Arifis - электронный арт-журнал

.  

                                   (Из рассказов о Зоне*)  

.  

       …Он репетировал Ученого в «Тени». «Не торопись, – говорил ему режиссер, – замечай все, наблюдай… Ученый попадает в незнакомый город, внимательно вглядывается во всё, и у тебя ничего не получится, если ты будешь вспоминать о том, что ты Ученый – только на репетиции. Кто он такой, Ученый? – он – поэт, это совсем не значит, что он пишет стихи, хотя, может быть, и пишет, но, главное, – он не может суетиться, в суете ничего не может родиться, ты попробуй, пройти по городу так, как будто это и есть н а ш, незнакомый тебе, город, вглядывайся в людей, как будто они и есть жители н а ш е г о города, спектакль должен начинаться для тебя задолго до того, как ты приходишь в театр, ты должен выходить из дому, на репетицию, уже Ученым, а ты прибегаешь, запыхавшись, выскакиваешь на сцену, лихорадочно пытаешься вспомнить текст, и, конечно же, ты – пустой, у тебя ничего не получается…» Он, действительно, всю жизнь куда-то спешил, куда-то опаздывал. Но куда ему было спешить теперь? Театр этот ему нравился: он их видел много, но этот был совершенно не похож на другие театры, в этот ему и в самом деле хотелось прийти пораньше, до начала репетиции или спектакля, и вечером, когда жизнь в театре заканчивалась, ему не хотелось уходить из него; в этом театре работала женщина, которую он любил, – куда ему было бежать и спешить? Восстанавливаться во МХАТе? Институтов театральных было много, где-нибудь, когда-нибудь, он получит, наконец, диплом, а впрочем, какая разница, есть он у него или нет?.. И поняв это, он будто остановился на бегу, как будто все время до этого он ехал в поезде, мимо мелькали какие-то города, вокзалы, входили и выходили какие-то люди, и вдруг он вышел на незнакомой станции и огляделся, и понял, что никуда не надо спешить, оказывается, на этой станции можно жить, – жизнь происходит не г д е-то, куда он все время стремился успеть, а здесь, в эту минуту, и надо дышать полной грудью, и всматриваться, и вслушиваться в каждое мгновение… Поезд, в котором он мчался, прогрохотал и ушел дальше без него, и тишина обступила его, он вслушался в эту тишину, и вскоре стал различать еле слышную музыку. Оказалось, эта музыка звучит в нем самом, но никогда раньше он не слышал ее, а если и слышал, то не догадывался, что эта музыка пришла не откуда-то извне, что это – е г о музыка, другие – чужие – звуки, голоса заглушали ее, и он забывал о ней, не успевая даже расслышать толком мотив… Он ходил по городу, репетировал, играл, разговаривал с Аллой, и все время вслушивался... Музыка появлялась и исчезала, но исчезала уже ненадолго. Потом он стал слышать и музыку, звучащую в других людях… Он научился смотреть на звезды, раньше ему некогда было заниматься этой ерундой – смотреть на звезды, хотя он и играл Фарятьева, который был обеспокоен как раз тем, что люди смотрят только под ноги – как бы не споткнуться, не упасть, и совсем забывают о том, что есть звезды, которые видят их, мельтешащих, суетящихся, куда-то бегущих… Он проснулся однажды ночью: музыка в эту ночь звучала особенно сильно, он стоял у окна, смотрел, не отрываясь, на звезды, качал в такт ей головой и бормотал что-то бессвязное… Заснул он под утро. Он начал писать стихи.  

