну, так что? Расскажи теперь ты что-нибудь. 

-А у меня за окном тополь растет. Его посадил мой отец. Раньше он напоминал палку, воткнутую в землю. А теперь он стал такой большой. Достал до моего окна. Тополя быстро вытягиваются.  

-Мои поздравления тополю, калинке и маленькой черешенке. 

-Ты смеешься? 

-Ага. Ты умилительно сказала.  

Ганна даже не обиделась.  

«Он – это я… – подумала она, подставляя улыбку миру за окном. – Моя половинка. Оттого мне так с ним легко». 

В душе легким свежим ветерком пролетел первый восторг любви. Она вдруг поняла – все только начинается. Что бы ни случалось в жизни, это всегда начало чего-то более важного… 

 

*** 

До обеда Ганна терпела, а после заметалась в панике, внешне оставаясь даже собраннее и спокойнее, чем обычно. 

«Напиши смс, – требовала она от молчания. – Позвони мне. Ты не должен пропадать. Вчера был знак. Ты читал мои мысли. Ты специально это делаешь. Я зависима от тебя… Напиши…» 

Телефон запел и сердце ее грохнуло салютом, но тут же унизительно екнуло – звонил Дима. 

-Красавица! Как дела? Как наши планы?  

Ганна вдруг поняла, что не может выносить его голоса, и понимания того, что он сейчас думает, что вечером может трогать ее, увещевать, делать вид, что ухаживает за ней, а говорить о горах, где сдают прекрасные домики… Ганна почувствовала, как к горлу подкатывает ком тошноты.  

-Я… извини, я тебе напишу сообщение… Я у шефа. 

Она отключилась и почувствовала, что хочет плакать. Включила наушники, забилась в угол, нахохлилась, глупо глядя в монитор.  

Ей захотелось рассказать обо всем Зарине. Просто потому, что она привыкла все в своей жизни кому-то рассказывать. Но вдруг поняла, как смешно будет выглядеть. Прошли всего сутки! Всего лишь сутки… О чем она расскажет? Как все эти годы пыталась быть кем угодно, кроме себя, и вот появился человек, которому понадобилось меньше суток, чтоб разоблачить ее? Или о том, как она теперь боится его потерять? Или о том, как пронзительна, как прекрасна музыка жизни, когда играет для кого-то другого? Или о том, как страшно что все оборвется, все кончится – кем она станет тогда?  

И именно в этот момент снова зазвонил телефон и Ганна, взглянув на номер, поняла – сказка продолжается. 

-Как себя чувствуешь? Что ела? Готова к уткам? 

Рабочий день кончается через пятнадцать минут. Как медленно тянулся этот день… А как быстро кончился.  

-Чувствую себя нормально. Ела как всегда. К уткам готова.  

-Отлично! Я заеду. Но у меня мало времени. Можно, мы проведем вместе всего час? 

-Ага.  

-Мне жаль… 

-Ничего. 

-Ничего… Так просто. Я думал, начнешь ругаться. 

-Если и начну, то не на тебя. А на жизнь.  

Волкан мягко рассмеялся в трубку. 

-Не надо ругаться на жизнь. Она хорошая. В ней есть ты.  

Ганна улыбалась во весь рот, не замечая, что Зарина наблюдает за ней, забыв о светящемся лице, прижимая как можно крепче к уху трубку. 

-Но она может отобрать у меня тебя. 

-Выходи скорее, – выдохнул он. – Встречай меня. 

-Кто это? – поинтересовалась Зарина. – Не дед Мороз, случаем? Ты просто светишься. Новая любовь? 

-Новая! – согласилась Ганна, складывая телефон и бросая его в сумку. Ей почему-то стало неприятно, захотелось спрятать подальше от любопытных глаз все происходящее в ее жизни, такое чудесное и светлое.  

Она выключила компьютер и направилась к дверям. 

-Пошли домой.  

 

*** 

Они стояли на берегу и не разговаривали, задумчиво глядя на воду, растворяя свои мысли в криках птиц, слетевшихся поклевать хлебный мякиш. Отщипывали пальцами кусочки и бросали особо активным. Волкан подружился со старым глупым гусем, который встал возле него, раскрыв клюв, в который Волк бросал кусочки хлеба. Ганна с легкой улыбкой наблюдала за ним, чувствуя гордость, что смогла его развлечь.  

Наконец, хлеб кончился, Волк стряхнул крошки с рук и довольным взглядом посмотрел на нее: 

-Часто буду сюда приходить. – сказал он. Она ответила молчаливой улыбкой. Он опустил взгляд. 

-Я хочу извиниться за вчерашний день. Вёл себя как идиот. Вообще я не такой, я хороший. 

-Ты сильно переживаешь? – поинтересовалась Ганна. 

-Ага. 

-А представляешь, я бы согласилась выйти за тебя вчера? 

-Ужас какой. Сегодня бы дети уже бегали… 

Они расхохотались. 

-Пошли? 

-Пошли. 

-Погадать не хотите? Кеша гадает, гадает. – нагнал их унылый женский голос. 

На парапете сидела пожилая гадалка с попугаем, который вытягивал из мешочка свернутые в бумажку трубочки.  

Волкан с Ганной переглянулись. 

-Как думаешь, можно ли сегодня доверять птицам? – спросил он, а рука его уже тянулась к карману. 

Кеша, поломавшись для вида, вытащил им по бумажке. Ганна не стала разворачивать свою. «Потом прочту» – подумала она.  

Волкан не стал тянуть, развернул предсказание сразу же: 

«Исполнению желания поможет женщина в фиолетовом.» – прочел он загробным голосом. – Ого. У тебя есть фиолетовое платье? 

-Нет. 

-Купим. – он по-свойски взял ее за руку. – Ну, пошли.  

 

Они забрели на тенистую дубовую аллею, сели на скамейке. Смотрели на людей, проходящих мимо, иногда многозначительно переглядывались. Было хорошо и не хотелось ни о чём разговаривать. Ганна вытащила из сумки газету с кроссвордами и ручку. 

«Странное какое-то свидание» – подумала она, углубляясь в поиск слов, и, впрочем, тут же забыла об этой мысли. 

-Возьми меня в команду знатоков. – попросился Волкан, заглядывая в газету. Она кивнула. 

Ей нравилось чувствовать тепло его дыхания на своём плече, когда он подвигался поближе, чтоб было удобнее читать. Иногда она косилась на него и ей хотелось убрать чёлку с его лба, чтоб падающие на лоб волосы не мешали смотреть. Ей было тепло просто оттого, что в ее словарном запасе появилось его странное имя. Она улыбалась этой мысли, а Волкан, чувствуя, что она думает о нём, улыбался тоже, но делал вид, что ничего не происходит. 

- Париж. – он ткнул пальцем в колонку, указывая, куда нужно вписать слово. 

-Какая эрудированность – беззлобно съязвила Ганна. 

Он слегка ущипнул её в бок: 

-Не надо вредничать. Я закомплексованный мальчик, могу обидеться. 

-Окей, – послушалась Ганна. –Не буду.  

Они посмотрели друг на друга и хихикнули, как школьники. Затем Волкан взглянул на ее плечо и осторожно провёл по нему пальцем. Ганна опустила взгляд, нахмурилась и он убрал руку, уловив ее неготовность к подобного рода жестам.  

Тут зазвонил его телефон, он извинился взглядом, отодвинулся. Ганна машинально разгадывала кроссворд, прислушиваясь к отрывкам разговора, к его голосу, боковым зрением наблюдая за ним.  

Ей захотелось нарисовать его, погруженного в этот зелено-голубой день, поджаренный летним солнцем, в розовой дымке, пропитанной миром и покоем. Сознание привычно нарисовало пустое, ждущее пространство холста и послушную кисть, порхающую над ним, уверенными штрихами накладывающую краску.  

Ганна прикрыла веки, погружаясь в это ощущение, такое близкое и знакомое с детства… Она даже ощутила нежный запах краски, и пальцы автоматически сжались в воздухе...  

Она глубоко и прерывисто вздохнула, прикрыла глаза, чтоб тот, кто рядом, не увидел лихорадочно вспыхнувших зрачков, в которых уже переливалась радуга… 

-О чём думаешь? – спросил Волкан, отключаясь от связи. 

-Хочу рисовать… – ответила Ганна с легкой улыбкой. – Я хочу нарисовать… тебя.  

- Меня? – он неуверенно рассмеялся. – Серьезно? 

-Да, а что тут такого? – ей было приятно его изумление. Он тоже способен смущаться. Он живой человек, а не ангел. Он – ее мужчина, об этом ей сказали небеса. И это оказалось не так страшно, просто все сразу встало на свои места.  

-Да так… – он бесхитростно смутился. – Меня еще никто не хотел рисовать.  

-Дааа? А что с тобой хотели обычно сделать? 

- Это останется моим пикантным секретом – промурлыкал он кокетливо, но все еще растерянно улыбаясь. Ганна прикрыла ладошкой смеющиеся губы. Волк попытался превратить все в шутку: 

- И как ты хочешь меня нарисовать? Давай я буду в треуголке… Или с усами Петра Первого. А можно, кстати, изобразить из меня колхозницу в поле. Я встану в позу, а ты пририсуешь серп… 

- Своими фантазиями ты сбил моё вдохновение. – упрекнула Ганна, складывая кроссворд. – Ну, что там у нас по программе? 

Волкан вдруг снова взглянул на нее тем внимательным взглядом, как в первый раз – и ей стало не по себе. Помимо пристальности в его взгляде также крылась какая-то идея.  

- Погоди, я сейчас вернусь. – сказал он, вытащил из кармана телефон, и отошел от нее метров на двадцать. Набирал чей-то номер, разговаривал, изредка поглядывая на Ганну. В это время у нее тоже зазвонил телефон. Она сбросила звонок – это был Дима, ей не хотелось с ним разговаривать. Она поступала нечестно, не отвечая на его звонки и смс. Но ей было нечего ему сказать. Он поймёт.  

