Arifis - электронный арт-журнал

Вечер опустился на Чолукой, сизой печной дымкой. Отец Сергий, скрепя сердце, уселся за стол писать Владыке Макарию. В который раз брался он за письмо, но всякий раз откладывал перьевую ручку, после слов «Высокопреосвященнейший Владыка, Архипастырь и Отец! Пишет Вам смиренный Ваш послушник, священник Сергий Ивановский...». Слова эти, пропитанные канцелярской мертвенностью, ложась на бумагу и вовсе утрачивали всякий смысл. 

Отец Сергий оторвал от письма взгляд и подавил тяжелый вздох. В окне ждал его обыкновенный вид — двор, забор, и два деревянных дома... Вроде дома как дома — но на них-то ему смотреть было больнее всего. Отчего оказались они именно здесь — бок о бок с его приходом? Неужели, чтобы мучить, истязать самим неуступным своим видом, первобытным упорством и гордыней? Пять лет стояли они перед его взором, как прежде – неприступно, чуждо. 

Хозяевами в тех домах были братья Абек и Пергал. Жили они по местному укладу крепко, зажиточно. У каждого было большое семейство, свое хозяйство, всяк в Чолукое их уважал, иные из сельчан при них даже обнажали головы. С отцом Сергием они, как будто, были в добрососедских отношениях, никогда не чинили ему зла, однако и в храм не ходили — держались старой веры. Когда священник бывал в отъезде, по ночам, из домов их бывал слышен гул бубна и шаманские заклинания.  

Стук в дверь. Отец Сергий вовсе отложил письмо, зная, что нынче уже не вернется к нему.  

– Войдите! 

На пороге стоял Абек, одетый в чамчу, по татарскому обычаю. В руках он смущенно мял кошемную шапку. 

– Здравствуй, абыз! – сказал он, глядя куда-то в сторону. 

Ивановский сморщился как от зубной боли. Абызом могли назвать и православного иерея, и проповедника-ламаиста, муллу, и даже шамана-кама. Ждал он другого... 

– Ну здравствуй, как живешь? – произнес он, с досадой. 

– Ничего, ладно живу. Вот только... глаза все болят. Не знаешь ли какого лекарства? 

Отец Сергий скрыл улыбку. Не за этим пришел Абек. Видно, стряслось что-то серьезное, но не в обычае местных — заводить важный разговор «вдруг». Нужно было подыграть гостю. 

– Попробуй примочку из «шипичного вета», – сказал священник, праздно. – В здешних местах — самый верный способ. 

Наступило недолгое молчание. Неловко потупившись Абек пару секунд переминался, комкал в руках шапку, подыскивая нужные слова. 

– Да вот еще какое дело... – сказал он наконец. – У Пергала сын заболел. Жена его, Кайан уже много дней не спит. Послала за камом , но он все никак не приедет! Помолишься о нем святому Пантилеймону? 

Вот оно. Ивановский, вложил в свой взгляд всю возможную строгость: 

– Тааак, значит... Я, значит, помолюсь о нем святому Пантелеймону, а вы опять — своим шайтанам? 

– Да я... все уговариваю Пергала креститься, а он... 

– А он... а ты сам-то? – отец Сергий искал взгляд Абека, но тот все время ускользал — то в красный угол сбежит, то на стену утечет, то уткнется в пол. Но нужно было действовать до коцна — другой возможности могло и не произойти. 

– И я... я тоже думал креститься, – потемнев лицом пробормотал гость. 

– Думал-думал — и раздумал? 

– Мне бы это... наперед избу освятить. 

– Вот еще новости! – всплеснул руками отец Сергий. – А на что тебе это? 

А про себя подумал: тут-то, видно и дошел разговор до самого главного. С Абеком, между тем, произошла разительная метаморфоза. Он побледнел, весь как будто пошел мелкой дрожью, даже голос понизил:  

– Абыз... такое тут дело. Страшно нам. Шайтан стал ходить по ночам в избе! Стучит. Когда свет не гасим, он вокруг избы ходит, стучит... 

Ну вот ведь — опять они со своими суевериями! Чуть что — сразу шайтан виноват. За годы проведенные в суровом и диком этом краю, наслушался отец Сергий разных быличек и бывальщин. Иные из них будоражили его воображение, но полученное в училище образование не позволяло ему довериться вполне этим россказням. 

