Эй, каблуки, вы о чем там выстукиваете?
вашей азбуке Морзе я не обучен,
не выводите меня из порока раздумий,
подталкивающих беспечного к жизни придурочной.
«Что-то вроде сумрачного рычания
К руке, подносящей плоды,
А потом благодарение и съедание,
На подоконнике – чашка воды.
А потом, за дверью, прикрытой неплотно,
Соприкосновение родительских тел.
Тела матери: взвинченно и бесплотно,
Тела отца: со скрипом на кресло сел.
А потом – гром упавшей с неба посуды,
Звуки радио (точное время), ручеёк сквозняка.
На подоконнике: луны, линии, блески, воды,
Снова входит подносящая плод рука.
Снова рычание и съедание поднесённого,
Оцепенение счастья, холодящий дверной проём,
К сердцу движение вызволенного и спасённого» -
Так и живём, Оля, (дописывая), так и живём.
Вот облако, которое диван.
Травинка вот, которая кровинка.
Вот дева юности, которая туман.
Вот каталог вещей, людей, словарь,
Я выхожу из словаря, я тварь,
Меня родили ночью под сурдинку.
Но свет, который щурился и был,
Но свет, который говорил и звякал,
Но свет, который кончился и плыл,
Но свет, который корчился и плакал.
Но свет, который вился и стонал,
но свет, который и зима, и лето,
Но свет, который беломорканал,
Но свет, который это это это.
Но свет, который идиот в плаще,
Но свет, который никуда не делся,
Но свет, который жизнь и вообще,
Но свет который и листва, и сердце.
* * *
Время – цепкий палач
без поблажек блатных, и намедни,
Нарушая безбожно в горячке
церковный канон,
В нужнике утопился
от жуткой тоски проповедник,
Потеряв жизни смысл,
так сказать, перешёл Рубикон.
Много лет он вещал
о святой и возвышенной цели,
Возлюбить призывая
кровавых врагов горячо,
Но, внимая ему,
люди, чавкая, пили и ели,
А идеям внушались
со страху и лишь под бичом.
Был семь пядей во лбу,
но надёжно скрыт промысел Божий,
Исходил пол-Земли,
добираясь до дикой глуши,
А вокруг ни души –
только грязные зверские рожи,
И впустую мольбы –
им хоть кол на макушке теши.
Устремленья мелки́,
а желанья чванливы и вздорны,
Внешний блеск прикрывает
ничтожную сущность надежд,
Барабанная дробь
и потуги хрипящего горна
Подгоняют, как скот
на закланье, глупцов и невежд.
Вере преданным был
пилигрим в ожидании шанса,
И заветы хранил
для наивных и чистых сердец,
Но намедни, как дуб в бурю,
взял и внезапно сломался,
Помрачился рассудком
и выбрал ужасный конец.
Ягода созрела и её
Воздух распрямляющийся вверх
Поднял и тогда внутри неё
Было то ли смерть а то ли смех
Я жила увиденным лицом
Человека лёгшего в траву
Он явился мне моим отцом
Стебель света влага поутру
Грохотанье кровяных телец
Пролетал комар его тепло
Край приподнимало и конец
Возникал как вечное крыло
За листом и берегом конец
Голоса послушливых коней
В высоту взлетающих колец
Ягода и смех грохочет в ней
В темноту где лампочка горит
Мы возникнем и летит вперёд
Вечная любовь и смех и стыд
Будто в небе чистый самолёт
Дорога – в оправе – седых тополей,
чертой пролегла меж зелёных полей.
Так пущена лучника – твёрдой рукой,
стрела – в опереньи , летит по прямой.
Пронзила насквозь – голубой небосвод.
И – к солнцу летит – продолжая – полёт.
Мне – чудиться – будто – ряды тополей,
сойдясь к небосклону ключом журавлей,
рванулись – в пространство, в иные миры,
летят – продолженьем – прекрасной Земли.
Там – звёздные вьюги, земных посильней.
Позёмкою стелится – пух тополей.
На трассе – космической – в курс корабля,
коррекцию вносят – Земли тополя.
Дорога в оправе седых тополей,
лучом – пролегла – меж,
магнитных полей.
Время ночью переводили,
Чтобы свет вечерний наклонней падал
На погоны, серые из-за пыли.
Понятые были, стояли рядом.
Лес вчерашний вырезан, будто молью,
И торговый комплекс за ним открылся.
Комариный воздух стрекочет кровью.
В этот миг отец мой в комнате воплотился.
И сказал: "Сынок, зае*ал слезами,
Со вчерашнего дня и у нас нет леса.
Ты глаза открой и смотри глазами -
Человеку живому нигде нет места".
А потом спросил: "Ты, случайно, не куришь?"
Я кивнул и достал и возился с ними,
И уже будто издали: «А у нас не купишь» -
Произнес мой отец и растаял в дыме.
Вышел утром, из травы птица взлетела,
Лес стоял вдалеке, никуда не делся,
И река, прерываясь, внизу блестела
И сходила на нет на границе леса.
В соавторстве с Арсением Платтом
* * *
Продолжать застолье нет причины:
Триста грамм – и мордою в салат...
Уходите вовремя, мужчины,
Чтоб не походить на дошколят.
Обосравшись мерзко в поле чистом,
Гоблин под политика канал...
Уходите вовремя, министры,
Чтоб не угодить под трибунал.
Всё мрачнее хмурится охрана,
Пропуская в Думу и в Сенат...
Уходите вовремя, путаны!
С каждым годом падает цена.
Непогода, по ночам не спится,
Растворилась в небе благодать...
Вовремя уходят единицы -
Хватит и руки пересчитать.
Большинство не очень-то потеет,
Не садится задом на ежей...
Дольше всех, увы, гостят злодеи,
Если их не выгонишь взашей.
Выгонишь – придёт другой, похлеще,
И припомнишь старого добром...
Говорит народ, что время лечит,
Только в это верится с трудом.
Он мне снился:
тщился надо мной,
надо мной, бестолково
исковерканным,
обозначивал странное –
отторгнутый строй
чумных дум,
отлетающих с клекотом.
Как же трудно принять
малодушную роль –
передел исступления нервного!
Как же трудно понять
судьбоносную боль
в элементах тщедушества грешного…
Он мне снился.
Он – мой заповедный герой,
мой спаситель, указчик на тленное,
исцеляющий скальпелем, чуткой иглой
на душе оперение бледное.
Мы в белый сад вошли -
Там облако созрело,
Мы бережно его сорвали и несли.
Оно лежало на носилках и белело.
Я муравей, и я имею тело,
Я отсвет на плече – я тоже тело,
Я просто слово – тело, тело, тело,
Какой прекрасный сон.
Мы положили облако на стол,
Но стол не выдержал, и пол, и подпол...
Мой брат троюродный хватил тарелку об пол,
Чтоб песня, а не стон.
И песня поплыла над пустотой над садом,
Над пустотой над облаком в саду.
Мы вот туда пойдем, но будем на виду,
Троюродный наш брат, дуди в дуду,
Прекрасный отсвет, проводи нас взглядом.