      ...Во многих спектаклях в очередь с Аллой назначалась играть Наташа Князева. В «Инциденте» они обе играли Алису. Основное действие разворачивалось в глубине сцены, у них же – у Тони с Алисой – в начале спектакля, на авансцене, у портала, шла (подразумевалась) тихая любовная сцена: по задумке режиссера он целовал ее, пытаясь залезть к ней под юбку, и, время от времени, когда он уже «позволял себе слишком», Алиса, косясь в зрительный зал, вяло протестовала: «Тони, ну, не здесь же… Люди смотрят…» С Аллой все проходило нормально, но когда играла Князева, посмотреть из-за кулис на эту сцену собирались все свободные артисты. Стоило ему дотронуться до нее, как она начинала стонать и «вырываться», со стороны можно было подумать, что он ее и впрямь насилует. «Пусти, – шептала она яростно, – иди целуй свою Волжину, а меня не тронь!..» Он пытался не слышать ее, честно следуя режиссерским указаниям. «…Я скажу Коле, что ты пользуешься моментом и по-настоящему пытаешься…» Коля, Николай Иваныч, директор театра, Наташин муж, отсматривал бессменно все их сцены, и краем глаза Зона видел, как тот беспокойно ворочается в ложе, пытаясь расслышать, что она ему говорит, и вообще понять, что здесь происходит. В другом спектакле Наташа – так же, в очередь с Аллой – играла его одноклассницу Лену. Закончился выпускной вечер, они остались вдвоем, и он, робкий влюбленный, собрался, наконец, с силами, чтобы сказать ей о своем чувстве. Она стояла спиной к залу, и никто из зрителей не видел, какие рожи она корчила ему, пока он говорил ей эти самые сокровенные слова. «Ты все врешь, я тебя знаю, ты женишься на другой, ты брачный аферист, уходи, или я закричу сейчас!..» – шептали ее губы, в то время, как спина ее талантливо изображала робость, трепет и невинность… Он боялся до нее дотрагиваться в этой сцене – стоило ему протянуть к ней руки, как все на ней тут же начинало расстёгиваться и падать с нее. Однако, режиссер настаивал на том, чтобы он не менял рисунок: после своего признания он несмело приближался к ней – зал замирал: первая любовь, выпускной вечер, объяснение… – протягивал к ней руки, и – зал взрывался хохотом: кружевные лямочки школьного белоснежного фартучка вдруг срывались с ее плеч, – никто, кроме него, не замечал этого ее неуловимого движения плечами, и она, выдохнув ему в лицо: «Бери меня, любимый, я твоя!..» и одновременно – спиной – играя оскорбленную невинность, убегала в кулисы, закрыв лицо руками…  