Волкан вернулся, и протянул ей ладонь. Взгляд его стал еще загадочнее.  

-Пойдём со мной. 

-И куда же? 

-Мы пойдём в китайский ресторан, будем пить пиво и есть экзотические блюда. Нам будет играть на скрипке маленький мальчик – будущая звезда мировой эстрады. Нас будет обслуживать самая милая официантка в городе, и я буду самым остроумным собеседником. Поверь, тебе понравится. А потом я хочу поделиться с тобой маленьким открытием, которое я совершил на днях.  

Ганна протянула ладонь. 

- Пошли.  

 

*** 

Когда время перевалило за полночь, они, пьяные, пресыщенные, вышли из ресторана. Они шли вдоль по улице, взявшись за руки, по желтым кругам от фонарей, и молчали.  

-Ты так и не поделился открытием? – вспомнила Ганна. 

-Еще не время.  

Волкан набрал чей-то номер на мобильном, справился о том, как дела. Узнав, что всё идёт по плану, отключился. Взял ее за руку и улыбнулся чему-то хитро и радостно. 

«Странная у него жизнь… – подумала Ганна, сжимая его ладонь – Вроде такая же, как у всех, и в то же время… более насыщенная… словно раскрашенная больше, чем у всех. Смогу ли я ему соответствовать в этом плане? Я такая неуклюжая, такая глупая по сравнению с ним. Моя душа скрипит от жизни, как ржавая телега… А он радуется всему миру, и мир отвечает ему тем же. Даже небо над ним более звездное. Даже ветер словно живой…» 

Она взглянула на часы. Половина второго. Поздно. 

-Поехали, я отвезу тебя домой. – он вышел на дорогу и стал ловить такси. 

В такси Ганна задремала, положив голову на его плечо. Иногда она открывала глаза и видела, как мимо проносятся фонари и дома, и снова впадала в дрёму.  

Такси подъехало к ее подъезду и остановилось.  

Ганна посмотрела в лицо Волкану и, слегка подавшись вперед, легко и беззастенчиво поцеловала его в губы. 

-Очень хочу спать. – шепнула она. 

-Ага. Созвонимся. – он провел пальцами по её губам, подмигнул. – Спасибо за прекрасный вечер.  

-Не за что.  

Волкан вышел из машины, открыл ей дверь. Они стояли друг напротив друга, не зная, о чём говорить. Наконец, Ганна намотала на руку ремешок сумочки, как уздечку коня. 

-Я пошла.  

Он широко и нелепо улыбнулся: 

-Ну, пока.  

Волкан сел в такси. Ганна пошла к подъезду. Странное прощание, думала она. Иногда он бывает таким неуклюжим… А иногда таким изящным… Может, потому, что он – настоящий… Настоящие люди могут впадать в крайности. Только роботы ведут себя по программе. 

Открыв дверь, она сделала шаг вперед и остановилась.  

Вся лестница, с обеих сторон была уставлена свечами. Их огоньки плясали на стенах ее подъезда… Реальность раскололась на две части, а затем соединилась воедино, и Ганна вновь оказалась в своем, сером и унылом подъезде, знакомом ей до уголка… но теперь в нем поселилась сказка.  

Ганна медленно шла по ней, не веря своим глазам и ничего не понимая.  

На лестничном пролёте ее этажа коридор из свечей заканчивался. На дверях квартиры была приколота записка, украшенная живой ромашкой. Ганна сорвала ее и открыла дверь ключом. Оглянулась в последний раз на красоту, оставленную за ее спиной. А она и не знала, что для того, чтоб совершить чудо, достаточно несколько десятков свечей. В ее сознании больше ни один подъезд мира не будет таким, как обычно. Они все теперь будут уставлены свечами. 

Ганна вошла к себе в квартиру. Включив свет в прихожей, прислонилась к дверям и развернула записку. 

«Приятных сновидений» – и всё. Всего два слова. 

Она разделась, приняла душ. Забралась под одеяло и написала Волкану сообщение: 

«Я тоже сделала открытие сегодня. Может, оно схоже с твоим. Это радость от привнесения света в чужую жизнь. Спокойной ночи.» 

Утром от ночного чуда остались только капли парафина на бетоне. Невидимый исполнитель убрал их, чтобы никого не смущать. Казалось, что коридор из свечей был лишь эпизодом странного сна. Но прикосновение к волшебному сделало свое дело. По дороге на работу Ганна улыбалась легкой улыбкой, поглядывая на прохожих. «А у вас был в жизни коридор огня? – спрашивала она мысленно, заглядывая в их пустые, закрытые лица. – А у меня был. А еще я могу видеть ваши души и рисовать их… а вы? А кто вы?». – и она чувствовала себя необыкновенной, особенной… Расправив плечи, шла по тротуару и ловила на себе иногда пристальные взгляды – люди словно пытались угадать ее секрет. Ганна опускала веки. Все равно не догадаются. Хоть кричи им в лица. Чтобы понять, это надо прожить. Ветер не поймать в ладони… 

Волкан позвонил ей после обеда. 

-Выспалась? – поинтересовался он и, услышав его голос, Ганна внезапно поняла, что сдается без боя. Он может делать с ней что угодно. Самое высшее счастье для нее – потеряться в нем, настолько, чтоб от нее самой не осталось и следа.  

«Так не должно быть – слабо сопротивлялся разум, который сносило напрочь, как слабую плотину. Ганна смеялась в трубку без причины, Волкан вторил ей и ей от этого было еще радостнее. Они не могли ни о чем говорить – только смеялись без остановки...  

 

*** 

Третьи врата – неверие. Врата, сплетенные из сотни вопросов. Добираться до них путник должен через лабиринт чужих домыслов. И хвататься за советы в этом случае путнику всё равно, что хвататься за сухую солому при подъеме в гору – авось вытянет, а может, и нет. С корнем вырвется – и тогда полетишь вниз, зажав в кулаке клок сухой бесполезной травы.  

 

*** 

-Разверни. 

-Она меня нарисовала! – воскликнул Волкан, сдирая безжалостно бумагу. Его руки слегка дрожали и Ганне было приятно это волнение. Она смотрела на него и была готова плакать от счастья. Каким он был красивым – только для нее. Каждый его жест, каждый взмах ресниц… Каждое слово. Он, такой, каким она видела его, принадлежал только ей.  

Волкан молча смотрел на картину. Восход солнца на неведомой планете, изображенный там, был прекрасен. Ганна знала, что эта картина была одной из лучших, нарисованных ею когда-либо. В ней было много больше, чем просто искусство. Она была частью ее души. Ганна не спала всю ночь – впервые за много лет, она не спала, она рисовала, и к утру унесла с собой в сон ощущение жизни полной, осмысленной, мистической, полной любви, ощущение счастья творца. Она готова была умереть во сне, потому что жизнь ее отныне считалась совершенной, достигшей зенита счастья.  

-Узнаешь себя? – сказала Ганна. – Это ты. 

Он ошарашено хмыкнул. 

-Утром в зеркале я выглядел чуть-чуть по-другому. А где щетина? А где мой некрасивый нос? А где же мои кривые ноги, в конце концов? Или это бюст? 

Его попытка пошутить не удалась.  

-Это ты, – повторила Ганна, нежно смеясь. – Посмотри получше. 

Он молчал, видимо, ожидая объяснений, она не торопилась их давать. Затем все-таки поняла, что нужно кое-что осветить. 

Волкан посмотрел на нее так странно, что она испугалась, но было уже поздно, пришлось начать рассказывать: 

- С детства это происходит. Ко мне приходит что-то… Я думала, я сумасшедшая… Это слишком сложно. Это не передать словами… Иногда я вижу людей другими. Не тела-лица, что мы все привыкли видеть, а мир их души. Я смотрю на человека и могу рисовать его душу.  

Волкан продолжал смотреть на нее молча, без единого слова, прекрасные глаза его были пусты и Ганна почувствовала, что говорит все эти слова в никуда – он не понимал ее. От этого голос ее нервно приподнялся: 

-Я вижу планеты, понимаешь? Другие миры! У каждого человека он свой. И мне хочется рисовать эти миры. Иногда я вижу их ясно, так ясно, что… пока не нарисую, не могу остановиться. Это – ты, мир твоей души, планета твоей души. Её пейзаж. Это – ты, каким тебя увидело мое зрение. 

Она умоляюще сцепила руки. «Пойми меня! Пойми! Я не виновата, что я не такая, как все! Я пыталась забыть, стать, как все, но зачем? Пойми меня, прошу!» – кричало ее сердце, и ей казалось, она сейчас заплачет, если он ничего не ответит… Если он отшутится… Ведь это ее мир, ее боль… Её дар и ноша. 

-Повешу на стену… 

Он обмотал обрывками бумаги картину и забросил её на заднее сиденье автомобиля. На лице его появилось странное выражение: он… словно выбирал, как отреагировать. Ганна напряженно ожидала, пока он выберет. Волкан нахмурился, задумался.  

-Тебе не понравилось? – спросила она осторожно.  

-Слишком красочно. Поверь мне, это не я, – сказал он. Затем вытащил из кармана телефон и, повернувшись к ней, сначала растерянно, а потом фальшиво ей улыбнулся – Извини, мне надо позвонить… 

Он вышел из машины.  

«Он может быть таким, каким хочет – сказала Ганна себе. – Он не обязан меня понимать. Это его право».  

Волкан вернулся. 

-Да… – сказал он неясно чему. Ганна взглянула на него и поняла, что он совершенно выбит из колеи. Отчего, правда, она так и не поняла.  

Волкан искоса посмотрел на нее и подмигнул – и опять это вышло фальшиво. 

«Интересно, когда он смущен, он всегда становится таким ужасным актером?» – подумала Ганна удивленно.  

