с теми считаюсь чей взгляд как двустволка
переговоров с едой не веду
знаю одно волк всегда чует волка
это в роду
с вашим «по шерсти» давно не торгуюсь
серую шкуру ношу мехом внутрь
кость не приму вместо вражьей другую
только зевну
все что поймаю в берлогу к трофеям
все что в силке отгрызу отреку
лапу ли сердце мне шкура нужнее
мне и врагу
дырки в душе залижу и воспряну
буду как новый сильней и грубей
если когда-нибудь ты меня ранишь
лучше добей
* * *
...пора привыкать не думать о завтрашнем дне
а будет ли – будет не лучше чем был он вчера
уже не отыщутся истины в старом вине
и вечер не ляжет у ног словно пёс овчара
в аскании-новой останется древний ковыль
в стране аскеназ останется древняя речь
и новый наездник стреножит строптивых кобыл
в наивной попытке сокровище это сберечь
тягучие ночи и марево полной луны -
ни спать ни читать и парус о ветре забыл
звериная память которою ноздри полны -
дорожная пыль и сухая полынь-чернобыл...
и пепел палевых вершин
уставших в наши взгляды падать
и терракотовые сны
где мы божественная падаль
и шлейфа шарм и верность шин
и пан Касперский
всё что рядом
стежками мысли тогу шью
тебе сломавшему корону об их заборы и ограды
за боль пустыни и дороги
под транши времени заики
и ветви трещин в зеркалах
где нас не ждали и побьют
они пройдут
когда метели
укроют россыпью листвы моей осенней
поле вамп
из ненаписанных не писем
и я опять скачусь на вой а вы на Вы
бросая роль как мятый фантик от конфекты
доисторических имён
коснусь тебя уже не словом
не стайкой слэшей на аккаунте
теплом последнего условия
и мы в молчании о Канте
услышим как нас любит небо
за верность внутренним иконам
законов доброго в чужих
и метастазы с папилломами
их чёрной бязи из боязни
смешными быть или казаться
как корка ранки отпадут
ты декабрист мне и гуру
а я косяк
смешной как жизнь
покруче чёрной анаши
слепым желаньем просто быть
с тобою рядом
как фонтан и ГУМ советский
когда случайно потерялись
следы людей среди людей
белое вино на черный день
растворится в море белой ночи
так на белом гаснет дребедень
темных словно портер белых строчек
до утра за кухонным пиить
черным да по белому япона
беленькой по-черному топить
то что в твердой памяти не тонет
если проза картина с натуры
то стишки это карикатуры
каждый стих это штрих только штрих
вот уже целых четверо их
я черчу их небрежно и точно
я подписываюсь многоточьем
купальское убежище огней
ты папоротник с цветом родника
у родины измученной моей
которая как прежде в дураках
повыскоблены тюрьмы и сума
леса кровят огнём как рубежи
последние спасая чью-то жизнь
без права на ошибки
только смерть
сгореть как лист осенний на костре
и ветром прикрывая дымку гари
не плакать
не хвалиться
не жалеть
упасть последним снегом в дно проталин
там женщины с холодными руками
и я грузовичок своих стихов
шершавых из асфальтной крошки боли
к дороге жизни вечно возвращаю
качу по льду
надеясь обернувшись
увидеть опалимость их купин
последние мужчины не смеются
а плачут не скрывая коль горит
тот дом где запах детства в пироги
на счастье прятал гнутую копейку
загадывая
вырасти скорее
чтоб после плакать в голос –
а зачем…
и я другой такой страны не знаю
где бьют себя
жалея палачей…
сорвать мгновение расправить на странице
и засушить под прессом лет
и может кто листая память удивится
найдя мгновенья трафарет
это слова но и слово(с заглавной)
тоже лишь слово(подчеркнуто красным)
слово есть слово(исправлено: слава)
и (жирным шрифтом)звучит не напрасно
всё словеса(запятая) однако
(и на полях два красивых цветочка)
чёрт с ним(и три восклицательных знака)
я бескорыстно люблю их(и точка)