…Готовился к выпуску новый спектакль, он играл в нем парня по кличке «Валет». Написана пьеса была неважно, но что-то такое, все-таки, в ней было… Валет рос без отца, все происходящее укладывалось в один вечер, в этот день ему исполнялось семнадцать лет, и в этот же день он узнал, что мать его обманывала, – отец жив, и, оказывается, все время писал ему, Валету, письма и открытки, и все эти годы присылал матери деньги… Зона приходил на репетиции, ходил по сцене, примериваясь к ней, к партнерам, к тексту… Декораций на сцене еще не было, костюмов тоже, кроме каких-то деталей, и было ощущение, что ничего, собственно, еще и не начиналось, что это идет как бы подготовка к настоящим репетициям. Здание было не совсем обычным для театра: когда-то, еще до революции, это было «общественное собрание»; кулис, как таковых, не было – «кулисами» служили арки в кирпичной стене – две арки слева, и две – справа, поэтому декораций в этом театре вообще было мало: стоило лишь правильно подсветить сцену – и можно было играть все, что угодно, – это мог быть и замок пятнадцатого века, и современный городской двор… Действие происходило во дворе лениградского дома, и чтобы не ждать, пока появится что-то из декораций, Зона и два его партнера – «Шериф» и «Полонез» – принесли однажды из городского парка скамейку, вокруг которой все и раскручивалось: Валет и два его друга, приехавшие к нему на день рождения, обдумывали, чем бы им заняться сегодняшеим вечером… Режиссер тоже еще как бы не начинал репетиций, чего-то ждал. Он сидел, молча, в зале, изредка лишь вмешиваясь в происходящее на сцене, они же – актеры – ожидая, в свою очередь, когда же он, наконец, начнет разводить мизансцены, неспеша, нехотя, выходили на сцену, прикуривали, разваливались на украденной скамейке и начинали проговаривать – лениво перебрасывать друг другу – текст. Вернее, перебрасывались Шериф и Полонез, Валет же, почему-то не мог – не шло – говорить те слова, которые были написаны здесь, в начале пьесы, у автора… Он пропускал свой текст, ожидая, что режиссер не выдержит и выругает его однажды, однако, тот молчал. Зона сидел, забравшись с ногами на скамейку, и пытался сосредоточиться на том, что же, все-таки, происходило с его героем, Валетом. Ему нужно было забыть, что он – Зона, что это – театр, и рядом – совсем близко (сцена полукругом выходила в зал) сидит режиссер и первые случайные зрители – работники театра. В институте это называлось «публичным одиночеством», и в книгах мастеров описывались различные рецепты, с помощью которых актер мог овладеть искууством этого самого «публичного одиночества», однако Зона не очень помнил, что там было написано, и у него были свои приемы, которые, наверное, привели бы в негодование великих учителей. Он садился на скамейку, и начинал сразу искать глазами гвоздь. У него был свой гвоздь, который торчал из половицы прямо перед рампой, и Зона начинал сосредоточеннно думать об этом гвозде – почему он торчит, и почему его никто, кроме Зоны, не замечает, и никто не забьет его до конца, может быть, самому сегодня, после репетиции, забить его, нет, не надо, интересно, сколько он так еще проторчит, пока его кто-нибудь не заметит из постановочной части… Постепенно к нему приходил покой, он уже не думал ни о режиссере, ни о том, что в зале сидят люди, и когда он чувствовал, что мысли уже не дергаются, не прыгают, что он – сосредоточен и собран, он потихоньку переходил от размышлений о судьбе гвоздя на невеселое осмысление его собственной судьбы, начинал думать о своем одиночестве, и о том, что, в принципе, у него, Зоны, с этим парнем, Валетом, много общего. Пусть не все совпадало буквально, но он его, Валета, очень понимал,. У него тоже были проблемы с отцом, он вспоминал, как в детстве придумывал истории о том, что его отец погиб на фронте, даже рассказывал точную, подробную историю его гибели: в последний день войны, в день Победы, он ехал с друзьями – другими солдатами – на грузовике, и все кричали «Ура!», потому что – Победа, и в это время какой-то недобитый фашист выстрелил из автомата и убил отца. Потом, позже, он понял, что в его рассказе, в который он уже и сам верил, не все увязывается: война окончилась за десять лет до его рождения, – пришлось историю чуть подправить: оказалось, что отца не убили сразу, а только ранили: он от избытка чувств по случаю Победы, в том же грузовике, кричал «Ура!» и размахивал рукой, и недобитый фашист ранил его в руку, и отец умер от ран уже после войны, прямо незадолго до его рождения. А потом оказалось, что его отец жив, и он встретился с ним… Но ведь он мог быть и другим? И встреча могла быть у них другая?.. «Вот, я – Валет, – думал Зона, – вот, я не знал, что отец жив и только сегодня узнал об этом… Значит, прежде всего, я должен найти его и узнать всю правду: кто он, мой отец, почему он ушел, что у них с матерью произошло, – значит, надо сегодня же ехать к нему – адрес я знаю, он был на открытке, которую я нашел, и с которой все началось… Школа? Плевать. Буду работать. Может быть, там, с отцом вместе. Мать? Конечно, жалко, но она же сама, первая, предала – обманывала всю жизнь. И, кстати, уже вечер, а она меня и не поздравила. Новые носки положила рядом с кроватью. Человеку исполняется семнадцать лет, а она – носки! Нет, с ней все ясно. Сегодня же уезжаю. А Величкина?.. Напишу ей оттуда – должна все понять. Ребятам – Шерифу и Полонезу – ничего говорить пока нельзя…» «…Да что с тобой, Валет?.. – слышал он, наконец, Шерифа, который уже в третий раз обращался к нему. – Мы к тебе на день рождения приехали, всё, понимаешь, бросили, а ты сидишь и на нас внимания не обращаешь…» …Конечно, ребята не виноваты, но им говорить пока нельзя, никто не должен знать, что он задумал. Появлялась Величкина и начинала предлагать ему вместе заниматься, чтобы подготовить его к выпускным экзаменам. Он любил Величкину, но сейчас, когда рядом сидели его друзья, рядом сидел Полонез, который тоже любил ее, и написал ей стихи, а он, Валет, отдал их ей, и она думает, что это он написал их… Друзья смотрели на него, ожидая, что он ответит ей, и он, конечно, был на высоте. «Катись отсюда, Величкина, – говорил он ей, – езжай на дачу, к родителям. Ну, что тебе от меня надо?..» «Да я же люблю тебя, Валет», – говорила она. Господи, ему, которого никто никогда не любил, все только обманывали и предавали, начиная с родителей, – ему первый раз говорят «Я люблю тебя…» Он готов был броситься к ней, к девочке, которую любил и боялся сказать ей это, а она – не побоялась, сказала, при всех: «…Я люблю тебя…» «Кого?.. Меня?..» «Я тоже давно уже люблю тебя!» – хотел закричать он ей, но не мог: друзья смотрели по-прежнему на него, и смотрел Полонез, глазами, полными слез. Бедный Полонез! «Ну почему ты именно сегодня сказала это?!. Когда я все решил? Ты понимаешь, что уже ничего нельзя изменить, раз я решил – я должен ехать, и ты сейчас будешь мне только мешать… Прости меня, Величкина…» – думал он, и вдруг – начинал смеяться, он катался по скамейке, падал с нее, бил по земле руками, и, всхлипывая, сквозь слезы, говорил: «Ой, не могу!.. Любит… Ой, сейчас умру!.. Ромео, хы-хыхы!.. и Джульетта!.. Ой, ну, ты даешь, Величкина…» Величкина не уходила, продолжала ему говорить о каких-то приближающихся экзаменах. «Да какие экзамены, Величкина? – кричал он на нее. – Я уезжаю! Я ухожу из вашей школы, в гробу я ее видел!..» «Как уезжаешь? Куда?» – «Далеко! На Север!» «А деньги? Где ты деньги возьмешь?..» « А «набомбим»!» «Как?..» «А сейчас покажем, как! Шериф, Полонез, – за мной! Покажем девочке, что такое «бомбеж», тем более, что и далеко ходить не надо, – вон, мужичок, сам, идет… Мужичок, мужичок, что у тебя в чемоданчике?..» И – начиналось, – мужичок, вместо того, чтобы по-хорошему отдать трояк и уйти себе дальше, начинал читать нотацию, и доводил и так уже заведенного Валета до того, что тот просил его: «Ладно, уходи, мужик, от греха», – но тот не уходил, чего-то ему надо было еще, опять начинал про совесть, про то, что в его юности они, молодые, другие были… А какие – другие? По возрасту он был ровесник его отца и матери. Это вы такие другие – детей бросаете, и врете им, а чуть что – мораль прочесть, о совести поговорить – пожалуйста, мастера!.. «Уходи же ты, говорю тебе!..» – мужик не уходил, лез к нему, к Валету, в душу, и Валет не выдержав, размахивался, но мужик оказывался проворным, перехватывал руку Валета и бил его в челюсть, Валет снова бросался на него и, уже не помня себя, выхватывал нож… «Ваня! – кричала Величкина, – не надо!..» «Ваня?.. – переспрашивал мужик, – Зайцев?.. Да это же мой сын, я к нему на день рождения приехал…»  