-Не обращай внимания, – сказала она, наконец, ощутив потребность поддержать его. – Это мое видение мира. Оно не обязательно должно совпадать с реальностью. Это только мое видение. Оно имеет право быть потому, что оно приходит ко мне ниоткуда, или откуда-то… Оно такое же живое, как ты и я. И живет само по себе… Даже я им не управляю. Я лишь даю жизнь. 

Он прервал ее легкую речь прикосновением ладоней к ее лицу. Заглянул ей в глаза так глубоко, что Ганна даже прикрыла их – ей стало страшно, с его взглядом она могла утонуть в собственной душе, такой она была огромной… 

-Какая у тебя кожа… – шепнул он, и она подумала, что он поцелует ее сейчас… Но он не сделала этого. Лишь провел пальцами по ее лицу, словно изучая. – Какая ты светлая. Но я не такой, каким ты меня увидела.  

Она открыла глаза и шепнула, погружаясь в глубину его глаз: 

-Пускай… 

Он хотел ей сказать что-то о себе, но она сдержала его немой монолог спокойной, светлой улыбкой. Мне неважно, мне ничего о тебе неважно, – говорила она, – я больше ничего не боюсь.  

Но что-то изменилось в нем, неуловимо. Необратимо. Он вдруг стал отдаляться от нее. Отчего? Что произошло в тот момент, когда она открыла ему часть души? Разве она не прекрасна? Что случилось? 

Ганна ясно видела, как страх, вспыхнувший в его глазах, дотла сжигает в его душе все, что можно уничтожить, все, что горит – слова, слова, слова… Ему нечего было сказать. И он прятал взгляд.  

Она знала, что происходит, понимала сердцем. И, когда Волк вновь фальшиво рассмеялся: 

-Вот уж не знал, что ты еще и гений… – В его голосе послышалась нотка, которая послужила завершающим аккордом к их общему доверию. Ганна вдруг поняла, что он захлопнул перед ее носом дверь своей души.  

Почему он это сделал? 

Она продолжала улыбаться. Ей пора уходить. Он не будет взращивать розу в ее душе. 

Такое бывает, сказал ей привычно внутренний апатичный гномик, который всегда выручал ее этой фразой. Но сердце заболело так, что даже слезы выступили. Что она ему сделала? Она себе палки в колеса поставила… Почему не осталась изувеченной сироткой, которую надо учить жить? Она бы не потеряла его.  

Ганна была готова совершить сотню глупых поступков, лишь бы вернуть все на свои места. Но она не могла понять, как, как, случилось то, что она оказалась чужой.  

Что-то мягко толкнуло изнутри в грудь. Душа? 

Она посмотрела на его руку и осторожно прикоснулась к ней.  

-Можно, я останусь сегодня у тебя? – спросила она, цепляясь за эти слова, как за соломинки. Может, секс решит что-то между ними. Сделает их снова ближе… – Я хочу побыть с тобой.  

-У меня работа допоздна… – соврал он, продолжая смотреть на нее тем же отчужденным взглядом. Ганна отдернула руку.  

-Прости. Конечно. Да. 

Он долго молчал, глядя перед собой. Затем решился.  

-Давай я тебя отвезу домой… 

-Да, да… 

 

*** 

Ганна поднималась по лестнице, считая ступени.  

«Раз, два, три. Ты сможешь это пережить. Раз, два, три… я СЧАСТЛИВА. Просто потому, что ты – есть. Раз, два, три… просто потому, что мы есть…» 

Она увидела капельку парафина, словно окаменевшую слезу на ступеньке.  

Что-то обломилось в душе… словно хрупкая веточка новогодней елки хрустнула под тяжестью шара… Ганне показалось, она даже слышала звон разбитого стекла. Но продолжала упрямо считать: «раз, два, три, ты сможешь это пережить….» 

 

*** 

Волка не было неделю. Она ждала звонка, и потом решилась позвонить сама. Набрала его номер.  

-Привет, родная! – услышала она его торопливый голос, он словно бежал от нее, произнося эти слова. – Куда пропала? Какие планы на вечер? Давай увидимся? Покормим уток. Соскучился по птицам. Я буду тебя ждать. Будь на связи! 

Ганна выслушала его торопливые отбрехи и молча положила трубку.  

Все это неважно. Главное, они сегодня увидятся. 

 

*** 

-Какие смешные… – сказал Волкан, неотрывно глядя на уток. Ганна поняла, что пришла пора из нависшей над ними внезапной тучи пролиться дождю. 

-Ты… уезжаешь? – задала она вопрос и, еще не успев понять, почему это сделала, услышала ответ: 

-Да. 

Стало очень тихо. Утки продолжали кричать и требовать хлеба. Шумели машины. Солнце остывало над головами. Город вступил в предвечернее настроение. Наполнился запахом прогретого асфальта. И стало очень… очень тихо. 

-Видишь, Ганночка, как получается у нас. Бизнес мой тут расстраивается. А там ждут друзья. Отличное предложение. А здесь мне делать больше нечего.  

Ганна выбросила остатки хлеба и отряхнула руки. Затем повернулась и пошла прочь. Волкан догнал её и они шли рядом, плечом к плечу, как два воина, идущие в атаку на жизнь. 

Он взял ее за руку. 

-Остановись. – она рванула ледяную ладонь: 

-Не надо. 

«Черт, да что это со мной? У нас ничего нет! Не было, не будет. Что за…» 

-Надо! – крикнул он. – Давай поговорим.  

Она скрестила руки на груди, снова защищаясь от всего мира. 

-Давай. 

Ничего не говоря, он ищуще смотрел ей в лицо. Чего он искал там? Того, что она откажется от той части существа, которая осталась для него непонятной? Или хочет благодарить за то, что она потворствовала его лжи?  

«Глупо… Зачем ты держишь меня, если ты бежишь от меня? Глупо…» 

Сердце билось все чаще. Наступил момент, когда надо признать необратимость происходящего. Она спасалась от жизни для того, чтоб саму себя загнать в ловушку. Так курица спешит в свой курятник, когда ее гонит с соседнего двора собака. Так летит по назначению почтовый голубь. Так же влетела в грудную клетку душа. Полетала, попутешествовала по чужим мирам, и вернулась.  

-Я хотел, чтоб у нас все получилось. Честно, очень хотел. – сказал Волкан и она увидела, что он врет.  

Он не позвал ее с собой. И он никуда не уезжает. Он испугался ее. Такой какая она есть… И он всего лишь очень хотел, чтоб все получилось. 

Кто из них победил в соревновании по силе сомнений? Ганна горько усмехнулась. Он ее переиграл. Нет. Она сама себя переиграла. Бубновая дама осталась при казенном доме.  

-Когда ты уезжаешь?  

-Через неделю. 

-Скатертью дорога! 

Она быстро пошла по улице. Он остался позади. Вот и вся история. А могло быть намного лучше. Могло быть… 

Что случилось? Что-то сорвалось. Что же? 

Какая она все-таки глупая. Она же проходила это уже! Не раз. Кто ворует исполнения желаний? Наверное, тот, кто не любит романтиков.  

 

*** 

Ганна не плакала. Напротив, внешне выглядела более веселой, более подтянутой. Шутила, как ножом кромсала серьезность будней. Задавала вопросы, внимательно слушала, как люди выкладывают проблемы – каждый свою. Над головой довлел образ любимого, она не отгоняла его. «Звони!» – молила она пустоту. Телефон молчал. Ганна считала часы бесполезных дней. Они превратились в клейкую кашу.  

По вечерам ложилась в постель, закинув подальше парализованный телефон. И начинала думать. Переосмысливать жизнь, расставлять все по полочкам. Делая вид даже перед самой собой, что разрывающееся от боли и тоски сердце – явление обычное.  

«Я перенесу… – говорила она себе тихо всякий раз, как становилось совсем невыносимо. – Я перенесу…» 

На четвертый день она не выдержала и сама написала сообщение. 

«Спасибо за мудрость, подаренную на прощанье. Все, чего желаю, чтоб ты был счастлив. Куда бы ты ни ушел, счастливого пути». 

Он не ответил. Она кривила душой. Ей следовало написать – Позвони! Позови меня! Прими меня такой, какая я есть! И мы будем счастливы. Ты же сам говорил. Неужели ты испугался? Чего?  

Ложась спать, она все еще надеялась, что сейчас придет ответ, неважно, какой, но он расставит всё по местам, скажет, что ей делать дальше. А ответа не было. Ганна уронила на подушку опустевшую голову. 

-Хорошо, – сказала она едва слышно, вслух. – Я сама все решу. С этого момента я научусь прощать. Если он молчит, это его проблема. Я отпускаю его от себя, с благодарностью и любовью. Хотя бы за то, что он подарил мне пару прекрасных вечеров. Прими мое решение, Господи. Я не буду обижаться. Я прощаю и… отпускаю… нет. Я прощаю и люблю. Он имеет право не понимать меня. Имеет право… – она всхлипнула и тихо заплакала.  

Странным было это чувство. Никогда раньше она никого не прощала. Легко было отыскать в людях изъяны и, наполнив сердце отвращением, брезгливо покинуть зону своего влечения. По-другому она не жила никогда и даже не пыталась. Потому все сейчас казалось новым. Казалось, даже тишина в комнате вслушивается в ее сердце, пытаясь понять, что же произошло там такого чудесного, что она оказалась в силах смотреть своей любви в глаза сквозь унижение. 

Ганна тихо плакала легкими, светлыми слезами. Она была готова начать все заново. Впервые в жизни признав, что эта встреча несет только перемены к лучшему. Это была первая ее неудача, принятая достойно. И, засыпая, Ганна чувствовала, что гордится собой. Она обрела способность принимать жизнь такой, какая она есть. И себя она была готова принять до конца.  

