Я духом долго рос
в потворстве бурь развратных роз,
чтобы принять тебя в своей вселенной.
Две сути верой сверены.
Две сути вожделенны.
Две сути узнаны, смиренны
в нерасторжимой масти,
в безропотность угаданных ролей,
в которых нет ни зависти, ни власти,
в которых нет ни страха, ни идей,
кроме одной – любить!

* * *

Россию украи́нцы костерят
И в злобных скачках лезут вон из кожи.
Но ненависть бесплодна, как кастрат -
Убить способна, а зачать не может.

Шумный вокзал скоро примет меня
В гулкую, звучную полость отсчета.
Славя билет свой, как орден почета,
В путь я пущусь никого не виня.
Номер вагона, номер плацкарты -
Карта судьбы, коды дальних дорог.
Древний сатир затрубит в козий рог,
Дрогнет душа и взорвутся петарды
Из позабытых сюжетов и лиц
И замелькают пейзажи, строенья.
Стуком колес снова станут мгновенья,
Жизнь разживется приставкою «блиц».

                                   * * *

                Cуббота ль, понедельник – ерунда,
                Душевный труд идёт без перерыва.
                Жару опять сменили холода,
                А жизнь, как прежде, суетно бескрыла.

                Из серой прозы сложно ускользнуть,
                Бесплодные, рисковые потуги…
                В провал бездонный ухается путь,
                И сердце обрывается в испуге.

                Давлю по капле из себя раба,
                Но в самых недрах он засел глубо́ко.
                Всё в трещинках – и внешность, и судьба,
                И стёкла выходящих в небо окон.

                Пространство надвигается пластом
                И воздвигает прочные барьеры.
                Бывало, вырывался на простор,
                Но попадал на мушку браконьера.

                Намедни крепко вздумалось поддать,
                На глупости, как в детстве, потянуло...

                Я отодвинул в сторону тетрадь,
                Но покачнулся и упал со стула.

                ОРИГИНАЛЬНОЕ ПРОИЗВЕДЕНИЕ
                  Игорь Желнов – "Спираль"

                                 * * *

                Суббота. Полночь. Толстая тетрадь
                В потертой дерматиновой обложке.
                И кажется не страшно умирать –
                Ведь это на чуть-чуть и понарошку.

                Как трещинка на чашке – ерунда,
                Для любящего трещина – морщинка!
                А за окошком – небо изо льда,
                Спеши с коньками надевать ботинки!

                Но поздно, поздно… А проснешься – нет
                Уж той страны, растаяла как крепость.
                Лишь память снимок (слепок? трафарет?)
                Её хранит, наивно и нелепо…

                Из суетности выбравшись тайком
                В пространство незнакомое, сквозное,
                Почувствуешь себя смешным зверьком,
                Бессовестно разбуженным весною.

                Встряхнёшься – и захочется играть
                Клубком, в который смотаны орбиты…

                Суббота. Полночь. Кончилась тетрадь.
                И двери воскресения – открыты.

Мой шарик одинокий,
жилец голубоглазый,
затерянным комочком
среди ущербных лиц,
насвистывает трели
ветров, дубов и елей
под спудом многоточий
для ангелов и птиц,
парящих в звездной пыли.

Ему бы вырвать силой
клокочущего склада
доверие загадок
под сказочным зонтом
и выявить в картине,
замешанной на глине,
источник обретений,
рассказанный о том,
что человек родился.

Тот множит стать и силы,
гуляя по планете,
склоняет звезды к эллипсам
придуманных орбит,
коверкает законы,
работая над клоном.
Роняет апельсины
интеллигент-пиит.
Ведь человек родился!

* * *

Снова чёрные тучи над морем,
Лижет выжженный край суховей…
Ваши боги питаются горем
Матерей, потерявших детей.

Кривда роем накрыла планету,
Пожирая сердца и умы,
Мир отрезав от горнего света,
Превратив его в клетку тюрьмы.

Скалит зубы беда на пороге,
Пробирает озноб до костей…
Сели в кости играть ваши боги,
Честь привычно распяв на кресте.

Ползет по ноге муравей,
он, понятно, затоптать меня хочет.
Недолог час жизни моей:
косая уже где-то рядом хлопочет.
А мне б, как тому муравью,
забраться б повыше до самой макушки,
где птахи ваяют фью-фью
и чай самоварят с баранками-сушками.

На мне ее печать не смыта.
Зачем она на мне?
Ведь та печать давно забыта
В дырявом зипуне.

Оставлен он на барахолке
Почти задаром – за пятак.
Дробится память на осколки,
Но ту печать не смыть никак…

Кроткий в талантах, воздающий вселенным,
отмеряет просящим поразительный мир.
Смеются бессовестные, рыдают неверные,
а я, им подобный, глотаю кефир,
не замечая гротескности мая,
бездарно коверкаю песню любви,
в сомненьях витая, крушу, раздираю
не понимая, что в зле уязвим.
Доверья во мне лишь на малую чашку
кефира с печенькой в руке и во рту,
на день и на ночь в колыбельке с дурашкой,
на степень раззявства в борьбе и в быту.

Но ведь кроткий в талантах,
воздающий вселенным,
отмерит и мне поразительный мир?

Arifis - электронный арт-журнал