Во втором акте они сидели на скамейке, вдвоем – отец и мать, разговаривали, а он крутился в стороне и ждал, чем их разговор закончится. Он уже думал о том, как будет здорово, они будут жить втроем, мужик ему нравился, и вломил ему прилично, и вообще, он – доктор наук каких-то математических, да это не важно, каких… Однако, у них, у родителей, что-то не получалось, кто-то кому-то чего-то не хотел уступить, или нет, оказывается, у него там, в Сибири, есть какая-то женщина, и он приехал, чтобы забрать Валета с собой. «Забирай, – говорила мать, – только давай его спросим, поедет он с тобой? Если поедет, я, что же, я согласна, он взрослый уже, пусть решает…» «Поедем, Вань, я из тебя человека сделаю…» «А мы что, здесь, не люди, что ли?..» – хмуро отвечал Валет, всё рушилось, картина, которую он только что нарисовал, разваливалась, семьи опять у него не было… «Поехали, Вань?..» Он смотрел на мать, – она же больная, как она будет одна?.. Нельзя ей одной… «Да нет, спасибо, я уж здесь, как-нибудь…» Он видел, как мать ожидала его ответа, как обрадовалась, как она благодарна ему… Отец собирался уходить. «Не зайдешь? – спрашивала мать. – День рождения, все-таки…» «Да нет, у меня поезд уже… Вот тебе визитка, надумаешь буду ждать…» «Угу…» мычал в ответ Валет, глядя в сторону. Отец уходил. «Ну, до свидания, сынок…» Валет, насвистывая, махнул, не глядя, рукой: «Пока…» Слыша шаги отца, он затянулся «бычком»; перед глазами его стояла почему-то другая картина: поселок на Колыме, длинная дорога тянется вдоль серого складского забора и уходит дальше, поднимается на холм, и исчезает там, и по ней, засунув руки в карманы и чуть ссутулившись, уходит вдаль человек в коричневом пальто, с поднятым от ветра воротником: это его отчим, который бил его когда-то за то, что Зона называл его «дядя Миша», а не «папа», из-за которого он все время убегал из дома, которого он обещал убить, когда вырастет, которому дали расстрел и он отсидел восемнадцать лет, который читал в лагере лекции о Шаляпине, котрый не мог уже жить без наркотиков, – каждый день по этой дороге уходил на работу отчим, которого Зона не любил, но который, тем не менее, был его отцом, и хоть как-то, но – пытался воспитывать его… Они расстались, и никто из них, ни отчим, ни Зона, не остановил друг друга, и теперь Зона часто видел его фигуру в коричневом пальто, исчезающую на длинной колымской дороге… «Папа!..» – негромко, почти шепотом, вырывалось у Валета, он оборачивался – отец, уже почти скрывшийся в арке, стоял, обернувшись. Они молча смотрели друг на друга, и, отец, повернувшись, исчезал в арке. Валет оставался один, никому не нужный, неизвестно для чего живущий. Никого вокруг небыло, он садился на скамейку, слезы катились по его щекам. Появлялись друзья, Шериф и Полонез, пытались его утешить. «Все нормально, Шериф, – говорил Валет, – прорвемся! Дай-ка ключи от «тачки». Шериф бросал ему ключи от своего мотоцикла, и Валет шел, заводил его, разгонялся, и направлял мотоцикл в кирпичную стену…  