– Скотина твоя и стучит. Ступай себе, – буркнул отец Сергий, не сводя, однако, со своего гостя глаз.  

Тот же, вовсе спал с лица. Видно было, что не первую ночь пытался он успокоить себя и близких простым этим объяснением.  

– Не было скотины, абыз, мы ее возле дома не держим... – промолвил он. 

– Если это и вправду шайтан... ну что же... чему ты удивляешься? Сами же его и призвали своим камланием.  

– Покрещусь! Ей-ей покрещусь! – выпалил Абек. – Только сперва с женой поговорю... 

– Пять лет уж говоришь... – отмахнулся отец Сергий.  

– Нет, я буду креститься! Только святи, батюшка, святи дом! И... помолись за маленького Канакая! 

– Ты пойми: освятить-то дом недолго. Да вот толку-то?  

Абек развел руками, развернулся и вышел вон, оставив отца Сергия в раздумьях. 

После службы псаломщик рассказал, что жена Пергала Кайан, не дождавшись кама, решила камлать сама. Этого отец Сергий стерпеть уже не мог. «Загляну-ка я к ним вечером, – сказал он. – Посмотрю, что у них за дела». Оставшийся день отец Сергий усердно молился, унимая тревогу. Идти к Пергалу было опасно, но более ждать он не мог. «Предстоит мне брань духовная, – говорил он себе. – Не убоюсь я темных этих людей. Для того я к ним и послан, чтобы словом Христовым наставить на Путь Истинный.». На закате псаломщик привел четверых крещенных инородцев, для подмоги. Пергал долго не хотел открывать. Еще на пороге учуял отец Сергий запах шаманских трав. Наконец, уговоры и увещевания его возымели успех и дверь открылась.  

Тени крысами метнулись прочь, удушье от колдовского чада стиснуло грудь отца Сергия. На стене висел камский бубен, с него на священника взирало трехглазое лицо. В избе было немалое собрание — человек десять, все из некрещенных «татар». При виде священника иные из них отвернулись, иные потупили взоры, словно от стыда. Сам хозяин дома отступил, бормоча что-то себе под нос. Ивановского охватило негодование. Впервые явственно ощутил он присутствие врага – неуловимого взглядом, не имеющего конкретной формы, отравившего сердца и умы несчастных этих людей своей ложью. Он был здесь, несомненный, хоть и невидимый.  

– Что вижу я здесь, Пергал? – произнес священник. – Как вы решаетесь осквернять призыванием диавола место, которое освящено Самим Богом во святых Его? Разве вы не знаете, что в нашем храме почивают святые нетленные мощи угодников Божиих? И как вы не боитесь оскроблять Господа? 

Перед ним немедленно выросла Кайан с ребенком на руках. На ней было чародейское платье, украшенное бубенцами, колокольчиками и раковинами каури. 

– Посмотри, абыз. Вон – мой единственный сын... он умирает! Я камлаю, чтобы сын мой был здоров. Я хочу чтобы Эрлик отозвал своих духов... 

– Поэтому ты взываешь к трехглазому своему диаволу? 

– Я ставила свечки в храме, но твой Бог на утешил меня.  

– Помни, что ты не христианка, а дружбой своей с шайтаном ты и вовсе оскорбляешь Бога. Он не внимает тебе, но через болезнь твоего чада, хочет чтобы ты познала Его. Он исполнит твое прошение, только если ты станешь воистину Дочерью Его. 

Слова эти, будто молотом опускались на голову несчастной женщины. Отец Сергей чувствовал, что слишком суров с ней, но отступать было нельзя. Мертвые глаза подземного божка Эрлика смотрели на него с бубна.  

За спиной отца Сергия, между тем, оживились крещенные инородцы: 

– Чин! Чин! Мы знаем, что в Чолукое крестился Филипп Шадеев, он до того на ногах не ходил, а теперь ходит, работает! Тадышев и Тадыков молились святому Пантелемону и получили здоровье! 

Ропот прокатился по собранию язычников. Этим моментом нужно было воспользоваться. Отец Сергий усилил натиск. 

