В данном сочинении автор передаёт лишь художественный замысел, никаким образом не встраивая его в социальный и политический контекст, ни на что не намекая в этом смысле и ни к чему не призывая. Также автор осуждает все формы насилия. Понятие «власть» и др. подобные в рассказе, а также топонимы — лишь сюжетные функции, к реальным их эквивалентам (в тот момент, когда вы читаете текст) не имеющие никакого отношения. Это примечание актуально и на дату написания, и на дату публикации, и в последующие годы.
Найдено в дневнике осуждённого за организацию революционного мятежа и по другим статьям Уголовного Кодекса.
"...О, Дарья. О, нежная. Какое наслаждение — идти наперекор чувству стыда, когда оно царапает и кусает, но — как итог — меня не столько поражает боль, сколько пленяет сладострастие. Почему бы тебе не стать Соблазнительницей, которая будет заманивать меня в это благоуханное болото противоречивых страстей. Почему бы тебе не заставить меня обратить честный взор на себя — распутного, на себя — коварного, на себя — Пленника похоти и тайного слуги тёмных желаний. Впрочем, я уже не могу молчать. Ведь один твой взгляд! — за мгновение может уничтожить укоренившееся в недрах души, и — всех касающееся — недоверие. И именно этот взгляд вызывает к жизни те самые «совершенно недопустимые» фразы и выражения.
Некоторое время я думал, почему я хочу быть перед тобой беспредельно откровенным, что это за настойчивое влечение зародилось во мне. И вскоре я понял, что глядя на тебя, видя твоё нежное очарование, — столь же беспардонно эротичное, сколь девственно скромное, — глядя на этот воспалённый цветением цветок, — я хочу безжалостно осквернить его, измять, испортить, и — насладиться этим. Желание заманить в порок, увлечь в страсть именно наиболее уточнённую, ангельскую красоту, которая будто бы создана для вечного воспевания в поэмах. В моей власти погубить Очаровательное незнание — и погрузить его в скверные глубины Нечистоты. Да, в этом моя болезненная, горькая мания. Не столько желание довериться, сколько желание утвердить пошлую и бесноватую самость.
1.
Итак, Дарья. Революция близко. Так считает и публицист Н.........ов, и твой Непокорный Слуга. А значит и бесчинства, и побоища, и извержение так терпеливо копившейся злобы — близко. И вот одна из моих зарисовок. ...Тайное общество философов дожидается-таки своего часа, и на волне поднявшегося восстания и всеобщего социального хаоса — находит себе применение в формировании радикально ориентированной идеологической атмосферы. Вот уже и распределяем, кто и чем заниматься будет (а по сути — кто, и как будет уничтожать ближних своих), — где найдёт применение своим злым и мрачным талантам.
И вот, в Москве, естественно, ещё брыкаются и бултыхаются оставшиеся очаги сопротивления издыхающей нынешней (ещё официально не сменённой) власти. Формируются петербургские отряды, которые должны будут быть брошены на помощь отчаянно дерущимся воинам очередной русской революции, очередного буйства русской души.
Я, естественно, не могу упустить шанса приложиться и своим ботинком к добиванию до состояния трупа упорно трепыхающейся в конвульсиях реакционной гадины (противницы и мысли, и духа — сторонницы серости и вульгарности). И я присоединяюсь непосредственно к наступающим на Москву, — в составе офицеров идеологической бригады, имеющих, разумеется, и силовые полномочия. Конечно, принимая решение участвовать именно в наступлении на Москву, а не в построении карьеры в петербургском новом правительстве, — я думал о тебе, Дарья.
Естественно, когда в Петербурге произошёл коллапс в работе правоохранительных органов, и я вошёл в верхушку районной идеологической бригады, — я перенасиловал всех, кого когда-либо хотел из районных девок. Да и слово «перенасиловал» не всегда являлось бы уместным — многие отдавались охотно, когда оказывалось, что и они имели ко мне симпатию до революции, но просто не пришлось сойтись. Другие отдавались из соображений выживания и социальных перспектив (каждая из таких надеялась, что я пришёл именно к ней, чтобы сделать её своей женой). К оставшимся приходилось применять грубую силу и различные, довольно страшные и жестокие угрозы.