 

«Знаешь, мне кажется, это было правильным. Ты исчез. А жизнь продолжается. Я начала забывать твое лицо. Но все меняется. Я разорвала отношения с теми, кто паразитировал на моей жизни, сама перестала паразитировать в чужих жизнях… и сделала этим всем нам только лучше. Я не хочу больше врать себе. Никогда. Я увольняюсь и буду делать то, что я хочу. Я вернусь к рисованию. Вчера я нарисовала твой портрет, не пейзаж, а портрет, и это получилось. У меня получилось передать твой взгляд. Он – особенный. Я горжусь собой. И нами. Если бы ты увидел его, ты бы не сбежал от меня. Я не гений. Я – художница. Я думала, я всего лишь девушка. А это неправда. Мы – то, что думаем о себе. Сколько я могла врать, выдавая себе себя за слабое, неуверенную в себе существо? Сколько времени потеряла… Если бы я встретила тебя раньше, я бы столько успела сделать… Но я не буду тратить время, слышишь. Я стану собой, потому, что ты хотел именно этого, но не успел... Сегодня месяц с того дня, как ты исчез. И я стала совершенно другая. Я улыбаюсь своему будущему. И я спокойна, я доверяю судьбе. Отныне я отказываюсь от страха быть тем, кто я есть. Потому, что мне больше нечего терять. И нечего обретать. Люблю…» 

Ганна закрыла тетрадь с письмами, в которых правды было ровно столько же, сколько лжи. Ей следовало бы писать вместо этих мудрых строк – вернись, я согласна быть кем угодно для тебя: слабой девочкой, которую надо оберегать… посредственностью и пустышкой… Я согласна, чтоб ты был моим садовником… Я уступаю тебе, ты мне нужен… 

Но вместо этого писала рассуждения, долгие, странные, неясно – правдивые ли, лживые ли… Её новый мир стер границы между ложью и правдой.  

Она осознавала это. Но поставила цель – день за днем становиться предельно честной с самой собой. 

И это получалось. Раскрылась жизни душа. Ушли куда-то обмельчавшие внезапно проблемы. И стало так светло… Она пришла к тому, что искала. Даже если это ее поражение. Она сделала выбор сама. 

 

*** 

Четвертые врата – сомнение. На них стоит ангел с мудрым, важным лицом и золотыми устами. В устах у него главное оружие против путника – несколько вопросов, которыми он может подкосить уверенность в себе. Отвечая ангелу, путник должен помнить, что сомнения посылаются не дьяволом, а Господом, они благотворный огонь, который, обжигая стальную веру, закаляет ее, а фальшивую веру плавит и превращает в прах. Только истина выстоит на четвертых вратах. 

*** 

Ганна отложила тетрадь в сторону, и потянулась к кружке, чтоб допить остывший кофе. Подняв взгляд, увидела мужчину, который, сидя напротив, наблюдал за ней. Увидев, что она заметила его, встал и направился к ее столику.  

-Можно? – сказал он, отодвигая стул и присаживаясь. – Я давно за тобой наблюдаю. 

Он был красив, вылощен и это придавало ему той неприятной уверенности, которая появляется у мужчины после того, как женщины избалуют его своим вниманием. 

Ганна хмуро смотрела на него.  

-Можно, – сказала она. Вытащила телефон, набрала номер матери.  

-Мам, у нас на ужин что? Мам, я хочу драники. Ну, пожалуйста. А я тебе куплю сок. Ма-а-ам… Ну ладно, пива. Чего захочешь. Ладно? Я люблю тебя.  

Отключилась от связи и встретилась с заинтересованностью в серых глазах напротив.  

-У тебя глаза инопланетянки, – говорил в это время ее собеседник. – О чём ты все время думаешь? 

-А о чём может думать человек? – Ганне совершенно не хотелось разговаривать. Потому слова с губ срывались тяжело, лениво, едва слышно. – Он думает лишь о себе. 

-К примеру? 

Мужчина облокотился о край стола, гордо задрал подбородок, демонстрируя свое лицо. От него пахло дорогими духами. Ганна прикрыла глаза, которые вдруг переполнились тоской. 

«Я вижу его насквозь. Я вижу его. Ему поздно что-то менять… Игра – все дешевая игра… Если бы он хоть чем-то был похож на тебя… Я не хочу… ничего не хочу. Почему меня раньше интересовали эти игрушки? Я хочу, чтоб меня окружали живые люди. Я хочу, чтоб меня окружал… ты…» 

-А что ты пишешь? – поинтересовался мужчина, скашивая взгляд на тетрадь. 

-Письма любимому, – ответила Ганна прямо.  

- Понимаю. А можно посмотреть? 

-Нет.  

«Почему мне все кажутся такими… маленькими? – думала Ганна, рассеянно глядя сквозь мужчину и начиная ощущать дискомфорт. – Ты бы никогда так не поступил. Ты бы понял все и оставил в покое женщину, которая хочет остаться наедине со своей планетой любви…» 

Но мужчина, посланный чертями, уверенно потянулся к тетрадке, схватил ее со стола.  

Пока он открывал тетрадь, Ганна смотрела на него глазами взрослого, который глядит на ребенка, разбившего случайно дорогую антикварную вещь.  

Мужчина пробежался глазами по строкам, и Ганна поняла, что он даже не видит того, что там написано. Он устраивает спектакль, демонстрирует свою уверенность. Кто-то внушил ему, что этот спектакль производит впечатление. Ганна видела все его мысли, как на ладони. Тетрадь для него – бутафория. Если бы там были написаны буквы вразброс, он бы так же равнодушно пробежал по ним глазами, не увидев их. С видом «знаю я вас, женщин, всех насквозь».  

Он отложил тетрадку.  

-Красиво пишешь. А чем, вообще, занимаешься? 

Ганна взяла тетрадку и молча поднялась из-за стола. Она не нанималась играть в плохих постановках городских будничных миниатюр. Она хочет остаться в своем мире, в покое, музыке и образах. Там все более истинно, чем в этом мире, перевернутом вверх ногами. 

-Я не буду тебя преследовать, – вдруг спокойно сказал мужчина, выставляя вперед ладонь. – Только скажи мне. Мне надо знать. О чём ты думала в момент, когда глядела за окно. Можешь вспомнить? 

Ганна склонила голову набок, недоверчиво покосившись на него. 

-Я не помню, о чём я думала. 

-Скажи мне. Поделись. Ты помнишь. Придумай что-нибудь. 

Внезапно из выхоленного пижона он превратился в глаз судьбы и Ганна почему-то этому уже не удивилась.  

-О том, что мы все – лишь гости в этом мире, – поведала она. – Приходим погостить. Нас пригласили. 

-Спасибо, – улыбнулся он бесцветно. Кто знает. Может, она помогла ему… 

Она прижала к груди тетрадку, сумку, и пошла к выходу.  

Все люди в кафе провожали ее взглядами. Некоторые даже замолчали. Так, словно она была вымазана с ног до головы краской. Ганна чувствовала их молчаливое внимание. Но ей было все равно. Даже то, что они, по идее, не должны были на нее смотреть. 

«Я – безмолвная маска, эпизодическая роль, покинувшая сцену в середине спектакля, – бросила она мысль, как скомканный листок бумаги, на зеленый пол кафе. – Прощайте!» 

«Ты – моя иллюзия. Мир, который я придумываю сама. И в то же время ты – живой человек. Но твой образ – это карандашный набросок. Я его раскрасила. Сама…» 

 

Ганна вскочила среди ночи оттого, что кто-то тряхнул кровать. Что это было? 

В распахнутое окно, укоризненно качаясь, постукивала ветка тополя. 

Тикали часы. Ганна, тяжело дыша, натянула одеяло на подбородок и крикнула: 

-Мама! 

«Что он сделал со мной, мама! – хотела она сказать матери – Что он сделал со мной? От меня ничего не осталось. Я больше так не могу. Я хочу забыть. Я отказываюсь от своих чувств. Я не могу больше. Мама!» 

Никто не пришел. Крик ее был громкий, но никем не услышан. Ганна легла обратно на кровать и смотрела в пустоту широко открытыми глазами. 

Затем вскочила и включила свет резким движением. Открывала ящики, разбрасывая вещи по полу. Вспомнила что-то и, распахнув дверь, вылетела на балкон и стала рыться в ящиках, доставая старые коробки с вещами.  

Когда мать вошла в комнату утром, чтоб разбудить дочь, она оторопела. 

Ганна, свернувшись на полу калачиком, спала, подложив под щеку ладошку. Лицо, шея и руки ее были измазаны краской. На губах ее цвела счастливая, умиротворенная улыбка – не всякий ребенок так улыбался бы во сне. Рядом с ней на полу подсыхал невероятной красоты пейзаж фиолетовой планеты. Мать прислонилась к двери, чтоб дать опору слабеющим коленям. 

-Ганна! – крикнула она испуганно. – Тебе на работу пора. 

Ганна, продолжая улыбаться, открыла глаза. 

-Я больше не работаю, мама, – пробормотала она сонно и перевернувшись на спину, раскинув руки и ноги, словно кошка на солнце, потянулась всем телом. И продолжила спать. 

 

*** 

Чем может промышлять художник? Ганне предстояло начать познавать мир с другой стороны. Мир, где никто ничего за нее больше решить не может. И даже в этом мире были свои законы.  

Она неуверенно притопала на городской «Бродвей». «Бродвеем» в Ташкенте звалось место для туристов. Прямо на земле люди продавали все: от национальных сувениров до картин. Ганна, мявшись, стояла поодаль художников, наблюдала за ними.  

«Вот стоят они тут, – думала она нерешительно – Сколько лет тут бываю, а они все еще стоят. И с голоду никто не умер. И конца света не случилось. У меня тоже получится». 

-Девушка! Нарисовать ваш портрет? – подбежал к ней молодой красивый парень с жидким хвостиком, лихо закинутым на плечо.  

-Нарисуйте, – позволила Ганна милостиво. 

Пока он резко чертил бумагу штрихами, Ганна выбирала первую фразу. Но она все равно вышла не так, как хотелось бы. 

-Я хочу продавать картины тут. Что для этого надо? 

