осесть в неба добрых руках
как теплом утомленное тесто
где газ платка на лезвие упав
надвое делится как жизнь
телохранитель
накал наград
ношенье славой на руках
не бережёт от тлена горьких одиночеств
кумир в гримёрке рассыпает порошок
на зеркала
не потому что ему хочется
сгореть скорей
толпа поклонников любви дает аншлаг
авансом боли неустроенной судьбы
у счастья сытого так редко здесь бывают
живые песни и желанье дальше быть
добрей и тоньше
актер будильник не дающий нам уснуть
кончины раньше
хмельные странники оваций из души
которым засыпать не разрешили
мы здесь живем телохранителями света
который выпал вместе с криками рожденья
как каторжане в ледниковых городах
готовя третий антураж из вымираний
на поле блажи от политиков вчерашних
кусочек неба пожеланием проститься
Прости Уитни
этот голос остается
любить живые души что во ржи
стоят у пропасти
и пишут пилигримам
ищу телохранителя на ночь
в годах
душевного
желательно с интимом
любого
кто сумеет превозмочь
проклятье камня
где в половинках разделенного платка
хранится швом
обрыв фатальный пуповины
и первый крик
как торг за молоко
и все как дети
беспощадны и невинны
в большое сердце легче попадать
куда ни плюнешь там останется пятно
сидят диванно подлокотники в сугробах
и ждут мессию разопнуть еще на раз
в окне гвоздями
хлысты невежества и чванства разложив
из неуемного желания учить
чего и сами не умели никогда
и круглый стол обглодан крысами как сыр
и месть фантомная on-line психоделик
за неудавшуюся песенную и
иную праздную но признанную жисть
толпы на гребне
за их пучок по два рубля на переходе
я и фонемы бы твоей не отдала
но время призраком корабликов уходит
и на веснушках незнакомого ребенка
играют плети воздух жизни обагрив
закатом ржавым
и мы теряем возле пропасти во ржи
святые звуки
в америк лажу
я насобачусь научусь
словами сглажу
венец безбрачия с природой и людьми
ничтожа кожу из души травлю тавро
из черной лилии на чайку не похожей
и выполаскиваю мир словами боли
как крот уставший и ослепший от траншеи
с звездой на шее
тебя увижу
значит
солнце уже встало
а ночью плачу от желания не жить
так бестолково далеко и бесполезно
и понимаю
что сама тебя не стою
и слышу как звенит разбитое окно
мессия каждый
кто задев вихрами небо
толпу накормит не иллюзиями хлеба
жарким из эга своего и их гвоздей
не разделяя на поэтов и людей
* * *
Дождь-гуляка занемог,
промокая.
И продулся ветерок
сквозняками.
По пороше каждый след
на ладони.
И восторженно поэт
в рифму гонит.
Озадаченный, застыл,
словно идол,
перед ликом красоты
с умным видом.
Под пылающий глинтвейн
не до шуток.
Только промельк средь ветвей
белок шубок.
Не печалясь, не скорбя,
дерзким глазом
он прицелился, любя,
и... промазал.
.
...или
Как Эхо наше отзовется...
"Кто блага райские мне явит не тая?
ЭХО: Я.
Ты смертно, Эхо..."
О. Комков «Небеса» (пер. Дж. Герберта)
"Кто блага райские мне явит не тая?"
ЭХО: "Я."
«Ты смертно, Эхо!..» – вякнул тихо я...
"Ни... чего подобного!.."
.
Опять я здесь, и двадцать лет
Как будто канули без смысла.
К чему вся жизнь, и белый свет
Зачем свои листает числа?
Ты молодою в том раю -
В той молодой любви осталась,
А здесь? – Здесь птицы так поют!
Но я без пения скитаюсь.
Я тщетно силюсь ухватить
Судьбы изменчивой значенье:
Зачем дано мне дальше жить,
А у тебя упокоенье?
Зачем святая тишина
Мне говорит, что все так зыбко?
И вечной кажется одна
Твоя далекая улыбка...
19.02.04
