Я всегда возвращаюсь в девять.
Даже если зима и волки,
Даже если дороги долги.
Смотришь ты на часы: девять.
Я сейчас не могу поверить,
Что со мной: не могу поверить.
На часах виноваты стрелки.
Виноваты, и ты их ругаешь,
Ты кричишь на них и пугаешь.
И в коленях сгибаются стрелки.
Почему опоздал ты, мелкий?
Погоди. Я давно не мелкий.
В пять я матом ругнулся крепко,
В шесть побит был, но встал и выжил,
В семь вошел я всё в ту же реку,
В восемь я повзрослевший вышел.
Повзрослевший и опоздавший,
Снова вставший и снова упавший.
Но огнём полыхает: девять.
Остается мне только верить,
Что ты ждёшь меня в самом деле,
На каком-то большом пределе,
На какой-то большой планете,
Где одни мы на целом свете.
Зима, наверное, прошла.
Не веря числам календарным,
смотрю в окно. Поблескивая, ветки
пейзаж перекрывают сеткой
сырой на вид. И над щекой амбарной
повисла капельная мгла.
Дорога издали видна
теперь. И пахнет мокрым снегом,
когда откроешь форточку наутро,
взглянув на календарь попутно,
но тот хитер как старая телега –
хоть с виду цел, не едет никуда.
А чисел магия, как встарь,
сильна по-прежнему. Боками
скользящими и острыми углами
во временной нас держит яме
(дна не увидит даже камень)
и говорит: Еще январь.
Верю я, что этот человечек
Спасет меня когда-нибудь, ура.
И вот смотри: я зажигаю свечку,
Я достаю билетик из трюмо,
Смотри, он твой, ты сделай натюрморт
На краешке обширного стола.
Нагромозди каких попало штук,
Дурацких и нелепых и цветных,
Достань янтарный дедушкин мундштук
И нацепи его себе на нос,
И вот смотри:мундштук уже прирос,
А ты смеешься в волосах моих.
И жизнь как будто прожита не зря,
В дурацком сочетании всего
Есть строгий смысл. Ни один изьян
Не кажется бессмысленным. Скворец
Долбит в окно. У сказки есть конец,
Но мы с тобой не взглянем на него.
И вот – держи билетик. Заслужил.
Давай немного помолчим вдвоем.
Ты на столе моем изобразил
Что надо. Кнопка, яблоко, крючок,
Игрушечная курица без ног,
Луна в стакане. Это все мое.
Опять бессонница терзает,
Несутся мысли птичьей стаей
В свой непонятно-дальний путь… –
Мне в их полёте не уснуть…
И в лунном, сказачном свеченьи
У сна я попрошу прощенья…
Найти бы, с кем поговорить,
Чтоб не прервалась тайны нить
В ночи неясной, лунной, светлой –
В ней куклу называли Светой,
То есть Светланой: всё как встарь:
«Аптека, улица, фонарь…»
Все вперемежку, всё не ново:
Случайно сказанное слово
Не возвратится…
… Мы вдвоём?! –
Поговорю хоть с Фонарём!..
– Привет, светящий одиноко,
Домашним светом, теплым оком
Уют создавший в темноте…
– Привет… Но мы уже не те:
Не столь красивы, чётки, строги
Стоим, понуры, вдоль дороги…
– Как мне понятна твоя грусть…
– Увы, былого не вернуть…
–Не назначают больше встречи?
И с милым не проводят вечер,
Укрывшись светом Фонаря
В холодной стуже января?..
– Не то обидно… Вот в чем дело:
Здесь пара шла… Уже темнело…
Ей говорил он: «Ты да я…»
Она в ответ: «… До фонаря…»
Казалось, что любили страстно –
Я видел их… но всё напрасно –
Ее обнять он захотел –
Она ему: «Офанарел…»
– Ты не грусти, мой друг тревожный,
Охранник мира придорожный…
Я знаю, через много лет
Тобою излученный свет
Останется таким же ярким,
Как новогодние подарки…
– Ну, всё, мой друг! – Заря идет…
И тает света хрупкий свод…
А помнишь, как у Блока встарь:
«Аптека, улица, фонарь…»
Ты канарейка или чиж?
А может, ты птенец кукушки?
Так вот тебе паук и мушки,
Мой птенчик... Что же ты молчишь?
Кукареку иль чик-чирик?
А может, ты птенец павлина?
Благословишь сырую глину –
Тогда тебя зовут кулик.
Дающий близорук и скуп,
Но посмотри, какое солнце!
Уже распался даже стронций,
Пора простить... Скажи: «бу-туп!»
Вокруг черно. Вороний грай.
И крик за кадром: «Умирай!»