-Что, что. Приходи и продавай, – равнодушно отозвался парень, продолжая вызывать из желтоватого фона пустоты черты лица Ганны, слегка привирая.  

Ганна больше не осмелилась задать ни одного вопроса. Информация была исчерпывающей.  

Забирая портрет, она все-таки собралась с духом: 

-А как тут с местными властями? 

-Разберешься по ходу дела. 

«Разберусь, – пообещала она себе – Обязательно разберусь». 

До нее донёсся сладкий запах цветущей вишни. Лето, жара. А ее преследует запах весны.  

Вокруг нее кружился мотылёк. Полетает вокруг нее, отлетит и возвращается снова. 

Ганна улыбнулась миру. Хотелось поплакать. Но она отказала себе в этом удовольствии. Она знала, как надо жить и чего избегать. Нытье и размышления о несправедливости отныне были исключены из жизни. Пустоту нужно было чем-то заполнять и она была готова учиться. 

 

*** 

-От Вас идёт свет.  

Ганна лишь улыбнулась в ответ.  

Она так часто стала слышать эти слова в последнее время. И, странно, принимала, как должное. Вокруг нее образовалась аура света, от которой отскакивало все дурное. Люди это замечали. Приходили греться у огня. Ганна впускала их в свое пространство. Наблюдала из-под приспущенных ресниц, как бродят они возле её картин, негромко восхищаясь. Приходили и стояли, не в силах выйти из теплого круга. Она и не гнала.  

«У меня внутри живет «маленькая социальная женщина», – писала она в дневнике. – Она все время спорит со мной о тебе. Она говорит, что глупо было давать клятву любить тебя вечно. Человек не должен давать клятв, потому что все может измениться в любой момент. Мы слабые люди, родной. Но я не откажусь от тебя. Я попала в ловушку собственного слова, и, поверь, я сделала из своей клетки прекрасный дом. Жизнь моя наполняется светом и болью, и я не променяю это ни на что. Да, я уже сто раз могла быть любимой кем-то за эти шесть месяцев без тебя, но зачем мне эти страсти? Они, реальные, иллюзорнее того, что было у нас с тобой.  

И еще – я приняла решение. Я найду тебя. Я знаю, что смогу сделать это. Мне не нужно другой судьбы. Ты не позвал меня? Я тебя позову. Я знаю, что ты ждал от меня этого в тот день.  

Я скучаю. Ты мне нужен, и я согласна на все. В помойку гордыню. Я должна это сделать. Я придумаю, как это сделать». 

-Вы влюблены, да? – спросил юноша, не сводя взгляда с тонких кистей ее рук. 

-Да, – ответила Ганна отстраненно. – В жизнь. В мир. В свет. Я влюблена в себя и в людей, которые рядом.  

-Вы очень одинокая. И Вам трудно в этом мире. 

-Это не так. Я счастлива и благодарна Богу за свою жизнь.  

У юноши было лицо ангела. Но Ганна уже знала, что черти иногда приходят в образе ангелов. Они сочувственно кивают, готовые выслушать твое нытье. А потом, исчезая из твоей жизни, оставляют о себе на память чувство безысходности.  

Ганна уже прошла то состояние, когда одного доброго слова было достаточно, чтоб начать жаловаться на жизнь. И она научилась этого избегать. 

-Ваш любимый человек не рядом. Он далеко. И свет, который вы хотите отдать ему, Вы распространяете на всех. Поэтому возле Вас так хорошо и тепло. Я прошел через это, поверьте. Однажды свет внезапно гаснет. Так перегорает лампа. И Вы остаетесь в темноте. Вам нужно спасаться от мира иллюзий и жить в реальности. В данный момент Вы выливаете душу на грязный асфальт. Это хорошо, но вам надо рожать детей.  

Его тихий голос как острым ножом резанул по сердцу Ганне, когда она прочувствовала его слова. 

«Нет, – взмолилось ее съежившееся в маленькую точку существо. – Нет, пожалуйста…» 

«Он прав...» 

Она улыбнулась сухими губами. 

-Как Вы неожиданно правы.  

-Я умею читать будущее, – сказал демон. – Я вижу темноту рядом с Вами. Вы будете очень одинокой. И горько сожалеть о том, что излились в никуда. Вам не воздастся, поверьте. И самое обидное, что никто этого не оценит. Ваше имя через сто лет сотрется с каменной плиты... И уйдете вы отсюда лишь с горьким вопросом, отчего небеса так жестоки к вам.  

Ганна ничего не ответила. 

Портрет юноши получился восхитительным. Особенно глаза демона на лице ангела. Забирая его, он внимательно всмотрелся в ее лицо: 

-Спасибо Вам. Вы похожи на фею. Можно, я приглашу Вас на чашку кофе? 

Она покачала головой и отступила на шаг.  

-Не приглашайте меня никуда.  

Он ушел, странно ей подмигнув. Ганна пересчитала деньги, запихала их в сумку.  

Слова, сказанные им, прилипли к сердцу.  

Откуда он увидел все это? Значит, он действительно умеет читать будущее. Скорее всего, он даже не человек. Ганна уже привыкла к тому, что встречает ангелов и демонов, которые спокойно разгуливают в толпе. Её сердце и глаза были распахнуты для мира, потому она видела их, в то время как другие люди слегка задевали их плечом, проходя мимо. Пока они спали, она жила, и иногда жить было невыносимо, но она больше не искала другой судьбы… 

 

*** 

Пятые врата – гордыня. Здесь путнику предстоит оставить все свое достоинство, накопленное за долгие годы, и, распахнув сердце навстречу, пройти во врата легко и радостно, не сожалея о содеянном. Только любящий и доверяющий пройдет испытание. Ибо на долгом жизненном пути придется учиться прощать, а тот, кто не оставит на пятых вратах свою гордыню, не обретет милосердия и сердце не сможет достичь того, кого оно узнало. 

 

*** 

Это оказалось не так уж страшно – наблюдать, как мир непознанного соприкасается с миром логики и разума. Она хотела поделиться этим наблюдением с Волком, рассказать ему о сотнях чудес, происходящих сплошь и рядом… но не могла – его не было рядом, дневник был лишь тонким краем ее души, которым она прикасалась к памяти о нем. Невысказанные слова, невыраженные взгляды, горящие по поцелуям губы, сжатое в комок слез сердце… Но Ганна не искала другой судьбы. Она разрабатывала план. Она чувствовала, что они еще встретятся. Она жила этим ожиданием. 

А сегодня… Незнакомец напугал ее. За эти месяцы она научилась чувствовать крылья. Она переступила через все – через свою грубость, глупость, через сомнения, страхи, каноны. Она отдала себя чувству-призраку и это сделало ее сердце живым. Она узнала смысл своих слез и улыбок. Она ожила! Неужели она заслужила такие слова? Что ее ожидает сожаление, разочарование и одиночество? Что душа ее выливается на асфальт?  

-Ганна, а ты что такая бледная? – заметил Артур, тот самый художник, который разговаривал с ней в первый день. Теперь он был ее приятелем. – Тебе дурно? 

-Нет, – ответила она чуть слышно. – Все хорошо. Это давление. У меня бывает. 

-Хочешь, я тебе шоколадку принесу? 

-Принеси, – согласилась она с благодарной улыбкой, пустыми глазами глядя в воздух, где рисовалось горьким дымом ее черное одинокое будущее.  

А может, она просто сходит с ума? Правда! Она ненормальная. Эти странные припадки, во время которых рождаются ее картины… Что это за картины? Непонятные места, которые она называет душами людей? Что за идиотизм? Как называется эта болезнь? Паранойя? Шизофрения?  

Сжечь все картины… Не поможет… Оно приходит само. Оно внутри. Сердце не сожжешь… 

Это мазня, бессмысленная мазня, которая отобрала у нее любимого человека. Он сбежал, посчитав ее сумасшедшей… Он-то все видел трезво!  

Ганна съежилась на своем складном стульчике, сцепила руки на груди, одела солнцезащитные очки и, слегка покачиваясь, смотрела в одну точку. 

«Я должна отказаться от своей дурацкой верности, должна вернуться к нормальному образу жизни. Мне нужен мужчина для секса, и я должна выйти замуж и рожать детей. Я не хочу быть одинокой» – отчеканил кто-то в ее голове ее же голосом.  

Наступила тишина. 

Ганна ничего не ответила этому паникующему привидению.  

Два дня слова демона когтями сжимали сердце. Ганна боролась. Нужно было забывать. Нужно было начинать новую жизнь. Нужно было жить реально. Нужно было хотя бы согласиться с тем, что ее выбор был неверным. Что сердце вспыхнуло не оттого, что УЗНАЛО, а оттого, что захотело сказки… Сказки со счастливым концом. Растаяло от пары слов. Потерялось в коридоре свечей. В тоннеле чьей-то забавы…  

Если она не признает этого, ее ожидает одиночество. Она будет сидеть в одинокой старушечьей каморке и перебирать воспоминания о том, как кто-то внимательно заглянул ей в душу, захотел вырастить там прекрасную розу, тот, кто показал ей ее страхи и научил с ними сражаться… тот, чей взгляд был сильнее тысячи прикосновений. Тот, кто оставил ее наедине со словами: «Я хотел, чтоб все получилось…» Тот, кто испугался чего-то… Как маленький ребенок. И даже не позволил ей спасти себя.  

Меньше недели за всю жизнь? И что это получается, когда ей исполнится семьдесят, всю ее прожитую жизнь можно будет уместить в несколько десятков часов? Неужели она была рождена только ради этого? 

 

*** 

Она не спала всю ночь. Не сдерживая рыданий, сидела у окна, глядя в глаза вечно печальной луне.  

К утру нарисовала маленькую миниатюрку своей души, на которой луна, раскалываясь на части, падает на ночной город, превращая его в руины. 