– Ты слышишь, Кайан, что говорят люди. Бог силен воздвигнуть твоего сына от болезни. Сам святой Великомученик и Целитель Пантелеймон будет ходатайствовать за тебя и за него... 

– Хорошо, я приму это испытание, – голос Кайан звучал уже не так решительно. – Если святой Пантелеймон даст здоровье сыну, то я окрещу и его, и сама покрещусь. 

– Покрещусь тогда и я, – добавил Пергал. 

Отец Сергий смотрел на супругов с сомнением. Многажды обманывали его язычники, даже и получив желаемое, забывали про свое обещание. И теперь, кажется, попал он в их западню. Он попытался вновь пойти в наступление: 

– Опять проявляешь сомнение свое. Зачем искушать Бога?  

– Jок! Jок! – вскричала Кайан с прежним упорством. – От своего обещания я не откажусь, но и более не уступлю! 

Ребенок зашевелился на руках ее, застенал от боли. Отец Сергий отступил. Вернувшись к себе, оказавшись в постели он еще долго не мог заснуть. Враг по-прежнему был близко – за приходской оградой. Кожей своей чувствовал миссионер исходивши от него могильный холод. Почти до самого рассвета думал он о людях, что остались во власти врага. 

Наутро же в дверях вновь появился Абек. Видно, он тоже дурно спал — осунулся весь и выцвел как стиранный войлок. 

– Здравствуй абыз, ты вчера был у Пергала? – спросил он тихо. 

– Ну был, – кивнул отец Сергий. 

– Вчера опять стучал шайтан, – признался Абек. – Мы разожгли огонь, вышли во двор, а там никого. Да и не могло быть никого... 

Отец Сергий тяжело вздохнул: 

– Да ты пойми, Абек: шайтану не изба твоя нужна, а душа бессмертная, которую ты не желаешь предать в руки Господа Нашего Иисуса Христа. Пока сам ты не вразумишься, шайтан твой никуда не денется. Как помрешь — приберет к себе, но ни на радость а на муки и неугасимый пламень. Сам ты свой дом превратил в жилище диавола. 

– Я... я поговорил с женой, мы готовы креститься хоть завтра! 

Слов этих отец Серги ждал целых пять лет. 

– Слава Истинному Богу! – воскликнул отец Сергий. 

– Кудайга Баш !- кивнул Абек. 

С того утра минуло несколько дней, и вновь отец Сергий сел за злополучное письмо. Теперь однако, дело пошло куда как бодрее – новости были хорошие:  

«Пишет Вам смиренный Ваш послушник, священник Сергий Ивановский. С радостью сообщаю, что дело мое, относительно Просвящения семей Пергала и Абека продвинулось значительно. Когда Абек с женой были обучены необходимым знаниям христианской веры, то первый из них был крещен мной с именем Амвросия а вторая — с именем Анны. После мной было совершено и освящение их дома с молебным пением в нем. С той поры таинственные стуки прекратились»... 

Только священник поставил точку, как в дверь постучались.  

– Войдите! – вздохнул отец Сергий, откладывая письменные приборы. 

Через порог переступила сияющая Кайан, с младенцем на руках. За спиной ее переминался с ноги на ногу Пергал. В руках у него были деревянные идолы. 

– Абыз... – взволнованно сказала Кайан, – Аб... Батюшка! Наш сын здоров, благодаря твоим молитвам. 

– Он здоров по воле Божией. – кивнул отец Сергий. 

– Я помню свое обещание. Мы с мужем хотим принять святое Крещение. 

– Сожгите наши ярты-чалу , – подал голос Пергал. – Нам они теперь ни к чему. Искушение одно... 

Сердце отца Сергия трепетало. Он встал из-за стола, от волнения чуть пошатнулся. Глаза его нашли глаза Кайан, затем Пергала. Они больше не отводили взгляд. 

– Дети мои, – сказал он, чувствуя, как защекотало в носу, а на глазах навернулись горячие, счастливые слезы. – как долго ждал я этого дня.  

Он бросил взгляд на окно. Враг ушел, исчез. Летнее солнце озаряло крыши домов Абека и Пергала  

- Слава Истинному Богу! – сказала Кайан. 

 Кудайга Баш! – улыбнулся отец Сергий. 

*Кудайга Бош(алт.) слава Богу! 