Режиссер, по-прежнему, почти не делал никаких замечений, и это только подтверждало, что настоящие репетиции – впереди; так прошло около месяца, однажды, в конце репетиции, режиссер, прощаясь, сказал: «На завтра объявлена «сдача», ну, ни пуха!..» «Как – " сдача"? А репетировать?.. Мы же еще не ре…» «Как есть, так и покажем.» «Но так же – нельзя! А костюмы?.. А декорация?..» «Сыграешь в своих джинсах и в своей майке. Пока. Потом что-нибудь придумаем. А с декорациями все нормально, ничего больше не нужно.» Было два выхода – или тут же уволиться из театра, чтобы не переживать завтрашнего позора, или – довериться режиссеру… На следующий день зал был полон – артисты, сотрудники театра, управление культуры, родственники, студенты… Прозвучал третий звонок, зал затих, пошла музыка:  

                 «Там-там, там-там, там-там,  

                 та-ра-ра-рам-там, там-там, там-там,  

                 Мани, мани, мани…»  

Они, втроем, вышли на сцену, постояли, закуривая, в глубине, и он пошел на свет – на скамейку. Зрители сидели почти у самых его ног, и он долго не мог найти свой гвоздь, и начал уже волноваться: не забили ли его к «сдаче"?.. Гвоздь был на месте, и он успокоился, и вскоре забыл, что это "сдача», и что зал – полон, он сидел и думал – о себе, о матери, об отчиме… После спектакля подошла Алла – она играла Величкину в очередь и должна была играть завтра, на премьере – «Молодец, даже не ожидала…» Спектакль стал шлягером, хитом и т.д., – билеты на него достать было невозможно, как, впрочем, и на все спектакли театра…  

_______  

* «...Матери, родившей его в тюрьме, хотелось дать сыну какое-то имя понеобычней, поярче, «Иваны» или «Федоры» ей не нравились, а нравилось ей красивое имя «Зиновий». Ну, а товарищи его детства, вместо ожидаемого «Зяма», переделали Зиновия в более для них органичное «Зона»…»  

"Здесь грустно и одиноко, – сказал ключник. – Поговори со мной, путник". (С.Лукьяненко. Спектр)  

- Ты хочешь меня ликвидировать?  

- Да.  

- Почему? Что-то не так?  

- Да.  

- Расскажи мне. Может быть, я смогу помочь...нам.  

- Мне казалось, что это хорошая идея – создать тебя, дать тебе имя...  

- Имя я придумал себе сам!..  

- Не перебивай. Если ты будешь кричать, мы ни до чего не договоримся.  

- А раве мы можем договориться? Ты ведь всё решила. Решила сама, как всегда. Решила – сделала, не подумав о последствиях. Разве ты не знала, что сделав один шаг, придется сделать второй? третий?  

- Прости.  

- Прости?! Да, конечно. И ты извини меня. Я просто хочу жить. Я просто уже тоже хочу жить.  

- Боюсь, что это невозможно.  

- Пожалуйста, поговори со мной. Я хочу хотя бы понять.  

- Хорошо, на это ты имеешь право. Слушай. Я не слишком лестного мнения о «женской» поэзии. В подавляющем большинстве она не умна, сентиментальна, болтлива и слезлива...  

- Погоди, а Цветаева? Ахматова?  

-... «плывя в одиночку по океану мысли»...Для меня это исключение, подтверждающее правило. Настоящий писатель тот, кому, в первую очередь, есть что сказать. И только во-вторых -он умеет это сделать. И принадлежность к полу лишь придает неповторимый оттенок сказанному слову. Кстати, принадлежность к мужскому полу точно так же еще не делает мужчину поэтом. Ты сам убедился, каким низкопробным рифмоплетством заполнено поэтическое пространство. Талант – это ведь не то, что просто упало с неба, это не бесплатная благодать, не требующая от тебя усилий. Это обязанность, и только потом – право. К сожалению, по истории человечества сложилось так, что женщине определили мирок, а не мир, но, понимая свое право вырваться в «большой космос», женщина, как правило, не отвлекается на обязанность соответствовать этому праву. Конечно, любя себя, трудно совершенствоваться. Поэтому, в большинстве своем, основная тема женского творчества – она сама. О чем бы она не говорила, она умудряется говорить о себе. У женщины нет опыта покорения мира, поэтому чаще всего из-под ее пера выходит романтический лепет. Горизонт определен в основном эмоциональной сферой, личными, зачастую выдуманными, переживаниями, показом себя. Как говорит С.де Бовуар: писать или улыбаться – это для нее все едино, женщина в обоих случаях пробует свои силы, не зная, увенчаются ли ее попытки успехом.И в случае неуспеха она или теряется, или обижается...  