О, какое сладкое, упоительное чувство, когда вырывается на свободу возможность быть реальным хозяином положения — подняться на несколько этажей выше (в своей парадной), с «проверкой документов и личного имущества на предмет реакционной деятельности» — с ходу нанести один или два удара в лицо онемевшей от ужаса женщине, резким движением схватить её за копну волос и потащить её, извивающуюся, в недра квартиры — к заветной, казавшейся навеки недоступной и священной — кровати. Дверь в комнату грубо отпихивается ногой... Ты на пару секунд отпускаешь её, дав перевести дух, — а на самом деле для того, чтобы насладиться выразившимся на её лице ощущением неизбежности подчинения и унижения. Вот она на полу посреди комнаты, — растрёпанная тварь, казавшаяся когда-то богиней.
Раньше я тешился мечтами о том, каким я буду чистым и справедливым революционером. Вот только наберемся мы силы, — сразу поднимутся на всеобщее обозрение и достояние мои наилучшие духовные богатства, — буду щедро и бескорыстно я делиться ими с миром, людьми. И как быстро улетучились эти фантазии, когда я получил реальную власть в районе своего проживания. Какими пустыми, малозначащими, даже немного нелепыми показались мне эти прошлые мечты, самодовольные иллюзии, которые были лишь одним из средств, питающих мою мотивацию, усыпляющих честный взгляд на себя, — который мог бы испортить всё дело.
...И вот, наша колонна на подходе к Москве. По моему приказу наша бригада остановилась в подмосковном районе М. Да, я сознательно решил остановиться именно там. У нового главы района я узнал твой адрес. Неужели я могу ворваться так же и к тебе, и никакие, ещё недавно казавшиеся непреодолимыми, препятствия — не «загородят дорогу молодца», как в русской народной песне?..
Конечно, благородство я давно похоронил, я уже вижу, как подъезжает мой автомобиль в этот тихий серый райончик, почти наглухо затихший после входа нашей бригады в городок. Всё замерло, всё тайно трепещет в ожидании карающих и губящих воинов. Но мне кажется, ты одна сидишь в своей квартире на стуле в абсолютном спокойствии. И, кстати, дверь не заперта. Ты ведь помнишь, как я раньше шутил, что я украду тебя и увезу с собой. Только тогда — меня страшила полиция, а теперь я сам — власть и сила.
Да, дверь не заперта. Вот я поднялся со странной дрожью по лестнице, оставив охрану внизу, у машины. Я захожу в твою квартиру, — в первый раз. Я знаю, ты в комнате. Остановившись на секунду у порога, я понял, что сейчас всё будет совершенно по-другому. Может быть, ещё страшнее, чем обычно, в Петербурге?.. Я перешагнул через порог комнаты. Ты сидишь на стуле прямо передо мной, и смотришь совершенно спокойно. Не ни зла, ни добра в твоём лице. Одно спокойствие. Я делаю один шаг, другой. Ты опускаешь взор, но — не смущаясь, а словно отвлёкшись на другие мысли. И тут... я понял, что даже здесь, и при всей силе своих полномочий — до сих пор в твоей власти. Ты не боишься меня. Потому что знаешь, — чем ты являешься для меня. Потрясённый этой мыслью, я падаю на колени. Слёзы текут по моим щекам. Ты с равнодушным молчанием, но не показным, а словно будничным — сидишь на стуле. ...В каком-то непонятном, истерическом порыве я бросаюсь к твоим ногам... Прекрасные босые ноги. Я в страшных рыданиях благодарю весь мир за то, что... через секунду... уже покрываю эти ноги поцелуями.
...Охрана уже стучит в дверь. Я не знаю, сколько я лежу на полу в своих рыданиях... А ты?
Ты так и не сказала ни слова. Но... опускается рука.
Ты — гладишь меня по голове."
осень 2015