Из Улалы отец Терентий Ковязин отправился в Бийск, однако не пробыл там и полутора дней. Двадцать седьмого января был при богослужении в архиерейском доме, и при литии по усопшем Емельяне. Исповедовал отца Мефодия, который просил поруководить им при отпевании, либо отпеть, ибо сам он ни разу никого не отпевал. После отец Мефодий попросил исповедоваться в некотором, что он позабыл. Ковязин много утешал его, а сам думал: «Как только станешь сокрушаться о грехах и молиться прилежнее, враг рода человеческого сильнее нападает. Благодарение Господу — это временно, да и помогают сострадательные наставники...». 

Из Бийска отправился он прямиком в Смоленск и прибыл в пятом часу. Получив в почтовой станции посылку и сдав денежный пакет, напился в гостях чаю. Хозяин-доброхот предложил переночевать, но отец Терентий отказался — виделась ему какая-то страшная необходимость в том, чтобы именно сегодня доехать до Алтайска.  

Зима 1887 года выдалась на редкость снежная, вьюжная. День за днем бороздили ямщики снежную алтайскую пустыню, следы их на другой день заметали метели, изглаживая даже самую память о них.  

Как ни уговаривал его хозяин остаться, Ковязин не уступил. Нашелся и проходной ямщик – как будто из Улалы. Загрузились в повозку и двинулись в путь. Скоро случился буран, лошади замотали головами, стали упираться. Добрались кое-как до деревни Точильной, остановились ненадолго. Уже везде горели огни, ямщик сказал, что неплохо бы здесь и заночевать. Отец Терентий воспротивился – никого он в тех местах не знал, да и выноситься из повозки не хотелось. Было еще светло, да и буран, казалось, разметал дорогу.  

– Поедем дальше, – сказал он ямщику. – Пожалуйста, не пей много. Я лучше подам на вотку тебе в Алтайске». 

С версту отъехали от деревни, как ямщик сообщил, что сбился с дороги. 

– Как же ты сбился, проходной? – прикрикнул на него Ковязин. 

Мужик потупился, пробормотал в бороду: 

– Прости, батюшко, я маленько выпил. 

Услышав такое, отец Теренетий не на шутку перепугался: «Погибну я с этим дураком! Все бестолковая моя энергия! Ах, нужно было брать проселочного ямщика!». 

Ветер выл, словно раненный зверь, ледяные искорки резали глаза и щеки. «Ничего, – подумал Ковязин. – Я в повозке, одежда теплая, как-нибудь выживем». А ямщику сказал: 

– Что с тобой делать? Отнюдь не сбивайся, гляди направо, вдруг попадется торная дорога...  

Тронулись в путь. Ветер то стихал, то, собравшись с силами, бил в грудь, да так, что перехватывало дыхание. Ковязин не сводил глаз со спины ямщика. Смотрит ли за дорогой? А тот уже завалился набок и облокотившись, понукает лошадей.  

– А ну сядь прямо! – крикнул ему отец Терентий. – Уснешь! 

– Нет, батюшко, не сплю... 

Ехали долго, тяжело и скучно. Вокруг, куда ни глянь, раскинулся мертвый заснеженный простор. Мало-помалу темнело. Ковязину думалось, как нелегко живется человеку в этом диком краю. Заснеженная степь причиняла только скуку и досаду. Нешто людям по сердцу жить в белой пустоте? Ветер и снег, снег и ветер — неужели из этого только и состояла их жизнь? 

Наконец, вышли на торную дорогу. Как на грех, ту сильно замело и обычном ходом дальше ехать стало решительно невозможно. Ямщик запряг лошадей гусем, сам сел на переднюю лошадь, отец Терентий уселся на козлы и правил.  

Была полночь, когда впереди вновь появился огни.  

— Вот и пашенная заимка! Может здесь заночуем? — спросил ямщик, рукавом растирая заиндевевшие усы. 