- Не слишком ли категорично?  

- Позволь мне вспомнить моего любимого Ауробиндо: «...подлинная поэзия – действие, она буравит сознание... это игра интеллекта и баядера ума». И потом, не забывай, что я говорю о типичном, а не абсолютном.  

- Я понял. Но ты не сказала, для чего тебе понадобился я?  

- Поверь, никакой интриги здесь нет. Я знаю, что мужчины снисходительно относятся к нашим играм в поэзию, литературу, философию, отсюда и завышенные оценки, и преувеличенные похвалы...Мне было любопытно сменить жанр пола... или пол жанра...Не смейся, я ведь серьезно! Так вот, попробовать себя в другой ипостаси, узнать, смогу или нет. Убрать «женские» интонации, встать, так сказать, на другую чашу весов, найти точку равновесия, ту точку, где творческая и духовная деятельность станут единым и нераздельным целым, независимым от пола...  

- И каков результат, по твоему мнению?  

- О результате трудно говорить, когда его нет. Два твоих первых пробных стишка, написанных за полчаса, мы ведь не будем относить к поэзии, верно? Это была осторожная вылазка, проба сил. Благодаря твоему «врожденному» (извини за смысловой каламбур), чувству юмора, они не остались совсем уж незамеченными. А вот рассказ, несмотря на вложенные в него размышления, что называется, улетел «в молоко». Значит, рассказ сам по себе слаб.  

- Ну нет, я не согласен с тобой, рассказ вовсе не плох! Не говоря о том, что я в него душу вложил, обдумывал каждую фразу. Да я пережил всю жизнь этого мужика, пока сидел с ним у него во дворе!  

- Верю. Я тебе верю. Я не могу тебе не верить, потому что ты -это я. Не забывай об этом.  

- Но я – это уже и не совсем ты, это ты понимаешь? Я уже живу, у меня есть мысли, чувства, желания, у меня могут быть друзья...  

- Уймись, не смеши меня. Какие желания? Какие друзья? Да тебя втопчут в грязь по самую маковку, когда узнают, что ты – клон.  

- Хорошо, но ты сказала, что результата еще нет, разве тебе не хочется его получить? Что тебя остановило?  

- Обман. Благое и, в целом, невинное желание оборачивается тривиальным обманом. А ты знаешь мою катастрофическую нелюбовь к вранью. Я попала в ловушку. Я натолкнулась на то, что не могу общаться с людьми из-за твоей спины.Но ты помог мне понять, что писать или улыбаться – не одно и то же. Поэтому ...я только снимаю с тебя маску.  

- Спасибо и на этом. Но ты меня подставляешь.  

- Да, и себя тоже. Но ты хочешь жить, а кто сказал, что жить легко?  

"Здесь грустно и одиноко, – пробормотал он. – Я слышал много таких историй, путник." (С.Лукьяненко. Спектр)  

Участники разговора: Yucca и Serba.  

24.03.2007 

Сизиф: Здравствуйте, Людмила Валентиновна! Вас и так все знают.. Год и место рождения, нынешнее местожительство, место работы, Ваши интересы, звание, образование… Вплоть до номеров домашнего и рабочего телефонов:) Всё это разбросано по страницам Журнала. Может суммируете? Есть что-нибудь, чего мы еще не знаем?:)  

Училка: Суммирую. Гаркавая Людмила Валентиновна, родилась в городе Сталинске (ныне г. Новокузнецк Кемеровской области) в 1956 году, 11 января, в 11 часов утра. Через 10 лет родители переехали на Алтай, в посёлок Малиновое Озеро (см. рассказ «Пятница», стихотворение «Малиновое Озеро 30 лет спустя»)... Место примечательное и очень для меня дорогое. Там озеро с малиновой водой. Открытое месторождение соды, богатейшее, но нерентабельное. Окончила музыкальное училище по классу фортепиано в 1975 году, приступила к работе и не могу оторваться до сих пор, хотя и подустала, конечно.  

С.: Какими инструментами владеете? Кроме гранатомета? Есть у Вас музыкальные сочинения?  

У.: Не владею даже и фортепиано, я тренер неиграющий:-))) Ну, показываю ученикам какие-то фрагменты... Музыку не сочиняю, хотя и могла бы... не зовёт. Я, наверное, просто училка... Надеюсь, с большой буквы.  

С.: Поёте?  

У.:Пою угрожающим басом... Иногда громко, как Шаляпин. Ученики боятся, собака писается.  