Днем, обессиленная, сидела на своем покосившемся табурете, глядя в никуда. Она напоминала себе сухой лист, слетевший с дерева, ожидающий, когда придет дворник и сметет его в общую кучу, чтоб сжечь, подняв тошнотворные клубы дыма. 

Возле нее туда-сюда прохаживался маленький, очень красивый иностранец, задумчиво посасывая кончик сигареты, изучал ее картины. Время от времени он переговаривался с другим мужчиной, который тоже осматривал ее творчество. Ганна не замечала их.  

Когда боль обернулась в слова, она вытащила дневник и записала туда: 

«Волкан, мне иногда кажется, что тебя больше нет в моей душе – только боль, боль, боль… в ней больше нет тебя. Одиночество… как легко его потерять, отдавшись миру, как проститутке, продаться полностью за поцелуй, за комплимент, продаться… Лишь бы забыть хоть на короткое время эту боль… как это легко, отчего я до сих пор на этой страшной планете, выброшенная на берег, как необитаемый остров своей души? Как страшно… Как больно… Я сумасшедшая… Ты можешь еще спасти меня… Но ты был одним из тех, кто бросил меня здесь одну... Почему тогда я так люблю тебя?» 

-Девушка, – обратился к ней мужчина, что ходил вокруг ее картин. – Вы можете уделить нам несколько минут?  

Ганна подняла на него такой потерянный, дикий взгляд, что он даже на шаг отступил и добавил.  

-Если Вам не трудно, конечно. 

-Нет, не трудно, – ответила Ганна. – Говорите. 

Иностранец прислушивался к звукам ее речи с таким великим вниманием, что Ганна обратила на него взгляд: 

-Хотите приобрести картину? 

-Мы тут уже час ходим… Этот человек из Франции, его зовут Рутгер Моррисон. Он не знает русского, я его гид. Он попросил меня спросить у Вас, что Вы рисовали.  

-Скажите ему, что это души людей, – сказала Ганна злобно, затравленно, заглядывая в дневник и перечитывая безумные строки, написанные ею только что. – Скажите, что я такими вижу людские души.  

Когда гид перевел Рутгеру слова Ганны, тот взволновался. Опустился перед ней на корточки и, заглядывая ей в глаза, произнес длинную фразу, тыча пальцем в одну из картин. Ганна вопросительно посмотрела на гида. 

-Он говорит, чью душу вы изобразили тут. Кто это, женщина, мужчина? 

-Это женщина. Это моя мать, – отозвалась Ганна, захлопнув дневник, – Моя мать! Mother! – повторила она иностранцу в глаза. 

После перевода иностранец заволновался еще больше. Что-то быстро затараторил. 

-Он спрашивает, можете ли Вы нарисовать сейчас его душу, – перевел гид. 

Ганна хмыкнула: 

-Могу, конечно. Проще не рисовать.  

-Девушка, мы не просто так спрашиваем, – сказал гид. – Рутгер – художник. Он может помочь Вам во многом. Он может помочь Вам организовать даже выставку своих работ.  

Ганна встретилась взглядом со своим волшебным джинном. Тот подмигнул ей и произнес долгую фразу. Гид улыбался, когда переводил: 

-Он сказал, что Вы – гений, и он не простит себе, если позволит Вам тут пропасть. Люди не понимают, мимо кого они проходят каждый день. 

-О, Господи, – вздохнула Ганна. – Только этого мне не хватало. 

Вечером они сидели в ресторане. Ганна не чувствовала себя неловко в присутствии двух мужчин. Она даже не царапалась об удивленные взгляды людей с соседних столиков.  

-Рутгер просит узнать, когда Вы сможете нарисовать его. 

-Можно сегодня, – ответила Ганна равнодушно. Гид перевел. Иностранец не спускал с Ганны пронзительного взгляда серых глаз. 

«Ганна сидела прямо, уронив на стол тонкие ладони, и отвечала на его взгляд с прямым вызовом. Как его увидеть? Что рисовать? – спросила она себя и долгое время смотрела на него. Впервые в жизни кто-то попросил ее нарисовать свою душу. Раньше она делала это без спроса. И образы приходили сами по себе. Как их вызвать? Можно ли?» 

-Он остановился в гостинице? – спросила она, облизывая кончиком языка пересохшие губы. 

-Нет, он снял квартиру.  

-Вызовите мне такси, мне нужно домой… Я оставлю Вам телефон, утром позвоните, заберете картину. Если выйдет… 

Гид перевел Рутгеру слова Ганны, тот отозвался краткой речью.  

-Он хочет посмотреть, как Вы работаете.  

-Тогда пусть едет со мной домой. Пусть возьмет купальные принадлежности, у меня дома нет мужских халатов и тапочек… Вы со мной не поедете… Мы будем вдвоем. 

 

*** 

Время перевалило за второй час. 

Рутгер сидел у окна, облокотившись о кресло. Ганна только что закончила рисовать. Дрожа, она опустилась на колени.  

«Это высшее счастье, – подумала она. – Меня никто не просил рисовать себя так… Это высшее счастье, когда тебя понимают…» – летали в голове свободные мысли. Перед глазами лежала готовая картина – астероид, несущийся в свободном пространстве, пылающий, вечный, не ведающий остановки… Рутгер еще не видел ее. Ганна встретилась с ним взглядом.  

Он поднялся с кресла и подошел к ней. Некоторое время они молча смотрели на картину. Ганна взглянула в лицо француза и увидела такую радость в его глазах, что слезы вскипели из самой глубины её усталого сердца. 

Он понял ее, он на самом деле увидел себя в картине, нарисованной ею. То, что она видит, то, что она чувствует, это не блажь, это жизнь, это достойно того, чтобы быть… Больше того, это – правда. Она – творец! 

Если бы Волкан посмотрел в тот день на ее картину так, как смотрит сейчас этот совершенно незнакомый ей человек… хоть доля этого видения, хоть доля этого понимания… у нее в жизни было бы… А что было бы? Он был бы рядом?  

Рутгер положил Ганне на плечо теплую тяжелую руку. Ганна сжала ее с благодарностью и вдруг расплакалась. 

Она нашла того, кто ее понял. Она встретила того, кто увидел все, что происходит в ее душе. Что это не просто так, что это не зря… Что это даже не она… Он увидел тот источник, из которого происходит ее творчество. Он ПОНЯЛ её! 

Но плакала она не от радости. Она бы очень хотела, чтоб на его месте был сейчас другой человек. Тот, за понимание которого она была готова отдать все, что имеет. Человек, восход души которого она нарисовала однажды на планете своего собственного мира. Она соврала ему. Это была не его планета, не его душа. Он был лишь солнцем на той картине, взошедшим на горизонте бескрайних фиолетовых далей ее собственной души. Солнцем, закатившимся однажды в обычный земной вечер… 

 

*** 

Рутгер купил ее картину за двадцать тысяч долларов. Дал указание готовиться к долгой совместной деятельности. Сказал, что будет устраивать выставку ее работ. И, взглянув еще раз в ее сердце всевидящими глазами, напомнил, что не даст теперь Ганне сидеть на одном месте, зарывая в землю свой талант.  

Весь следующий день Ганна провела в квартире Рутгера с ним и безымянным гидом, обсуждая детали, задавая вопросы, отвечая на вопросы, рассматривая разворачивающиеся перед ней карты дальних перспектив. Все это казалось туманным беспокойным сном. Ей очень хотелось оказаться в своей постели. Наконец, сославшись на больную усталую голову, она отпросилась домой, отказалась от такси, решив пройтись пешком и обдумать все происходящее по дороге.  

Потом она шла по улице, думая о том, что было и будет; о том, что мечты исполняются так загадочно-бесстрастно, что даже на мечты перестают быть похожими. Наверное, мудрость всегда слегка горька.  

Будущее разворачивалось перед ней красочной спиралью.  

«Волкан… – сказала она вдруг про себя. – Для того, чтоб стать счастливой, мне нужно только, чтобы ты меня понял… Но я люблю тебя, и я буду любить тебя всегда, независимо оттого, увижу ли я тебя еще когда-нибудь… Но где-то в глубине души я всегда буду ждать, что ты вернешься, и поймешь. Я не умею любить безусловно. Я всегда буду ждать тебя, а ты никогда не придешь…» 

Она остановилась прямо на тротуаре и уставилась в землю, в одну точку. Люди толкали ее и навсегда проносились мимо – каждый спешил по делам. Только у нее вдруг не осталось никаких дел… Ничего не осталось. И ничего не было. Она стала столбом на дороге у других. 

Одиночество. Вот и все, что ее ожидает. Даже если рядом будет кто-то… Неважно… Она совершенно одна. И так будет с каждым, кто сменит реальность на мир иллюзий. 

Она еще может спасти себя. Просто сказать, что была не права. Сказать «Нет!» тем чувствам, что шепнули, что на жизненном пути она соприкоснулась со своей второй половинкой. Что вторых половинок не существует. Она признает это сейчас и станет прежней. И все нормализуется. Она найдет мужчину. Он прикоснется к ее телу. Она родит ему ребенка. Она будет нормальной женщиной. Она впустит его в душу! Она впустит его в жизнь. И придет время, когда их воды сольются в единую реку. Достаточно сказать лишь «Это была ошибка моей души…», для того чтоб сердце успокоилось, перестало ждать… перестало болеть… 

Ганна была практически уничтоженной. Не осталось ничего, кроме тропы под ногами и потребности выбрать, признать неправоту.  

Мир съежился в одну точку перед этим «Да» или «Нет». 

«Я согласна, Господи, принять страшную кару, – шепнула она, и чистые, детские слезы закипели в глазах. – Накажи меня за то, что я не живу в мире реальности. Накажи меня одиночеством до самого конца моей жизни. И пусть душа моя изольется сейчас на этот черный асфальт, пусть не останется ничего. Я согласна. Я не могу врать себе. И я пройду этот путь до конца. Прими этот выбор, Отец. Я люблю его. И буду любить, пока будет стучать сердце. Это мой выбор. До конца. Что бы ни случилось. Всегда…» 

Ничего не произошло. Показалось, что Отец не слышал ее принятия. И, какое ему может быть дело до одинокой городской сумасшедшей художницы? У него столько дел! Не надо его… тревожить. 

