Пушистое красное сердце на белом шнурке
Мне дочь подаёт, на колени кладёт полотенце.
И просит покрепче игрушку зажать в кулаке,
И туго кулак пеленает, как будто младенца.
К груди прижимает послушную руку мою,
Качает и шепчет: «Ну, что оно, мама? Стучится?..».
- Стучится…
А сердце моё в неизвестном краю
Лежит в равнодушной руке бесполезной вещицей…
Я помню, что самый ненужный и блёклый предмет
Под детской волшебной рукою всегда оживает.
А сердца далёкого тесный невидимый свет
Я слышу, когда оно скачет, болит, замирает.
- Упругое, влажное, алое – как ни крутись,
И как не пытайся упрятаться в тёмном покое,
Когда ты во мне остановишь – как будто бы жизнь -
Тогда я успею поверить: ты было живое.
«Летят перелётные птицы...» -
Так в песне стояли слова.
Я пел их за взрослым застольем,
И будто плыла голова.
Мне словно казалось, что песня
Несёт нас к высоким горам,
Летим, и в руках чемоданы,
И там хорошо будет нам.
Все мамины пели подруги,
Все папины пели друзья
Звенели стаканами, пели,
И с ними старался и я:
«А я остаюся с тобою...» -
Разгорячённый, кричал.
Они от меня улетали,
А я это не понимал.
Когда впервые запахнет летом
совсем особенно и волнующе,
простых цветов полевым букетом,
дождём, в степи босиком танцующим,
украсят небо браслеты радуг,
двойных, как в детстве,
и краски те же все...
Намокших листьев вдохни прохладу,
почувствуй кожей касанье свежести.
Июньский полдень заманит в сети -
медовым светом, мерцаньем бабочек,
и сложит крылья попутный ветер
над ароматом лугов дурманящим.
У кромки леса трезвоном птичьим
тебя еловые встретят пагоды,
и стайку розовых земляничин
предъявит солнцу пригорок ягодный...
К озёрной глади спуститься мне бы,
где волн серебряное скольжение,
раскинуть руки – и падать в небо,
в его безмолвное отражение...
Я думал, что умру, и я и вправду умер.
Я кем-то был и чем-то дорожил,
И две-три ноты в окаянном шуме
Я слышал иногда, пока я жил.
То музыка – о, нет. Всего три ноты,
Случайный отголосок, жизнь моя.
По вечерам, когда я шёл с работы,
В кустах царицынских я слышал соловья.
Он пел, как будто всё ему доступно,
Как будто славная мелодия его
Рождалась вместе с ним ежесекундно
Из веток, тишины, из ничего.
И нищета моя, три звука честной песни:
Хранил тебя и, кажется, любил.
И соловьиную малиновую бездну
Тропинкой смертной тихо обходил.
Огонь освещает не вещи,
А в нас притаившийся мрак.
Мы думали пламя трепещет,
Оно заикается так.
Не ведает пламя немое,
Как высказать всё сгоряча...
Нас двое, но пережитое –
Одна восковая свеча.
Никто из нас толком не знает -
Зачем мы и кем зажжены.
Свеча не горит, а сгорает
И с этой, и с той стороны.
