Я не знаю, куда себя деть...
Там – нельзя мне пить.
Здесь – нельзя мне петь.
Я слежу из себя за собою
и вою...
Я уйду в малиновый квадрат
Светлячков, на холст переведённых,
В шитый шёлком черно-красный плат
Отдалённых северных районов,
В бересту их пёстрых говорков,
В завитки высоких караваев,
В голоса литых колоколов,
Что меня так долго провожают.
Поднимусь на хилом стебельке,
Огляжусь и про себя отмечу,
Вот, мол, где-то понесли к реке
Коромысел согнутые плечи,
Там слышна пастушечья свирель,
Тут старик на берегу рыбачит...
А земля всех ближе – колыбель,
Над которой, может, кто-то плачет.
Я ускользаю. Скользкий тип...
Хотя не против вовсе,
что нет тебе и тридцати,
а мне уж сорок восемь.
К тебе стремясь, я от тебя
отталкиваюсь. Это
моё, иначе говоря,
спасительное эго.
Тебе – цвести. А мне грустить
о чём-нибудь зимою.
Почём поэты на Руси?
Намаешься со мною.
Потом утешишься назло
сегодняшней, увы, мне...
Кто вёз, тому и повезло,
а я запомню имя.
И с высоты пустых утрат,
из окон Вавилона,
тебе я, выпивший с утра,
скажу чуть-чуть влюблённо -
Была! И этому хвала
в дурацком настоящем...
А говорят: «Скажи халва,
во рту не ста-а-а-нет слаще!..»
Осень... Сад отшумел до поры
над нашей лавочкой...
Вначале улетают комары,
потом ласточки,
потом астры отцветают, потом
паутина кончается,
и вода, пахнув холодком,
в черте что превращается.
...так и та, что не там, не здесь,
что вокруг да около
пряла одну и ту же весть
ахами – охами,
отлетает, пряча глаза, на юга,
за моря, на отечество,
и облаками – улыбка, рука
по небу беспомощно мечутся,
и что там напишут, то и сотрут,
не прости, не прощай, – нечто среднее.
Разгадывать осень и женщину – труд
бесполезный, дело последнее...
Но скоро ударит в лицо мороз!
Побегут сопельки
и, не настырен уже, не борз,
с надеждой тоненькой
к ней и приедешь, как приползёшь,
с насмешкой глумливою,
и в медвежьи объятья сгребёшь,
счастливую...