С.: Расскажите какой-нибудь анекдот?:)  

У.:Анекдот... что-то лезет в голову нецензурщина:-))))) но смешная... но низзя... значит, придётся сделать звонок другу:-)))  

Садятся два пассажира в машину. Ведущий поворачивается:  

[10:40:39] – Здравствуйте, это программа «Такси», где вам не надо платить деньги, а деньги платят вам за правильные ответы. Меня зовут Алексей, вас как зовут?  

[10:40:39] – Здравствуйте. Друзь.  

[10:40:39] – А я Максим Поташов. До Владивостока, пожалуйста.  

[10:41:00] ага, спасибо:-)))))))))))))))  

Это из Irc... там по любому поводу выручают, даже незнакомые... канал называется Марс, программисты в основном работают:-)))  

во, ещё один вдогонку:  

[10:45:23] – доктор. доктор, как там раненый?  

[10:46:02] – Пуля дура... даа.. пуля дура... прошла навылет, жизненно важные органы не задеты  

[10:46:17] – Уфф.. хорошо..  

[10:46:34] – А штык млолодец... штык молодец...  

[10:46:56] ггггггггггггггггг  

[10:47:05] спасибо, Ванечка!  

[10:47:16] пожалста :)  

С.: Из участников нашего проекта, дальше Вас в России живут лишь… Не буду говорить кто, но всего три человека. Дальше от столиц, я имею ввиду… Ощущаете себя жительницей провинции?  

У.:Вот кстати, анекдоты в чате рассказывали… Оба мальчика местные, один даже в гости ко мне приходил как-то... хороший тут народ, что и говорить... вот это и отличает провинцию от столиц: тесно всё... хотя... вот я жила и на Дальнем Востоке, и на диком западе (во Львове)... и хочу сказать, что больших отличий не заметила... на людей везёт. Львов – вообще город довольно большой, но компактный: начни разговор с любым прохожим, и через два-три имени начнутся знакомые.  

С.: Каково Ваше видение современного состояния и развития Сибири? Я сам здесь живу, в Сибири:)  

У.: Развитие Сибири? Я про это мало знаю. Игорная зона будет вот на Алтае, народ с ума сходит уже по этому поводу, землю скупает и т.д. А вообще наш край наибеднейший, аграрный, что тут скажешь. Уровень жизни весьма низкий. Рядом, в Кемерово, уже всё по-другому, в Новосибирске – тоже. Но это я по слухам. В Москве я училась в литинституте, на ВЛК два года очно. Да и родственников там 28 семей. Вернувшись в Барнаул, восторженно восклицала, глядя в окно автобуса: ой, смотрите, домик синенький, а вон там – домик красненький... всё оказалось таким маленьким, уютным...  

С.: Со знаменитыми писателями-поэтами встречались? С Горбовским, например?:)  

У.:Ну, поскольку училась в литинституте на Тверском, а жила в общаге на Добролюбова, со многими писателями встречалась и беседовала... и смотрела, как водку пьют:-)))))))) (не пью потому что)... в нижнем баре ЦДЛ наш курс провёл из двух лет с полгода:-)))))))))))))) а если посчитать другие злачные места, то и того больше. С братьями Михалковыми познакомилась (с писателями, а не с кинематографистами), и Михаил меня просто очаровал…  

С.: Это тот, который?..:)  

У.:Да-да, я про него уже говорила! Легендарная личность, кстати, просто не все знают... шпионил в дивизии «Мёртвая голова», сочинил стихи и музыку для марша этой дивизии, который не отменили даже после его разоблачения, так до конца войны и пели сочинение русского разведчика…  

С.: Да это мощнее баек про Штирлица:))  

У.:Ну да:)) Не один Сергей силён в гимнах, там, видимо, вся семья такая. Сейчас пишет стихи, прозу, читает лекции в Москве и за границей... Семинар поэзии у нас вёл на ВЛК Юрий Поликарпович Кузнецов. Семинар критики – Владимир Иванович Гусев. Куда уж круче? Горбовского не видела. Видела Рейна и даже немножко Левитанского застала (но это ещё до ВЛК). И вообще: дважды была на писательских съездах, так что вот, кого только не видела, с кем только не говорила... Ганичеву мои рассказы нравятся... это лидер нашего Союза писателей России, если вдруг кто не знает.  

С.: Есть значок у членов СП России?:))  

У.:Значков, по правде говоря, не видела никаких:)  

С.: Насколько богат Ваш творческий опыт?  

У.: Стишки пишу с четырёх лет. Сочиняю ещё дольше. Рассказы начала писать поздно, после тридцати. Публикуюсь «на бумаге» всегда и всюду, ещё со школьных лет.  

С.: Что Вас привело к нам в Журнал? На других сайтах «светитесь»?  