Взгляд ее сам по себе пополз влево и остановился там, где в шаге от нее на обочине тротуара, пробившись сквозь щель в асфальте, тянулся к солнцу цветок. Очень простой. Листья нежно-зеленого цвета. Белые острые лепестки, повернутые к солнцу. Желтая серединка. Он слегка покачивался, словно приветствуя ее. 

Ганна опустилась на колени.  

Наклонившись, сгорбившись, нежно поцеловала лепестки. Осторожно сломала стебель. Поднялась с колен, отряхнула брюки. По щекам потекли тихие слезы.  

«Волк, – обратилась она к другу. – Теперь я должна найти тебя и отдать Адугран. По-другому у нас не получается». 

Через пять минут солнце опустилось за крыши домов, и в небе разлилась вечерняя пронзительная синева. Ганна шла по тротуару, прижимая к груди цветок обоими руками.  

Она боялась дышать, спугнуть счастье, которое росло в сердце, изливалось на землю, рассеивалось вокруг, но не кончалось, становилось больше, сильнее, ощутимее. Ганна не чувствовала тела, словно превратившись в сияющее облако, плыла по тротуару.  

Пока что-то не приказало ей остановиться и повернуть голову.  

В летнем кафе было жарко. Туда-сюда сновали официантки, разнося подносы с мороженым и напитками.  

За несколько шагов от Ганны сидел Волкан. Он слегка наклонился к своей юной спутнице и с улыбкой, не переставая, что-то говорил. Глаза его излучали свет и добро, как всегда.  

Иначе и быть не могло. 

Ганна стояла неподвижно, как солдат на карауле с вытянутыми по швам руками, и смотрела на любимого мужчину.  

Она переступила страх. Она прошла через боль. Она прошла через разлуку. Через неверие. И она научилась любить безусловно.  

Ганна медленно поднималась по ступеням кафе. Приблизилась к их столику. Она услышала, как Волк говорит своей собеседнице: 

-Я хочу, чтобы человек, который рядом со мной, чувствовал себя комфортно, чувствовал себя свободным, таким, как нигде… 

Волкан поднял на нее взгляд и быстрая его, с легким акцентом, речь прервалась на секунду. Затем он быстро вскочил и отодвинул стул: 

-Ганна?! Девочка моя, что ты тут делаешь? Садись. Что-нибудь будешь? 

Глаза его загорелись странным огнем. Он широко улыбался.  

Ганна опустилась на стул и смотрела на любимого. Ей казалось, с нее сдирают кожу, – так это оказалось больно, жить в мире реальности, жить в настоящем, где ее любимый только что держал в своей теплой ладони ладонь другой девушки… Так же, как её когда-то. Все было тем же. Она – одна из многих. Он врал ей. С самого начала. Это были лишь слова, красивая коллекция слов-красок, которыми он нарисовал на ее лице клоунскую маску… 

И она любит его даже таким. Она любит его лживость и его трусость, его страхи и сомнения, его ограниченность и неверие… Те, кто любят только день, никогда не узнают как ярко горят звезды в ночи. И те, кто боятся темноты в любимом человеке, никогда не смогут осветить его жизни.  

Спутница Волкана, красивая рыженькая девочка с ярким, живым лицом, с нежными руками в золотых кольцах, не спускала с Ганны настороженного взгляда, видимо, ожидая, что та бросится на нее и покусает. 

-Волкан… Волк… 

Ганна выставила перед собой ладони и посмотрела на ромашку. Погладила лепестки, набрала побольше воздуха в легкие: 

– Знаешь… Знаешь, что такое подарок? Подарок, это когда ты… Когда ты… не можешь не подарить. Когда что-то исходит из тебя... и ты не в силах это предотвратить. Подарок это не то, что отрывают от души… Делая подарок, ты не думаешь о том, сколько он стоит, или как на тебя будут из-за него смотреть. Ты просто даришь и все. Потому что ты должен это сделать. Ты даришь дар… Я хочу подарить тебе этот цветок. Он такой же, как моя душа. Вырос из асфальта. Просто так. Его никто не сажал и его никто не поливал. Его могли бы растоптать. Но ему повезло. Его сорвали, чтоб подарить тебе. 

-И отчего же повезло бедному цветочку? – фыркнула неуверенно девушка Волкана. – Он завянет через день. А так бы рос себе и рос. 

Волкан смотрел на Ганну широко открытыми глазами и улыбался окаменевшей ненужной улыбкой.  

Ганна смело смотрела ему в душу, она видела себя в его глазах, и ей становилось все спокойнее и теплее.  

Она ни в чем не ошиблась. Не было ошибок… 

-Повезло цветку потому, что не всякая вещь может быть подарком, – тихо говорила Ганна, глядя в глаза любимому и чувствуя себя необыкновенно счастливой, погружаясь все глубже и глубже в озеро его прекрасной души. – Так и не всякий способен подарить по-настоящему. Но если уж это происходит, то вещь, которую дарят, отныне благословляется светом небес. Этот цветок – жертва того чувства, которое делает человека человеком.  

Ганна положила цветок на стол перед Волканом и поднялась.  

-Возьми его. Он теперь твой.  

Она сошла по ступеням и направилась прочь. Ангел задел ее теплой рукой в толпе, невзначай, по-дружески подбодрил.  

«Ни слова, – сказала Ганна недоуменному критику в своей голове. – Я не хочу обсуждать этот вопрос. Я не хочу знать, отчего он соврал мне. Я не хочу вешать на него ярлыки. Все это время я была самой счастливой и самой несчастной женщиной в мире. И осталась ею. Когда человек, приходя в чью-то жизнь, совершает такое чудо, ему прощается все. Что бы он ни сделал. Если бы он убил меня сейчас, его бы простил Бог, потому что если бы он не встретился мне вообще, я бы не узнала, что такое быть собой. Что такое настоящие слезы и настоящий смех. Что такое запахи и цвета. Что такое мудрость одиночества. Что такое любовь. Потому он вправе быть тем, кем он хочет быть. Врать, изменять и предавать. Это его право, это – его жизненный путь…» 

Критик замолчал и испарился. Он был последним гостем из тех, что так любили посещать ее мысли и хозяйничать там, вороша все вокруг. Он замолчал и стало светло и легко. Ганна вздохнула и ускорила шаг. 

 

Шестые врата – лень. У этих врат растут сонные маки. Только движение спасет путника. Только действие.  

 

*** 

-Привет. 

По глазам матери Ганна сразу поняла: что-то не в порядке. Не с ней, а с матерью.  

В зале сидела высокая женщина в красивом фиолетовом платье. Она не отрывала от телевизора внимательного взгляда, потягивала кофе красивыми глоточками из маленькой чашечки. 

-Здравствуйте, – поздоровалась Ганна. Взгляд женщины переместился в ее сторону, и по его выражению Ганна вдруг догадалась обо всем. Она повернулась к матери и укоризненно покачала головой. Та вдруг словно стала меньше ростом.  

-Это Лидия, она мой знакомый психолог… Знаешь… Твое поведение в последние месяцы… – мать запнулась и вдруг стала агрессивной. – Поговори с ней! Если не хочешь слушать мои советы, послушай профессионала… Я пойду... На кухню… Потом! 

Мама резко отвернулась и скрылась в коридоре. Ганна проводила ее взглядом. Затем повернулась к Лидии. 

-Это из-за того, что я оставила работу? Ей не нравится, что я стала художницей? – спросила Ганна, а в это время в голове прокручивалась лишь одна мысль: «Как странно. Что именно расставило все на места? В какой момент все стало таким простым? Была ночь – сердце рвалось на части, спеша спеть красками образ чужой души. Был человек, понявший ее. А только что ОН был. Реальный. Его глаза, улыбка. Растерянность. Лицо девочки напротив. Мороженое, тающее в вазочке. А теперь – душная комната, психиатр в красивом платье. И все… нереально. Иллюзия…» 

-Ганна, – психиатр улыбнулась ей широко, ласково и очень неестественно. – Проходи, присаживайся. 

«Какая красивая женщина». – Ганна очень внимательно смотрела на нее, пронизывала взглядом лицо, старалась проникнуть глубже, в глаза, туда, где скрывалось ее естество. То, что она видела там внутри было грустным, вялым… Таким же, как у большинства людей вокруг. Если бы она рисовала ее, она бы нарисовала лишь выкуренную сигарету с длинным хоботом пепла на конце и следами губной помады у фильтра… 

-Вы незамужем. У вас есть ребенок. Сын, – сказала Ганна задумчиво. – У Вас были проблемы с отцом в детстве. Возможно, с отчимом. Вы любили, но вас убедили, что это не так. И Вы сбежали. Извините, мне надо рисовать. Если хотите говорить, подождите. Я должна… 

У Лидии задрожало все лицо. Она выпрямилась как струна и сидела неподвижно, оцепенев, как при виде змеи.  

Ганне даже неловко стало. 

-Извините, – повторила она и ушла в свою комнатку. 

Развернув холст, она услышала, как скрипнула дверь. 

-Откуда ты все узнала? – спросила ее Лидия, застывая на пороге. – Ты экстрасенс? 

-Нет. Здесь все просто. Очень просто, – ответила Ганна, не отрываясь от своего занятия. – Но говорить это ни к чему. Вам – не надо.  

-Понятно… Я… Ладно… – послушно ответила Лидия и вышла из комнаты.  

Ганна рисовала, словно летела куда-то: в картину, в другой мир, в вечность, в щедрость Бога, туда, где все принадлежало только ей.  

В прихожей резко заверещал звонок.  

Ганна выпрямилась и уставилась в стену.  

-Это тебя, Ганна… – заглянула в комнату мать.  