Отец Терентий покачал головой. Так крепок буран, что изба трясется, да и ночует в ней, небось, заблудившийся крестьянин. На всякий случай постучались. Открыл несчастный какой-то человек. Видно было по нему, что в избе ненамного теплее, чем в поле. Дорогу дальше он, однако, указал. Еще одна верста. Еще одна заимка. В избу не пустили и дорогу сразу не показали, ветер рвал с особой яростью, заворачивал лошадей. Долго увещевал отец Терентий работников заимки, прежде чем подсказали они дорогу до деревни Растошей. Добрались, казалось, только благодаря молитвам отца Терентия. Ямщик то и дело чертыхался, объезжая топкие места. Вот и деревня. Ковязину подумалось, что неплохо бы пару часов отдохнуть в тепле – ямщик страшно заколел. Посидели, угостились чаем и двинулись до Алтайска — до него оставалось только пятнадцать верст. Однако вскорости кони совершенно встали, пришлось распрягаться, и править лошадьми, пробираясь по пояс в снегу. Отец Терентий крепко держал чумбур. Конь был дурной – норовил дотянуться до руки, укусить. Ковязин то и дело поглядывал на ямщика — тот вымок совершенно, и казалось, весь покрылся коркой инея.  

– Пропадем, батюшко! Ох, пропадем! – плакал ямщик. – Воротиться надо, ей-богу, пропадем!  

«Верно говорит мужик, – думалось отцу Терентию. – Да не сворачивать же на полпути!». Еще полторы версты тащил он за собой и повозку и ямщика, подгоняемый собственным упрямством. Вода хлюпала в валенках. Наконец, ослабев, отец Терентий упал грудью на снег и выпустил поводья. 

– Твоя взяла! – крикнул он своему спутнику. – Поворачиваем! 

Воротились обратно в Растоши, где и заночевали — безо всякого, впрочем, сна. Отец Терентий полулежал, мучимый тревожными думами, ямщик сидел напротив и бормотал севшим голосом: «Нельзя, батюшко, спать. Здесь народ лихой. Или лошадей уведут, или в повозку залезут». Терентий только отмахивался, но в душе прислушивался к этим словам и не смыкал глаз. За ночь они обогрелись и обсушились. Тьма на востоке стала понемногу рассеиваться, взошло нерадостное, тусклое солнце. Они тотчас отправились в путь и к семи часам были в Алтайске. Заплатив ямщику положенное, отец Терентий сказал нарочито строго: 

– Не знаешь дороги — не вози! Никогда больше не найму проходных! 

Ямщик рассеянно улыбнулся, покачал головой, и тронулся восвояси. Постояв немного в рассеянности, Ковязин собрался было окликнуть его, но тот уже исчез в метели. 

Домой отец Терентий прибыл только тридцатого января, отслужил часы и молебен трем Великим Святителям. К концу молебна он был совершенно нездоров. Нестерпимо ныла застуженная нога, начинался жар. Да вот еще досада – все не шел из головы ямщик. Жалко было его, измучил себя и лошадей. Нет бы пожалеть мужика — а он ему причинил такую обиду! «Вот он, приступил ко мне – враг рода человеческого, – думалось Ковязину. – В словах моих звучали его слова...».  

Время тянулось мучительно медленно. Лихорадка накатывала волнами, Ковязин уже едва держался на ногах, как тут еще явились с бестолковыми свадьбами. «К чему я спешил? – говорил себе отец Терентий. – И сам едва не сгинул, и человека чуть не загубил». Раз за разом вспоминалась ему серая пустошь, и то, как они с бедным этим ямщиком тянут повозку, увязая в снегу. 

Забот за прошедшие дни накопилось немало. В Ильинске нужно было окрестить пару иноверцев, пожелавших венчаться, а еще исходатайствовать увольнительное свидетельство для ученика Ильинского училища — на то нужны были деньги, которых у Ковязина не было. В Мариинске случился большой разгул и пьянство, в Тураке и Катанде народ во множестве уклонялся от христианской веры. Не было видно конца этим заботам. 

Прежде чем отойти ко сну, отец Терентий поставил на больную ногу банки – как будто полегчало. Ром с чаем пресекли горячку. Но иная болезнь, куда более серьезная, снова и снова давала о себе знать. Закрывая глаза, видел священник грузное небо, серую поземку и сгорбленную фигуру ямщика, который тянет за колючий чумбур изнуренную лошадь. И теперь отец Терентий в мыслях своих был с ним, в одной упряжке, и, как тогда, повторял одними обескровленными губами: «Господи, да не яростию твоею обличиши мене...».