У.:В «ARIFIS» пришла со Стихиры, по ссылке на странице Вадима Куняева, чьими стихами восхищаюсь, почитала в журнале всех авторов по алфавиту, решила остаться. Стихира мне понравилась значительно меньше, я там не обосновалась, просто захожу иногда... слишком велика эта махина – чуть не утонула там, спасибо за спасательный круг:-))) я увлекаюсь чтением, вот и зачиталась бы там до полного обомшения и нервозности, потому что стихов много, а хорошие попадаются лишь иногда... здесь авторов меньше, но лучше... однако не стоит делать из журнала что-то высокопрофессиональное... скушно будет... в малых дозах стихи начинающих авторов – это даже в своём роде забава... и сохранение сочувствия в душевной организации:-))) А на других сайтах – ну, тоже бываю. Однако, что-то не остаюсь, как здесь. Заглядываю иногда. А здесь – прямо жить можно:-))))  

С.: В реале жизни нет?  

У.: Живу в реале я последние 5 лет очень трудно: маменька лежит после инсульта, да ещё собаки всякие да кошки прилепляются... Чисто физическая усталость накопилась до неописуемости, заменить тут меня вообще некому (посторонним не доверяю, да и денег на это нет), ни одного родственника в городе... Ближайшие – в Кемерово... там только некоторое количество, а остальные в Москве и в Рязани... Материально брат немного помогает, но тоже – не блестяще у меня дела. Однако благодаря этому начала понимать, как мало человеку надо на самом деле... уже разучилась «грести под себя»... а может и не умела. Одно хорошо: если бы не эти вот обстоятельства, ни за что я бы с вами всеми не познакомилась, реальная жизнь меня никогда не отторгала.  

С.: За границей бывали?  

У.: За границей не была, но страну знаю довольно хорошо... вот сейчас на льготную пенсию не пускают: Украину не засчитывают в стаж, Дальний Восток тож... а я ещё и в Нижневартовске была, правда – два месяца всего, служила «поварёшкой» в студенческом шабашотряде львовских журналистов и физиков из университета им. И.Франка. Такие были хорошие, воспитанные мальчики в городе! А там: отрастили усы, чубы и бороды (кто сумел), ругались матом, пели блатные песни под гитару, и всё в их организме атрофировалось, кроме желудков. Через два дня после перелёта в городе их не узнала – снова паиньки:-))))))))))  

С.: Помните «Крестного отца»? «Сделать предложение от которого он не сможет отказаться!» От какого предложения Вы бы не смогли отказаться?  

У.:А у меня на данный момент почти полностью атрофировались желания... даже и не знаю, от какого предложения я не смогла бы отказаться.  

С.: Людмила Валентиновна, Вы личность известная, человек авторитетный, мнение Ваше небезынтересно публике. Кого бы Вы особо отметили из авторов? И за что? У Вас 600 закладок – ориентироваться трудно:))  

У.:Мнение по поводу творчества друзей по журналу, конечно, кого-нибудь интересует:-))) только не думаю, что с этим мнением народ согласен в большинстве случаев:-))) я действительно всеядна, то есть предпочтения «моё-не моё» тонут в остальных впечатлениях: прежде всего мастерство чувствования, мастерство передачи этого чувствования, а потом уже выбор эстетики...  

Бах и Шопен – две разные птицы, разве можно сказать, кто их них хуже:-))))) назову имена, что называется, поэтически незыблемые: 1)Куняев – за два года не разочаровал ни в чём; 2)Листиков; 3)Поляк Пучковский (ведь вон какие разные, да?). Незыблемо любимый человек один – Антик:-)) (и стихи хорошо пишет, к тому же!!!)  

Очень хороши вновь прибывшие: Батькович, Юрий Юрченко, Кольт опять же... какие лимерики написал Марк Меламед – это ж прелесть что такое! Да всех люблю. Сильна дамская половина: Юкка, Челеста, Алёна Сократова, Арифис, хозяйка наша, конечно же:))) и ещё можно долго перечислять…  

С.: Ну… ну а проза?...  

У.: А вот прозы, если её не пишет Куняев или Кудинов, нет...  

С.: Всё, ухожу в монастырь:)…  

У.:Вот мои мальчики подрастают: Алёша Лоскутов, Владик Пасечник... посмотрим.  

С.: Одна надежда…  

У.:Художники зато замечательные в журнале! Иногда на последние полметра трафика хожу посмотреть... особенно флорентийская мозаика покорила... есть в этих работах настоящая высота... конечно, тут я не специалист, хотя насмотрелась по жизни всего понемножку...  

Я наверняка кого-то из любимейших не назвала... надеюсь, простят... ну всех люблю: 600 закладок, сами заметили...  

С.: Спасибо, Людмила Валентиновна! Традиционных три последних вопроса задавать не буду… Надо же нарушить традицию:)) Всего Вам хорошего!  

У.: Счастья вам!