Он пьёт изо дня в день. Недорогой портвейн, купленный в магазине за шершавым углом собственного дома. Это уже рутина, привычная проза дня, имеющая, однако, под собой весьма богатую — в смысле глубины трагизма — почву. Я представляю иногда, как он идёт, заметно пошатываясь, будто под невидимым грузом, неся на себе дополнительную ношу в виде истрёпанной кожаной куртки и рабочих брюк. Он умён, по-своему талантлив, причём многогранно и самобытно. Но сейчас это никого не волнует, в том числе и его, когда он минует длинный серый проход под навесом дома навстречу вожделенной оранжевой двери.
— Все они — негодные... Нация обречена на скатывание в ценностный тупик, и поведение наших женщин — наглядное тому подтверждение.
— Но ведь есть достойные... Они же встречаются, ты сам это знаешь.
— Нет, практически нет! Это — два процента!
В глубине души я понимаю, что если набраться дерзости взглянуть-таки «между пальцев» с неожиданного, некомфортного ракурса на ту или другую проблему, то есть риск обнаружить, что в чём-то мой товарищ прав. И дело вовсе не только в «женском вопросе», который в своих речах он «решает» с необычайной жесткостью.
— Заметь (обращается он ко мне), вот ты говоришь — Западная Европа! А что сейчас — эта Европа? Яйца выеденного она не стоит, если говорить о её настоящих, первоначальных ценностях. Тех самых, которые ты называешь рыцарскими и аристократическими. (Это справедливый упрек.) Вот смотри: Венгрия — чуть ли не единственная страна Евросоюза с независимой от Брюсселя политикой, при этом заклеймена как «право-радикальная», «отсталая» и «авторитарная». И что же? Она, тем не менее, едва ли не уникальна в способности мигом поставить на место или вышвырнуть всех нелегальных и бескультурных мигрантов!
В итоге — там не домогаются к женщинам средь бела дня, как это есть в Германии, не нападают на полицейских, не направляют на толпу автобусы, как во Франции и Италии. Речь идёт о странах, действительно великих когда-то. Давай скажем честно: при любом классически-устроенном режиме, т. е. с патриархальными установками (от которых сейчас воротят нос адепты "инклюзивности"), можно ли было представить, что приезжим безобразникам такое позволили? Их разудалый променад с приставаниями не продлился бы и нескольких минут... Эх!.. И как же горько и трагично, что самые инициативные, пассионарные (я понимаю, что он говорит именно о белых европейцах) мужчины были выкошены с обеих сторон на полях сражений первой половины двадцатого века!
Тут я начинаю хмуриться, так как не приемлю слишком отстранённый и беспристрастный разговор об истории, если он, в том числе, касается и Германии в период с 33 по 45 годы.
— Но можно ли выстроить традиционалистски-бескомпромиссное отношение к миграции, экспансии исламизма, женской эмансипации, меньшинствам — без концлагерей, пылания сражений по всей Европе, без крайностей тоталитарного режима? (Задаю я риторический вопрос.)
Потом я не раз ловлю себя на другом противно зудящем вопросе: вдруг его тяжёлое душевное состояние вкупе с острой чувствительностью к пропитавшему поры общества притворству — сохраняют за ним, как ни странно, более объективный и честный взгляд на сегодняшнюю реальность, чем даже — более сбалансированный — мой, подверженный многим вынужденным приукрашиваниям? Когда инстинкт жизни реализуется, наконец, более-менее благоприятно, когда дисгармония ранней юности (надолго ли?) преодолена, когда интеллектуальный потенциал направляется в продуктивное русло, — конечно, преобразовывать энергию прирождённого недовольства разумного человека во что-то социально-пристойное и удобоваримое становится привычкой, а не тяжким усилием.
По сути, говоря с ним, я всё же способен аналитически, без импульсивного отторжения, воспринять его аргументы: со всей его беспощадной критикой, с радикальным взглядом на общество, на историю, на отдельные социальные страты. Но с годами я научился поддерживать в себе осторожность по отношению к бесповоротным выводам и вердиктам — нередко влекущим неэстетичные последствия. Что вновь возвратило бы явную дисгармонию. Вот потому-то, раз за разом деликатно возражая ему в очередной тёмной подворотне, на самом деле я просто не решаюсь признаться себе, что избегаю подобного способа мыслить, ведь если приму тот или иной постулат, тогда, скорее всего, станет чересчур тошно, и захочется пить с ним горькую за компанию регулярно. Но я стал более гармоничен, рассудителен, поэтому, возражая на очередной хлёсткий его диагноз кому-то, неосознанно пытаюсь заразить хоть микроном надежды и его самого.
Под ногами похрустывают ветки берёз и клёнов, валяющиеся на асфальте после очередного резкого порыва ветра. Я вдруг задумываюсь о том, как же всё неоднозначно и абсурдно в нашей жизни, что сейчас мне намного ближе человек с целым возом внутренних войн и внешних странностей, чем вся эта расфуфыренная «приличная», либо — «просвещённая» и «прогрессивная» публика, клеящая на зоны, лакомые для объективов, кричащие, сверкающие логотипы и атрибуты — знаки их элитарности, модности, включённости в «повестку», но, конечно, не жертвенной преданности самой концепции или идее, а тем более — не жадности до бескомпромиссной правды, — какой бы сферы жизни это не касалось. Правдивое понимание бытия обнажилось через страдания отдельного существа, без прикрас и увёрток. Но я — как мне использовать это понимание, это чутье? Я ведь — не в одной лодке с кичливыми апологетами нормальности (хотя формально — как раз с ними), но уже не со своим визави — тоже. Ох уж это стремление к чёткой классификации, то есть — разделению. Путь интеграции, созвучности с миром, — вот что я сейчас нащупываю.
— Ну что, ты пойдешь? Скоро утро уже.
— Сегодня лучше бы ты довёл меня до дома. Но потом обязательно дай знать, что сам добрался.
Я провожаю один мир. Он с грустной ухмылкой из под серой кепки машет мне рукой, стоя в мрачном проёме меж домами. И ухожу в другой, дневной, залитый солнцем, занятый потоками будничных вызовов и свершений. Свой среди чужих. Помнящий, что в неприметной тёмной арке внезапно можно столкнуться с кем-то близким, своим, — вот только не обознаться бы, или наоборот, не пройти мимо.
2017
ответить