-Я знаю, – ответила Ганна полушепотом, поднимаясь с колен и вытирая руки о рубашку. – Я знаю. 

Она вышла на лестничную площадку.  

Волкан стоял, отвернувшись к лестничному пролету, что-то мычал. В руке у него умирала дорогая черная роза. 

Ганна проходя мимо него, взяла его за руку. 

-Пошли на улицу, – мимоходом бросила она. – На свежий воздух. Посидим. 

Они вышли на улицу, сели на скамейку. Волкан вертел розу в руках. 

-Быстро ты. Пришел, – тихо констатировала Ганна, любуясь им.  

Он опустил взгляд в землю и молчал. 

-Я трус, – сказал он, наконец. – Я сбежал от нас.  

-Я тоже трусиха. Но это не страшно. Это лишь одна часть тебя. Не обращай на нее внимания, – посоветовала Ганна.  

-Я трус по отношению к тебе. Я сразу хочу тебе сказать… сразу, чтоб ты не обнадеживалась. Я врал тебе. Я хотел лишь секса. Я знал, что это ненадолго. Но с тобой все сразу как-то началось по-другому. Сразу же. Я был не самим собой… Другим. Нес чушь всякую. Ты – другая. А я… Я никогда на тебе не женюсь. Мне нравится эта игра. Мне нравятся женщины, много женщин. Но я не хочу себя связывать. Я дурак и трус. Я кочую из одной постели в другую. Я знаю тысячу красивых слов. Но я не знаю их значений. Я хотел тебя… Просто хотел. Без всяких заморочек. И я… устал от такой жизни.  

Ганна прищурилась, глядя в небо, которое заливал предзакатный розовый джем. Бог подготавливал палитру, чтоб рисовать ночь. Ганна нежно улыбнулась ему. 

- Я не поп, Волк. Не исповедуйся. 

-Я тебя хочу, – сказал он, шмыгнув носом, как мальчишка. 

Ганна повернулась к нему. Протянула руку, измазанную в синей краске, провела по его щеке пальцами, оставляя следы на коже. Затем подвинулась поближе и, взяв его лицо в свои ладони, потянулась, чтоб поцеловать его.  

-Ты меня любишь, – шепнула она тихо, прежде, чем сделать это. – Поэтому ты здесь. 

-Я тебя хочу, – упрямо отозвался он. 

-Называй это как хочешь.  

Она слегка прикоснулась губами к его губам и чуть не задохнулась от счастья. Отстранилась, не продолжив поцелуя, обняла его и через его плечо снова заглянула в небо. 

«Он пришел, – сказала она Богу. – Он принял мой дар. Я подожду того дня, когда он сможет мне подарить нечто большее. Спасибо тебе за всё». 

В небе парили две птицы. Большие белые птицы. Покружились, станцевали в воздухе и полетели к солнцу.  

 

*** 

Седьмые врата – последние, врата глаз любимого человека. У каждого человека свой путь к этим вратам, у кого-то он слишком долог, а кому-то предстоит пересечь несколько метров, чтоб достичь этих врат. Но, так или иначе, путь до седьмых ворот у всех одинаков. Двигаясь в путь, путник должен помнить об этом, и лишь потом ступать вперед.  

Ах, кстати… удержать от пути путника может также знание пустоты. Но двинуться в путь можно, просто так, зная один маленький секрет… 

Всегда можно открывать новые дали там, где ничего нет – ведь только на белом и чистом листе напишется новая сказка. И только в тишине можно написать музыку. И только в пустоте сердца может зародиться чувство… а вот какое, решать лишь человеку… Все в мире происходит из пустоты с тысячей тысяч разных имен... И бежать от нее нелепо, она везде, а любовь ищет приюта лишь в человеческом сердце… Кто знает, в каком камне она прорастет завтра, и кому она будет подарена… Даже небо не знает, какой смельчак решится завтра войти в седьмые врата… 


информация о работе
Проголосовать за работу
просмотры: [3781]
комментарии: [26]
голосов: [1]
(NinaArt)
закладки: [0]



Комментарии (выбрать просмотр комментариев
списком, новые сверху)

seyrios

 2008-06-04 15:24
Да уж... ну очень долгое кино...

krylo

 2008-06-04 18:06
"Он сцепил руки перед собой, сложил на них подбородок и подмигнул ей". А если так: Он сцепил руки перед собой, уперся в них подбородком и подмигнул ей". Как один из вариантов. Подбородок ведь не скатерть и даже не салфетка, чтобы его складывать.

seyrios

 2008-06-04 18:19
Krylo, на сценарий не похоже? Всё так расписано – кто, как, когда и зачем. Но замысел был неплох:)
Кстати, подбородок покладывать нужно :)



krylo

 2008-06-04 22:52
Хотите признаться в авторстве?
Отвечаю по порядку: На сценарий не похоже. Замысел был неплох. Ну, если нужно "покладывать" подбородок, то, как в той поговорке: если неьзя, но очень хочется, то – можно. Мне показалось, что диалоги очень неестественные. Я хочу сказать, что если сесть, не знать, о чем писать, и долго вымучивать, то как раз такие диалоги и возникнут. Я с трудом могу представить влюбленного мужчину, твердящего: ты не такая! Такие фразы, как "Двигаясь в путь, путник должен помнить об этом, и лишь потом ступать вперед" – слишком корявые и напоминают китайскую инструкцию по пользованию кофемолкой. Тем более что дальше следует такое кокетливое: "Ах, кстати… удержать от пути путника может также знание пустоты". Плохой рецепт. Да и седьмые врата превращаются в такую страшилку, что даже "Небо не знает, какой смельчак решится завтра войти в седьмые врата". Нужели так страшно? Есть врата и пострашнее. В общем, "покружились, станцевали и полетели".

seyrios

 2008-06-04 23:00
Было бы в чём признаваться! Не обижайте меня :) И... да, Вы правы, вымученное оно какое-то. Безумно похоже на то, с чем я пришла в Арифис в самый первый раз. Аж стыдно стало вспоминать :(
Кстати, а откуда Вы знаете, что это не перевод с китайского? Похоже ведь )))

krylo

 2008-06-04 23:11
В этом тексте нет иероглифики мышления.

Jana

 2008-06-05 03:29
AlexDalinsky???
ili mne pokasalos'???
Da, dolgoe bylo prevrazhenie... Esli chestno, chitala tak: nachalo, konez, cheres paru chasov – seredinu...
A vse osilit' posledovatel'no nevosmozhno – meshaet tjazhelyj stil' islozhenia...


AlexDalinsky

 2008-06-05 11:55
Яна, шутите?:))
Для меня это слишком много , умно и витиевато. Я даже понять этот текст не могу, не то что написать.
Я человек не серьезный, большей частью абсурдный.

Jana

 2008-06-06 12:24
Isvini, obosnalas'... :)


Yucca

 2008-06-05 12:19
Алекс?! Да она и не дочитает это до конца, не то что напишет :)))
"покосилась...мурлыкнула...допила...вздохнула и закончила..." – интересный ряд, я так не смогла определить настроение ЛГ в этот момент, а на ладошку если и надавить, то пальцы никак не сломаешь, ну не растут на ладошке пальцы.. (((
Дальше, скорее всего, я не осилю такой текст, куча мала: цветок, путь, семь врат...

Antik

 2008-06-05 20:37
и я ниасилил...беда мне...вовсем плохой стал)))

Yucca

 2008-06-05 23:42
скорее – остался хорошим ;)

AlexDalinsky

 2008-06-06 15:50
Распечатайте тогда:)

nefed

 2008-06-05 23:25
Вот это мне особенно понравилось. Как пародисту:

"У Лидии задрожало все лицо."

Antik

 2008-06-06 19:25
И не такое пишут..
Прочитал недавно гдето здесь (пальцем показать не могу, потому, что не помню, где)
...как будто ему прищемили лицо
Бедное лицо))

nefed

 2008-06-07 00:14
Может, не лицо, а в рифму?

Antik

 2008-06-07 04:55
что в рифму? не понял))

nefed

 2008-06-07 12:01
...как будто ему прищемили ...цо

Antik

 2008-06-07 16:04
Не, я нашёл уже, точно ли..)))

Vlad

 2008-06-09 20:29
Не знаю защемили, прищемили... мне больно было. Что-то вроде этого. Шибанули дверью по мордасям, и защали на пару секунд. Неприятно... По моему прищемили) Пес его знает.

Vlad

 2008-06-09 20:26
Мне однажды прищемили лицо. Защемили может быть?

kuniaev

 2008-06-10 10:06
Очень, кстати, интересная фраза "прищемили лицо". Я чего-то вспоминаю, где-то читал: "лицо такое узкое, как будто прищемили..." Так что я против того, чтобы такие интересные обороты речи осуждались. А вот "задрожало все лицо" – это, конечно, бугага!

Antik

 2008-06-10 16:17
а никто не против, пусть прищемяецца...
А если очень обширное...то может и задрожать, бугага)))))

AlexDalinsky

 2008-06-06 15:47
А я прочитала.
Есть места, очень красивые, и понравились мне чрезвычайно. Они написаны большой умницей.
Но , к сожалению, в тексте много акциденций – кусков, которые ничего не решают и их можно убрать без ущерба для повествования.
Автору – точно,пора в горы. Выбросить в ущелье мобильник и рисовать на скалах петроглифы:)


Jana

 2008-06-08 07:24
Вот мне почему-то и показалось, что произведение чем-то Вам близко. Я даже решила, что близко настолько, что Вы его автор...


NinaArt

 2008-06-09 23:20
Вот как красиво : "творить детей"! Обычно говорят ужасно – "заводить"...
В остальном, согласна с Алекс.


 

  Электронный арт-журнал ARIFIS
Copyright © Arifis, 2005-2018
при перепечатке любых материалов, представленных на сайте, ссылка на arifis.ru обязательна
webmaster Eldemir ( 0.073) Rambler's Top100